красные сердечки

      Где учились писать шутки и генерировать мемы, Куроо Тетсуро преподавал и поставил личный рекорд по заёбыванию своего коллектива смешными пикчами в рабочем чате.       Ничего смешного, по ни разу не скромному мнению Яку, в пикчах не было, и не согласен с ним был только Лев, которого рассмешить было легче, чем ребёнка.        Возможно, потому что по уровню развития Лев не особо далеко ушёл от ясельных времён и, скорее всего, до сих пор засыпал с пальцем во рту под светом ночника. Яку это огорчало, Куроо обнадёживало, потому что была хоть какая-то аудитория, способная оценить его талант к юмору по достоинству.       По всё ещё ни разу не скромному мнению Яку, Куроо было нехуй делать.        — Ты, блять, на работе, — Яку сморщил лицо, будто ему провели полоску дерьма под носом, и затянулся сигаретой. Курил он чуть ли не самые противные сигареты в мире: толстые, без капсулы, от которых действительно пасло инсультом, инфарктом, раком и слепотой. Импотенция в ту же топку. — Веди себя нормально, а не как дебил.        — Но я не веду себя как дебил, — Куроо ответил, не отрываясь от телефона.         — У меня для тебя плохие новости, — Яку сделал последнюю затяжку и затушил сигарету о подошву ботинка, выбрасывая окурок в урну. — И вообще, тебе бы поучиться у нашего стажёра.       — У блонди? — Куроо прервался на мгновение, делая вид, будто что-то вспоминает. На самом деле, ему не составило особого труда отыскать среди всех воспоминаний унылую физиономию в очках. — Но он же вообще никакой.       — Он не смеётся надо всяким дерьмом и не засоряет им рабочие чаты, — Яку приторно улыбнулся. — Поэтому задумайся. Всерьёз.       Блонди. Унылая рожа в очках.       А ещё — Тсукишима-душный-хуй-Кей.        Этот вариант Куроо нравился даже больше.       Пацан был младше на два года, но его характер и соответствующее поведение оставляли желать лучшего. Куроо решительно не понимал, почему в этом унылом Тсукишиме души не чаяли и даже ставили кому-то в пример, потому что, будучи стажёром, Куроо стабильно ходил с языком в жопе и никогда никому не отказывал в помощи.        Сравнивать было стрёмно, Куроо согласен, но — но всё равно.        Он был уверен, что, когда Тсукишима демонстративно выключил свой компьютер ровно в шесть часов вечера и прошёл мимо начальства с постным лицом, на следующий день ему сделают, как минимум, выговор, максимум — попрут из компании и оставят без рекомендательного письма.       По крайней мере, так было со многими, кто нарушал фундаментальную корпоративную культуру японского общества.       Но к Тсукишиме даже не подошли. А позже и вовсе похвалили за такой подход к работе и сказали продолжать в том же духе, ведь мы живём в двадцать первом веке, пора задуматься над сменой приоритетов.       Куроо злился, громко стучал пальцами по столу, нервируя Льва и подстрекая Яку к хладнокровному убийству, и не понимал, почему.       Почему Тсукишима такой невыносимый? Почему к нему лояльно начальство? Почему ему всё сходит с рук, пока другие стажёры страдают, выгрызая себе возможность стать частью чего-то большего?       От одного взгляда на беспристрастную физиономию становилось тошно. Сколько бы Куроо ни пытался, не увидел ничего дружелюбного или доброжелательного в недовольном изгибе губ, расслабленном прищуре глаз за стёклами очков, ничего. Сплошной мрак, затяжная депрессия, летальный исход.       Зато Куроо был любимчиком коллектива: смешным и харизматичным парнем, которого самым первым зазывали на корпоративы, посидеть в баре или порвать глотку в караоке. Хотя бы так Куроо чувствовал себя лучше и выигрышнее на фоне невдохновлённого офисного планктона, брови которого были такими светлыми, что терялись в хмурых складках на лбу.       «Задумайся. Всерьёз»       Господи, если Яку был в таком восторге от Тсукишимы, то встречался бы с ним и пускал себе слюни дальше, какого чёрта?       Что-то Куроо ни разу не замечал, чтобы Тсукишима перерабатывал, задерживаясь до девяти, а то и десяти часов вечера, пил чертовски много алкоголя, чтобы выказать уважение начальству, и жертвовал своим обедом, лишь бы закончить горящую задачу и никого не подвести.       Психолог бы сказал Куроо, что тот и думает как мудак, и ведёт себя как мудак.       Потому что адекватные люди, Тетсуро, поступают во благо, а не во вред себе.       Ты же позволяешь себе быть тряпкой, обесцениваешь свой труд и пытаешься вызвать к себе любовь посредством того, что не бережёшь себя, отчаянно нуждаясь в том, чтобы тебя погладили по голове и сказали, что ты молодец, ведь уважать и ценить мы можем только за какие-то заслуги, а не потому что ты — это ты…       И наше время подошло к концу, прошу прощения. Оплата за сеанс всё та же.       После того разговора с Яку прошла неделя, затем ещё одна, и тогда Лев начал хныкать, что ему скучно. Яку, как настоящий руководитель, улыбаясь стервятником, предложил ему месячную командировку в самом жопно-мирном филиале и, не скрывая наслаждения, выслушал увлекательный рассказ Льва, что тот, на самом деле, очень любит их компанию и что ему совсем не скучно, ни разу, нисколько.       Куроо же действительно было скучно.       Он продолжал работать допоздна, выгорать, вставать утром с желанием повеситься на галстуке, ругался на контактные линзы, на покрасневшие белки и лопнувшие капилляры, но что было неизменным — это стабильно генерировать приколы и радовать ими коллег в рабочем чате.       Понимаете ли, это своего рода традиция: ставить красные сердечки под мемами про выгорание, суицид и работу. Выгорание, вызвавшее суицид. На работе. Та-да.       Но коллегам доставалось всё самое лучшее: мемы с котиками, постирония, метаирония, самые тупые анекдоты (от тупости которых и становилось смешно), скриншоты с выступлений зарубежных комиков и вырвиглазные картинки с дельфинами и пожеланиями доброго утра и хорошего продуктивного дня.       Потому что Куроо, во-первых, классный, во-вторых, любит своих коллег, в-третьих, на его похоронах должны говорить только хорошее. Да, в такой последовательности и никак иначе.       Тсукишима здоровался редко, обедал в одиночестве, всё время сидел в наушниках, причём сидел с такой прямой спиной, что Куроо сомневался в том, что он вообще человек, а не какой-нибудь робот.       Нормальные люди сутулятся, отвлекаются на разговоры, пьют кофе (а не, блять, воду с семенами чиа), обсуждают начальство за сигаретой и жалуются на заработную плату, потому что налоги становятся всё больше, инфляция растёт, а минимальная ставка до смешного убивает какое-либо желание и работать, и жить в целом.        — Ты меня та-а-ак бесишь, — однажды с улыбкой сообщил Куроо, когда они пересеклись возле автоматов с напитками. Тсукишима с равнодушным выражением лица ждал, пока ему упадёт бутылка воды без газа, и даже бровью не повёл, когда Куроо сказал то, что сказал. — Ты в курсе, что бесишь половину коллектива своей невозмутимостью, да?       — У вас что, нет работы или других полезных занятий, если вы выбираете доставать обычного стажёра своими не очень умными вопросами? — Тсукишима сухо улыбнулся, забирая свою покупку. — По-моему, как раз вас недолюбливают, но вы в упор этого не замечаете.       — Исключено, я всем нравлюсь, — усмехнулся Куроо, хотя внутри что-то больно кольнуло. — И вообще, ты даже не умеешь улыбаться. Почему ты не улыбаешься?       — Смотря на вас, мне хочется лишь посочувствовать, но никак не улыбнуться, — и это было последнее, что Тсукишима сказал, прежде чем ушёл.       Куроо проводил его спину долгим взглядом, после чего раздражённо пнул автомат. Банка колы застряла между стеклом и железной спиралью, отказываясь падать вниз, и Куроо устало врезался лбом в холодное стекло.       Ему был необходим отпуск.       И чтобы Тсукишиму Кея досрочно попёрли с работы. В профилактических целях.       *       Спустя ещё месяц Тсукишима впервые ушёл на больничный. Просто поставил начальство перед фактом и не вышел в офис, добавив в копию деловых писем весь отдел и отключив рабочий телефон.       Куроо отреагировал… никак. После того короткого разговора возле автоматов с напитками он ни разу не подошёл к Тсукишиме и какие-либо вопросы пересылал либо по почте, либо передавал через Яку. Да, он поступал как ребёнок, у которого отобрали конфету, да, стоило быть выше этого, но, простите, Куроо был, ого, обычным человеком, способным обижаться или испытывать к кому-то неприязнь.       Перед сном он прокручивал слова Тсукишимы, утопая в оправданиях, и пытался… ответить иначе, пусть и самому себе.       Психолог посоветовал ему практику со стулом, и, в конечном итоге, у Куроо стало на один стул в квартире меньше. Арендодателю ещё предстояло об этом узнать.       — Сходи к нему, отнеси вот это, — Яку достал сигарету из полупустой пачки и сунул за ухо, хлопая по карманам в поисках зажигалки. Куроо посмотрел на него, как на душевнобольного. «К кому? К апостолу Пётру прямиком в Иерусалим? К Папе Римскому? Что — вот это? Свою честь? Анальную девственность? Душу?».       — Ты же понимаешь, что я не читаю мысли?       — А иногда было бы полезно, — Яку цокнул и кивнул на пластмассовую папку. — Вот это. Тсукишиме. Ты ближе всех к нему живёшь.        — А вариант с курьерской доставкой ты не рассматриваешь из вредности?       — Из целесообразности. Тратить на тебя деньги ещё, — Яку хмыкнул. — Да брось. Вы повздорили, я понял. Ты его терпеть не можешь. А он не может терпеть, когда к нему лезут. Вы друг друга стоите. Просто отвезёшь документы после работы. Я не заставляю тебя с ним дружить.       — Как минимум, ты хочешь, чтобы я вёл себя также невыносимо, как он, — Куроо скучающе пододвинул к себе папку и пролистал её без особого интереса.        — Я не буду нянчиться с тобой и твоей тонкой душевной организацией, — его ощутимо хлопнули по спине, и Куроо поморщился, но ничего не ответил. — Я тебя знаю ещё со старшей школы. Знаю, что ты пашешь больше всех. Знаю, что ты не любишь таких снобов. Но, будучи руководителем, я не могу относиться предвзято к сотрудникам, тем более стажёрам, только потому, что тебе они не нравятся. Ты взрослый мужик, так что поработай над своими эмоциями, сходи с девчонкой на свидание, расслабься… Лев, ты идёшь со мной.       Куроо криво улыбнулся своему отражению, когда отошёл в уборную сполоснуть лицо холодной водой.        Пусть Яку и не был высококвалифицированным психологом с многолетним стажем, но вправлял мозги получше того специалиста с красным дипломом, к которому Куроо ходил пару раз в месяц за огромные деньги.        В конце концов, он никогда не недооценивал Куроо. Просто выражал беспокойство и проявлял заботу по-своему. И это было в разы приятнее и надёжнее, чем по несколько раз за сессию слушать про детские травмы, контролирующую мать и бесхребетного отца.       К Тсукишиме он собирался неохотно, специально оттягивая время и оправдывая это высокими ценами на такси. Цены на такси действительно были сумасшедшими, но усталость окутывала с ног до головы, а дьявол на плече соблазнительно нашептывал о комфортном сидении и работающем в салоне кондиционере.       Когда он выходил наружу перед новеньким жилым комплексом, расправляя складки на костюме, то считал про себя до десяти, чтобы не выглядеть слишком уж нервным, уставшим и злым. Но и эта практика с перечислением цифр тоже не работала. Устарела лет так на десять, а то и двадцать.       Тсукишима открыл ему не сразу, но когда раздался заветный щелчок в замке, Куроо приготовился швырнуть ему в постное лицо пластмассовую папку и припустить к лифту, чтобы не иметь соблазна вступить в неприятную словесную баталию.       — Вас что, совесть замучила? — послышалось вместо приветствия.       Вопреки своим желаниям, Куроо ничего в него не бросил. Голос у Тсукишимы был до смешного сиплым, гундосым, и выглядел он, что удивительно, как нормальный человек: растрёпанный, раскрасневшийся из-за температуры, ссутулившийся. И самую малость — недовольный.       — А ты, оказывается, не робот. Я зайду? Спасибо.       И Куроо бесцеремонно затолкал Тсукишиму вглубь квартиры, закрывая за собой дверь и разуваясь. Пока стажёр от такой наглости приходил в себя, открывая и закрывая рот как рыба, выброшенная на берег, Куроо снял с себя пиджак, разминая плечи, и всучил папку прямо в руки Тсукишимы со словами: «Презент от Яку».       — Ты что, лечишься только жаропонижающими?       Когда Тсукишима прошёл следом за Куроо на кухню, всё ещё пытаясь осмыслить произошедшее, Куроо уже выбирал себе капсулу для кофемашины и параллельно изучал лекарства, разбросанные по столешнице.       — Это обычная простуда, — Тсукишима хмуро свёл брови над переносицей и уселся за стол. Внимательно просмотрел документы, лежавшие в папке, и выдохнул чуть обречённее, чем стоило бы. Затем поднял взгляд на молчаливого Куроо. — Ну, что?       — Обычная простуда, из-за которой ты поставил всех в копию и отключил рабочий телефон?       — Мне же нужно восстановиться. Без работы. В любом трудовом договоре можете ознакомиться с пунктом про предоставление сотруднику больничного при плохом самочувствии. Я по закону не обязан работать, когда мне плохо.       — Откуда же вы такие приходите? — усмехнулся Куроо. Вопрос получился риторическим, поэтому Тсукишима ничего не ответил, неопределённо пожав плечами. — Из Токийского?       — Вы же видели мой профайл.       — Какой ты противный, кошмар.        В тот вечер Куроо ушёл от Тсукишимы поздно, но не чувствовал той усталости, которую испытывал перед тем, как переступить порог квартиры. Из головы почти сразу улетучились негативные мысли после неудачного разговора, стоило раздражающе идеальному образу разбиться о реальность.       На следующий день Яку смотрел на него с подозрительным прищуром, будто Куроо был преступником, сбежавшим из тюрьмы и заполонившим информационно-новостные порталы провокационными заголовками, но ничего противозаконного, кроме «побесить простуженного Тсукишиму Кея», он не совершал и готов был поклясться мамой.       (Которая чересчур контролировала, потому что отец был бесхребетным, но зато смешно шутил).       (Куроо в него пошёл, к слову).       И если бы Куроо сказали, что однажды Тсукишима, не подавая особого вида, поставит красное сердечко под очередной ни-разу-не-смешной картинкой с пожеланиями доброго утра коллегам в рабочем чате, то Куроо бы засомневался в себе, своём психологическом состоянии и адекватном восприятии реальности.       Но Тсукишима действительно отреагировал. Молча, показательно.       С тех пор они начали общаться.       Куроо шутил, что назло Яку.       «Ведь ты хотел, чтобы я поучился чему-то полезному у нашего стажёра. В конце концов, кто кого научил? Так ещё и ценить прекрасное, а?»       *       — Вы что, реально никогда не повторяетесь? — как-то спросил Тсукишима, когда Куроо искал новые вырвиглазные картинки про продуктивное времяпрепровождение на работе. — Ну, в смысле…        — Да, — Куроо важно кивнул и поднял указательный палец вверх. — Видишь ли, у нас сейчас такая молодёжь, которую важно чем-то… нет, по-другому. Нужно всё время удерживать внимание. Вот если я буду отправлять одни и те же пикчи, ты, например, к ним привыкнешь, тебе это наскучит, станет чем-то супер ожидаемым, и ты перестанешь заходить в чат совсем. И, скорее всего, пропустишь какую-то важную информацию…       — Всю важную информацию я получаю на почту.       — …и поэтому необходимо вносить разнообразие, — проигнорировав, закончил Куроо. — Вот, знаешь, у нас есть коллега, который постоянно недоволен. Из-за того, что у него никогда не меняется ни выражение лица, ни варианты ответов, ни поведение в целом, к нему давно все привыкли и уже внимание не обращают…       — Я тоже не особо меняюсь в выражении лица.       — Да ты отдельный фрукт.       — Не понял, — Тсукишима поправил очки средним и указательным пальцами, выразительно посмотрев на Куроо.       — Всё ты понял. И понял, что я имел в виду. Так, ты меня отвлёк от важного занятия…       Вечно недовольного коллегу величали Дайшо Сугуру, и Куроо, к большому сожалению, был знаком с его протокольной мордой со старшей школы.       И если то же знакомство с Яку было, несмотря на некоторые нюансы, более приятным, то с Дайшо ничего, кроме желания застрелиться, Куроо не испытывал. Он бесконечно сочувствовал тому стажёру, которого приставили к Дайшо на добрые пару месяцев, и бесконечно уважал его, узнав, что тот не только выдержал стажировку, но ещё и получил место в компании.       Коноха Акинори удивил чуть ли не всех, даже самого Дайшо.       И вообще, стажёры взяли моду удивлять среднестатистических сотрудников. Куроо был готов подавать аппеляцию.       Потому что Тсукишима Кей слишком уж быстро избавился от статуса душного хера.       Нет, он всё ещё был душным хером, но Куроо заметил за собой, что его собственные интонации стали мягче, а неприязненные треволнения отступили, освобождая место чему-то новому, ранее неизученному, непривычному, но не менее волнительному.       До боли.       До зуда.       До неловкого румянца.       *       — Эй, Тсукки, — Куроо похлопал Тсукишиму по плечу, но тот ничего не ответил. — Ты притворяешься, что не слышишь меня? Ты же в курсе, что сейчас не в наушниках?       Но ответа всё равно не последовало.       Девушка, сидевшая рядом с Тсукишимой, осторожно приложила палец к своим губам. Ага. Он спал.       Сама девушка была очень симпатичной, миниатюрной, женственной. И такая бы, с большей вероятностью, понравилась кому-то вроде Тсукишимы. Она бы выглядела на фоне него ещё меньше, её ладонь бы аккуратно смотрелась в более крупной — с длинными пальцами, красивыми лунками на ногтях и редкими заусенцами.        Куроо, ухмыльнувшись, откинулся на спинку сидения.        В привычку вошло и то, что они даже домой возвращались вместе. Яку одобрительно хмыкал: «Наконец-то я не буду видеть твою рожу после шести».       Куроо и сам был не против: несмотря на то, что он любил свою работу, переработки зачастую отражались не только на физическом, но и на ментальном состоянии. В любом случае, настоящим рекордсменом по переработкам был Яку, про которого любили лишний раз пошутить. «Работа — второй дом». Яку такие шутки ненавидел ещё больше, чем мемы в исполнении Куроо.       Тсукишима не изменял себе в отказе от переработок, и Куроо лишь со временем понял, почему.       Из-за того, что они жили в паре кварталов друг от друга, дорога домой была не такой скучной и обречённой. Но, пожалуй, за всё время, которое они проводили вместе, Тсукишима ни разу не засыпал… в общественном транспорте. И Куроо, честно говоря, был удивлён.       Он сверлил взглядом светлый затылок и думал, что Тсукишима сто процентов покрылся бы мурашками, если бы Куроо неосторожно выдохнул ему в изгиб шеи. «И покраснел бы», Куроо важно кивнул самому себе. Тсукишима смущался редко, и зачастую красными становились либо уши, либо… шея.       Куроо облокотился о стекло, прикрыв глаза. Воображение совсем разыгралось, не порядок. Стоило прислушаться к совету Яку и сходить на свидание с какой-нибудь классной девчонкой. Наконец-то обновить свою анкету на сайте знакомств, потому что в последний раз он оставил незамысловатую подпись о продаже гаража, подумав, что это остроумно. Сделать хоть что-то со своей личной жизнью, в конце концов, потому что в последний раз Куроо держался с кем-то за руку ещё в университете.       Вы не подумайте ничего такого, но Куроо не особо разбирался в отношениях и в том, как они должны были работать.       Ему часто признавались в чувствах в средней школе, в старшей — сбавили обороты, потому что он был погружён в волейбольную деятельность и экзамены, в университете ему приспичило стать любимчиком преподавателей, чтобы закрывать сессию автоматом, и он банально не мог сосредоточиться на амурных делах.        Пару раз он знакомился с кем-то на мероприятиях от университета, на приветственных вечеринках всегда был в центре внимания, а в баре ему было достаточно выпить баночку пива, чтобы рядом появилась ещё одна — вместе с симпатичной девчонкой.       Просто… всё не то. Не то время, не то место, не та атмосфера. «Не те мозги», заботливо подсказал Яку своим невозможно противным голосом учителя. Его образ вообще часто возникал в голове, выступая то ли голосом разума, то ли назойливой мухой, против которой не работали липкие ленты.       Куроо выдохнул, возвращаясь в реальность. Они подъезжали к нужной остановке, поэтому он наклонился вперёд, чтобы повторно постучать ладонью по плечу.       — Спящая красавица, мы выходим скоро.       Девушка рядом с Тсукишимой покрылась румянцем и уткнулась в телефон.        Куроо закусил губу, сдерживая улыбку.       Он не планировал, конечно, но почему-то мысль о том, что девушка проявляла очевидную симпатию по отношению к Тсукишиме, ещё и спящему, ни разу не знакомому, невероятно злила.        Тсукишима зашевелился и рассеянно повернулся к Куроо, в то время как девушка всё ещё стыдилась поднять взгляд.       — Давай, просыпайся, — Куроо ласково улыбнулся.       — Вы и звучите, и выглядите как старый извращенец, — выдохнул Тсукишима.       — А ты ворчишь как старая бабка. По-моему, мы идеально друг другу подходим.       Девушка окончательно вспыхнула. Куроо бросил быстрый взгляд на неё, и на секунду ему показалось, что даже пар повалил от макушки: она подскочила со своего сидения, почему-то поклонилась им и поспешила к выходу, не оборачиваясь.       Куроо переглянулся с Тсукишимой и, состроив самое невинное выражение лица, пожал плечами.       — Может, у неё что-то случилось…        Тсукишима хмыкнул и поднялся на ноги.       — Полагаю, вы случились.       *       — М? — Яку выглядел плохо. И когда Куроо оценивал его состояние как «плохо» — это значило, что Яку устал от жизни до такой степени, что становилось страшно.       Куроо слышал, что Яку готовился к защите стратегии вместе со Львом, но, судя по залёгшим под глазами теням и осунувшемуся лицу, часть, которую выполнял Лев, подверглась суровым правкам. Которые Яку самостоятельно и вносил. Святой человек.       — Ну? — раздражённо повторил Яку, привлекая к себе внимание, и Куроо неловко почесал затылок. — Чё ты шепчешься? Тебе нужна девчонка? Я тебе кто — Афродита, блять? Наколдую любовь?       — Ну…        — Без «ну». Нужна компания на вечер — позови Тсу…       С выразительным «тш-ш-ш!» и указательным пальцем, прижатым к губам, Куроо навис над Яку стервятником. Тот не впечатлился и вернулся к работе.       [руководитель яку руководит]:       «как хочешь»

      [клоун]:

«В смысле — как хочу? Я спросил про девчонку. Причём здесь Тсукишима?»

      [руководитель яку руководит]:       «разве он тебе не нравится?»

[клоун]:

«Нет»

      [руководитель яку руководит]:       «пиздишь»       Куроо заскрипел зубами и вышел из чата, бездумно переключая вкладки, лишь бы прогнать неловкость и резкую волну смущения.       Какого хрена Яку был таким проницательным засранцем?       Ему стоило идти на «Битву экстрасенсов», а не устраиваться в их компанию, ещё и на должность руководителя отдела. Куроо так и подмывало пошутить, что Яку бы отлично сыграл карманным талисманом на лотерейных мероприятиях, но передумал озвучивать вслух.       В любом случае, удача с ним была бы гарантирована.       Потому что он был чертовски прав.       «Ну, да. Да, мне он нравится», Куроо задумчиво покрутил между пальцами сигарету. Он редко курил, обычно за компанию и когда пил, но сейчас хотелось собраться и привести хаотичные мысли в порядок.        Вообще, строить отношения с коллегой — это то ещё дерьмо. Куроо слышал, что после расставания обязательно кто-то да увольнялся, или мешал рабочему процессу бесконечными выяснениями отношений.       Увольняться ему не хотелось, выяснять отношения — тоже. И да, он никогда не считал себя ни оптимистом, ни пессимистом. Он был сраным реалистом и всегда начинал с возможного развития событий.        Всё же… дружить было проще, притворяться другом — тяжело, пиздец тяжело, но безопасно.       Если бы Куроо признался, так, за делом, мимоходом, неосторожно проронил в разговоре или выставил за шутку, Тсукишима бы послал его? Или не поверил бы? Перевёлся в другой отдел? Отнёс заявление в полицию за домогательства на работе?       Он периодически смотрел, как Тсукишима постепенно сближался и с другими коллегами, и чувствовал себя немного неуютно. Куроо не сказал бы, что ревновал его, но внутри что-то неприятно скребло.        «Неужели ты забыл, кто первым проявил к тебе неподдельный интерес и был с тобой максимально честен?»       Куроо грыз ногти, ловя себя на мысли, что всё чаще забывал скидывать привычные смешные картинки в групповой чат. Не то чтобы другие сильно об этом беспокоились (ну, за исключением Льва), но для Яку это был определённый звоночек.       [руководитель яку руководит]:       «всё в порядке? ты не ведёшь себя, как дебил. это подозрительно»       [руководитель яку руководит]:       «ты что… уволиться хочешь?»       [руководитель яку руководит]:       «я не подпишу тебе ничего»       О, Куроо бы уволился, лишь бы глаза себе не мозолить тем, как Тсукишима любезничает с другими, это правда. И, скорее всего, если бы Куроо не оставил свои ключи от дома в офисе, если бы они не пришли хоть к чему-то, так бы и произошло — в самых хреновых традициях разбитого сердца и безнадёжно просранных дедлайнов.       — Я останусь у тебя?       Тсукишима ничего не ответил. Но Куроо и не нуждался в ответе, потому что случилось самое главное — ему не сказали «нет».       Пока они поднимались на лифте, Куроо вспомнил первый визит к «невыносимому стажёру» и даже позабавился со своей реакции. Швырнуть папку в лицо и убежать? Трижды «ха», дважды «дебил», единожды — «походу, влюбился».       И если тогда Тсукишима впервые открылся ему как обычный человек, показал неподдельные эмоции и очаровательную небрежность, то сейчас Куроо поднимался с мыслью, что Тсукишима его прогонит. Даже несмотря на оставленные ключи. Даже не глядя на время — будет это поздний вечер или глубокая ночь.       — Я думаю, что…       — Вы хотите последовать совету Яку-сана и позвать меня на «свидание»?       И это прозвучало как шутка. И Тсукишима выглядел так, будто просто шутил, чтобы убрать напряжение, разрядить обстановку, сделать что угодно, чтобы не видеть Куроо непривычно тихим и задумчивым.       — Может, и хочу, — он ответил ему неловкой улыбкой. — Вдруг ты мне реально нравишься, м? Потерял аппетит и сон — настолько сильно.       — Вы осторожнее, — Тсукишима посмеялся, пропуская Куроо в квартиру первым, — а то вдруг я тоже начну отвечать таким образом?       — И мы разыграем очаровательную любовную сцену! — Куроо мечтательно закатил глаза.        Свет так и не включили.        Тсукишима снял очки и обхватил большим и указательным пальцами переносицу, несильно сжимая. Затем поднял взгляд на Куроо и негромко попросил:       — Перестаньте.       — Что? — Куроо застыл.       — Я и так не знаю, что к вам чувствую, так что перестаньте так шутить.       Внутри что-то сломалось, закоротило, заполонило дымом, а потом заработало с двойной силой, потому что вовремя нажали на кнопку, вызвали мастеров, исправили ситуацию на пять с плюсом. Это отразилось на лице красными пятнами, на кончиках пальцев — неконтролируемой дрожью, и Куроо нервно улыбнулся, думая, что ослышался.       — Не знаешь, что чувствуешь? — Тсукишима упрямо молчал. — Может, я помогу тебе разобраться? Мне тоже будет полезно понять.       — Подождите… что?       Куроо выдохнул, чувствуя облегчение. Большое облегчение. Господи, он не собирался впадать в какой-нибудь максимализм и преувеличивать свои чувства, но это облегчение было невозможно сравнить даже с тем, что он почувствовал, когда его всё же приняли на работу. А особых целей у него никогда и не было — только бы состояться как человек и получить одобрение от мамы.       Тсукишима смущённо почесал пальцем щёку и кивнул в сторону гостиной.       В тот вечер они много разговаривали, смеялись со своего поведения по отношению друг к другу, Куроо устроил целое стендап-шоу с пародиями недовольного лица Тсукишимы, а Тсукишима, в свою очередь, показал свою галерею в телефоне с сохранёнными мемами в исполнении Куроо, признавшись, что, если бы он слишком явно реагировал, это было бы подозрительно.       Между ними ничего не случилось, кроме неуверенных поцелуев, но даже от таких невинных воспоминаний становилось до смешного неловко, будто они какие-то подростки. Яку прямо им указал на это и выразительно закатил глаза. Лев непонимающе смотрел на них и ныл, что ему снова ничего не объясняют.       Традиция присылать смешные картинки в рабочие чаты осталась неизменной. Единственным дополнением стали стабильные красные сердечки. Без опозданий. Без выходных. Строго по расписанию.