Protocol of a Teenage War

— Что значит “не появился сегодня на уроке литературы”, Джеймс? На последнем (всё-таки) этаже здания всё в том же “Риджентс-Парке”, под теми же не рассеивающимися с годами свинцовыми тучами Лондона, что-то с силой ударилось об стол, заглушив конец истерично выпущенной в стеклянное пространство кабинета фразы. Это всего лишь постаревшая на десяток лет, но все такая же великолепная Диана Тавернер, вцепившись тонкими изящными пальцами во все такие же идеально уложенные в аккуратную прическу мелированные (дабы скрыть седину), слегка поредевшие волосы, с силой ударила ладонью по добротному дубовому столу, шумно втянув воздух через нос. Грохот, за повторением данного спектакля минимум раз в неделю не обративший на себя никакого внимания работающей за стеклянными стенами общественности, гримасой недовольства и несправедливости отразился на миловидном личике напротив. Диана захотела закурить. И выпить. И, бросив быстрый взгляд на наручные часы, она, не препятствуя собственным желаниям, потянулась к карману висящего рядом пальто, нащупывая в кармане аккуратную зажигалку и почти закончившуюся пачку легких сигарет. Пусть на часах было 9:34. Утра понедельника. Она щелкнула зажигалкой, прикрыв огонек давно трясущейся от нервов ладонью, и прикурила, не сильно втягивая дым в лёгкие, оставив след от помады на фильтре. Просто ей вдруг отчетливо показалось, что с того момента, как Джеймсу стукнуло 12, небесная канцелярия не посылала ей ничего, кроме пиздеца, рассчитанного жизни на три, а выданного единовременно. — Ещё одна такая выходка, и я отправлю тебя в пансионат или в монастырь, Джеймс! А, если повезёт, сразу в военную академию! Со всем присущим статусу матери драматизмом и давящим авторитетом, на грани начинающейся типично “мамской” истерики выкрикнула Диана и, ещё раз ударив ладонью по столу, повалилась в стоящее неподалеку кресло, зарываясь лицом в собственные ладони и делая первую нормальную затяжку. За последний месяц директор Джеймса звонила ей уже двенадцать раз, а ведь календарь показывал лишь десятое число. Сегодня Джеймс не появился на литературе (потому что ушел на репетицию хора). Вчера опоздал на физкультуру на три минуты (потому что всю перемену разговаривал с учительницей по английскому, которой срочно понадобилось, чтобы он написал сочинение на осенний конкурс). На день просрочил свой научный проект по биологии (потому что узнал о нем в ночь перед сдачей, так как отсутствовал в школе из-за соревнований по гребле). Пропустил два занятия в музыкальной школе (по причине поднявшейся температуры и больного горла, но разве же Диана слушала его). И в довершение ко всему подрался с чёртовым Ривером Картрайтом. Всё это успел натворить Джеймс. Джеймс Уэбб. Фамилией не выдающий никакого родства с обитательницей этого кабинета, но выдающий его еженедельными визитами в этот самый кабинет с понурым видом и поникшим станом на очередной разбор полетов. Тот самый семнадцатилетний, уже не такой блондинистый и уже не миловидный, а откровенно красивый и привлекательный молодой человек, что сейчас, ковыряя ремешок дорогих часов, подаренных матерью на очередной день рождения, и смотря себе под ноги, спустя столько лет тихонько стоял в углу, всё ещё стараясь походить больше на предмет мебели, чем на очередную мамину проблему. Вот только… Да, Джеймс Уэбб не был идеальным ребенком. Ни в этот понедельник. Ни в один другой. // — И что же мы с тобой будем делать с тем, что директриса продолжает требовать, чтобы ты явился в школу? Ровно тремя этажами ниже беззвучно льющей горькие слезы неидеального материнства на всё то же пыльное ковровое покрытие своего кабинета, в кабинете совсем ничуть не меньше, Джексон Лэм, мужчина уже шестого десятка, в очках, с на две трети седыми волосами, свисающими до плеч, и животом, который теперь уже не мог прикрыть ни один висящий в шкафу кардиган, прикрыл за собой разбухшую от постоянной влажности и пожелтевшую от табачного дым, когда-то добротную деревянную дверь. И, приложив палец к губам, изображая задумчивость, уставился куда-то в стену, поверх давно поредевшего запылившегося рядка рамок с выцветшими грамотами за заслуги, о которых никто уж давно и не вспоминал. Да, чертовски наинеприятнейшая ситуация приключилась лет пять назад с Джексоном Лэмом. Когда его маленький конопатый мальчуган с разбитыми вечно коленками и копной рыжих волос, любящий “Лего”, машинки и доставать отца, питающийся исключительно макаронами и “Кока-Колой” и считающий Джексона самым крутым супергероем в мире, превратился вдруг в огромного вонючего потного амбала с сорок вторым размером ноги и блядским пушком на лице. И, возможно, кто-то из окружающих, возможно, и не один раз, предупреждал Джексона о том, что это обязательно случится в самом скором времени, вот только он совсем отказался в это верить. А Ривер, грязной нахальной тушкой развалившийся теперь в отцовском кабинете с закинутыми на стол ногами, почему-то ради отца не захотел пойти по пути “Питера Пена” и остаться навсегда милым маленьким мальчуганом. И именно поэтому теперь, сжимая в руках собственные редеющие волосы и шевеля седыми усами, Лэм, бубня себе что-то под нос, стратегически пытался найти очередную отмазку для директрисы Ривера. Пока тот самый Ривер, возмужавший и раскачавшийся, всё ещё конопатый и всё ещё рыжий, с такими же, как в детстве, голубыми глазами и блядской плешивой бородкой (уже мужчина, а не мальчик), покусывая кончик сигареты и рассматривая сообщение от очередной местной красотки в своём телефоне, расплывался в довольной улыбке, прокручивая в голове великолепный план сегодняшнего свидания в её постели. Да, Ривер Картрайт не сильно доставлял проблем отцу. Ни под его присмотром. Ни без него. // — Что, мамочка уже отшлепала тебя, малыш Джеймс? Послышалось где-то над ухом с лёгкой хрипотцой в голосе и так вкрадчиво, что теперь уже Джеймс, несдержанно пискнув от неожиданности в тишине одного из многочисленных безлюдных коридоров “Конторы”, вздрогнул и, резко обернувшись, машинально попятился к стене, вжимая голову в плечи. Отец всё ещё иногда напоминал Риверу, что нужно быть аккуратнее и осмотрительнее, и не выпадать из реальности, считая ворон, когда производишь слежку за объектом, и, справедливости ради, теперь Ривер: А) действительно за кем-то следил (причем постоянно и только за одним объектом) Б) и действительно больше не отвлекался во время слежки И именно поэтому теперь Джеймс, растерявший на уроках хора и фортепиано все свои шпионские умения и посадивший слух тревожно роящимися в голове мыслями, отвлекающими от всего мирского, сам был застигнут врасплох на том самом месте в том самом коридоре, где они последний раз встречались лет десять назад. А Ривер, всё ещё театрально раздувающий в чужих глазах собственное придуманное величие и статусность, возвышался над ним, так по-детски хвастливо задрав нос к потолку и удовлетворенно скалясь. — Не больше, чем тебя. Но, должно быть, в отличие от меня, ты тащишься, когда папочка шлёпает тебя? Правда, Ривер? До побелевших костяшек вцепившись тонкими пальцами в натянутый поперек груди кожаный ремень школьной сумки и подняв на Ривера огромные, как у оленёнка, на несколько секунд полные животного страха глаза, фыркнул в ответ на чужую реплику Джеймс и, взяв себя в руки, выпрямился, расправляя плечи и стараясь казаться больше и внушительнее. Ему было семнадцать, и за эти десять лет его блондинистые, почти белоснежные волосы слегка пожелтели, превратившись в золотые пряди, но он всё также венчал ими теперь исхудавшее, заострившееся в материнских чертах лицо, ровным пробором разделяя их на две неравные части и щедро сдабривая гелем. Белый пушистые ресницы, все еще трепещущие от шумного дыхания через все такой же аккуратный, ещё более заострившийся на кончике нос, веером обрамляли все те же огромные, внимательно смотрящие на Ривера глаза, вот только теперь под ними недосыпом и усталостью от чрезмерных нагрузок залегли темные круги. Он был одет во всё ту же рубашку цвета шампанского и шерстяной пиджак, красиво сидящий на его окрепших юношеских плечах, но теперь его розовеющие коленки на длинных, почти модельных ногах, скрывали под стать пиджаку шерстяные брюки, идеально отглаженные по всем стрелкам. Его кожаные туфли с острыми носами блестели в свете флуоресцентных ламп, поскрипывая подошвой от неловкого перекатывания с пятки на носок их хозяина, а шею тугим узлом венчал изумрудного цвета галстук, подобранный под носки (или наоборот). И при одном только взгляде на него Риверу отчего-то тут же стало ужасно стыдно. Рядом с таким идеальным Джеймсом, его драные, грязные от дорожной пыли и машинного масла джинсы вдруг показались ему невообразимо неуместными, застиранная футболка с “черепашками-ниндзя” — дурацкой и детской, мотоциклетная куртка — старой и выцветшей, а кроссовки с огромной дырой у мизинца — просто позорными. — Ещё одно слово, и вырванными патлами ты не отделаешься, Уэбб. Тряхнув головой, отгоняя от себя странное наваждение чужого образа, процедил Ривер и, разом сжав кулаки и зубы, резко шагнул еще ближе к Джеймсу, оставляя между ними сантиметров пять растущего в геометрической прогрессии напряжения. Ривер всё ещё был выше Джеймса на полторы головы и при большом желании мог за пару секунд скрутить Уэбба в бараний рог одним ловким движением так, что тот не успел бы и пискнуть. Вот только у Джеймса тоже были свои приемы в этой своеобразной войне. — Смотри, чтобы потом очередной подружке на одну ночь снова не пришлось замазывать своим тональником еще один синяк на твоём прекрасном личике. Уперевшись ладонями в чужую грудь и закатив глаза к потолку, как всегда делала мать, выслушивая очередное оправдание Джеймса по поводу драк и пропусков, клацнул зубами над чужим ухом Уэбб, и, оттолкнув Ривера от себя, размеренным шагом направился в направлении лифтов, не оборачиваясь. Фингал, “заботливо” оставленный Джеймсом под глазом Ривера пару дней назад, снова заныл, будто в подтверждение чужих слов. Ривер расправил онемевшие от сжатия в кулак пальцы и, шумно втянув воздух через забитый нос, резко развернулся на пятках, направляясь в противоположную от Джеймса сторону, к лестницам. И кем это Джеймс себя возомнил?