Возлюбленный Без Определенного Места Жительства

      Сделав по меньшей мере тридцать нажатий на головку парфюма Филиппо Сручинели с запахом ладана и десять на свою рукой через штаны, Россия открыл входную дверь, представая перед миром в этот чудесный воскресный вечер. Обмотав шарф в несколько слоев, он переступил порог дома. Он не искал пассию на одну ночь в шумном центре или на Патриарших прудах, где собирались сливки общества, нет. Путь его лежал в бедные районы, где и скапливалась бездомная, убогая чернь, которую его правительство и вовсе не считало за людей. Он пренасытился страстями обыденными, что раньше, в XVII–XVIII веках, находил на роскошных балах, пиршествах, то простое и милое кокетство, что раньше вызывало восторг и возбуждение от уединения с дамой в пышных платьях на балкончике дворца... Время шло — бывалые удовольствия приелись. Распробовав светскую жизнь, Иван ощутил, как она потеряла вкус, став совершенно пресной; тогда уже приходилось искать тот самый восторг в более смелых вещах. В вульгарности. В грязи. Уже в XIX веке он шлялся по канавам, под мостовой, вылавливал разбухшие трупы проституток из реки, искал сифилисисных, прокуренных, гнойных и, тем не менее, самых искусных старых шлюх с многолетним профессиональным опытом в сфере любви. Да, эти искусницы знали тайны ублажения мужчин, о коих даже не смели думать вчерашние девочки, прошедшие по жёлтому билету. Не глядя под ноги, Иван наступил в глубокий, почерневший сугроб, где давно провалился асфальт, и вымазал в грязи края бежевого пальто. Он громко матернулся, сыпя проклятиями, когда ощутил, как ботинок наполнился черновато-желтым, мокрым и холодным снегом. Бражинский, оттряхнув ботинок, отошел за угол и зажег сигарету. И в этот момент, когда он опустил взгляд, он увидел его… — А личико-то милое… — пробормотал под нос русский, выпуская через ноздри едкий дым дешёвой сигареты. Он ухмыльнулся, приглядев сидячего на земле скрюченного и грязного бомжа. Лицо его, густо заросшее бородой, распухшее от синьки, папиллом и гематом от постоянных районных разборок, поднялось на страну в немом молчании, будто осуждая его за все, что выпало на его долю. Он сгорбился, подогнув под себя ногу, и сидел со скрещенными на груди руками, пытаясь сохранить в теле остатки тепла. Бражинский присел перед ним на корточки и вставил тлеющую сигарету в отверстие из сгнивших зубов, на что мужчина, окутанный в лохмотья, никак не отреагировал, словно даже не понимал, что Иван, как дикий хищник, уже облюбовал свою новую жертву. — А пойдем-ка ко мне… Хоть накормлю тебя, — мужчина заботливо, с теплотой в фиалковых глазах, обернул его своим белоснежным шарфом, — убогого… Бражинский крепко ухватился за бездомного и без особых усилий закинул его к себе на плечо, словно бесхозную вещь. Следом что-то с глухим, тяжелым стуком ударилась оземь, привлекая внимание Ивана. Это было гнилое, полностью ссохшееся, съеденное некрозом тканей черное подобие ноги в валенке, прилипшего к разлагающейся ступне. Упав, она разломилась на части, а в нос ударил запах гнили, открывшийся из расслоения тканей. Даже Ивана, прошедшего через многочисленные войны и повидавшего множество различных половых партнеров, это ужаснуло. — Настрадался, родненький, — сочувственно пролепетал он, целуя безымянного в висок и, шлепнув его по костлявой ляжке, направился к своему дому через весь город. Когда он вернулся, весь в снегу и инее, его встретил верный слуга-прибалт. Эстония, завидев очередную игрушку господина на плече, монотонно вздохнул, закатывая глаза. — Россия, ну это ни в какие ворота уже, что вы домой всякий мусор таскаете? Я не успеваю выкидывать за вами. Глаза России в безумном ужасе округлились, словно Эдуард сказал что-то отвратительное, что-то непотребное, что не вписывалось в картину мира контуженного. Он молчал, грозно смотря на прислужника, пока тот, уже в тысячный раз пожалев о собственной дерзости, тяжело сглотнул, отступая к стенке. — Ну оставляйте, если хотите, Господи прости, мне-то что! — Что это ты делаешь с моими дорогими гостями, Эдик, повтори-ка, — подходя ближе с бездомным на руках, едким шепотом вымолвил Иван. Он взял его за шкирку, открывая от советского ковра босые ноги Эдуарда. — Ты представь, как им холодно там! А, нет, можешь не трудиться, сейчас даже и представлять не придется. Бросив безногого бомжа на пол, от которого комнату заполнил дикий смрад, Иван свободной рукой схватил Эстонию за шкирку, а второй — за край брюк, и вышвырнул его в приоткрытую дверь на улицу, как кота. — Ты не обращай внимания. Не стесняйся, чувствуй себя как дома. Ой, извини, забыл, у тебя же нет дома. Бражинский усадил его за стол подле себя, а сам сел во главе на свое излюбленное место, как истинный хозяин дома. — Литва, пади-ка сюда, — крикнул Иван, подзывая слугу, — явств нам, да побольше. Наготовивший борщей, салатов, шашлыка и голубцов – любимых блюд господина Бражинского, Литва начал выносить тарелки одну за другой, расставляя их непосредственно перед хозяином. Это Иван заметил сразу после второй, но молчал, терпеливо ожидая, когда же Торис удосужит вниманием гостя. Литва же дёргался от каждого шороха, дрожащими руками выкладывая перед Россией набор столовых предметов: вилку, ложку и ножик. И тогда, когда Торис не предложил гостю даже минимума удобств, терпение его лопнуло. — Что это ты нашего гостя не почуешь? Непорядок. — Какого гостя? Это что ли? — спросил недоумевающий Литва, небрежно указывая большим пальцем из-за спины на потупившего взгляд на пустой стол калеку, за что моментально получил сильную затрещину. — А ты не охуел ли, Толик? Это наш гость! Умей свою форточку прикрывать когда надо. — Да вы что? Какой это гость? Это вообще не человек даже! — не успел Толик опомниться, как уже с разлету летел в окно, с которого поддувал холодный зимний воздух. Прибалт приземлился в сугроб, а окно и вовсе захлопнулось. — Ты уж извини за мою прислугу, варежки не закрываются, невоспитанные прибалтийские поросята. Люблю их. Немножко. Он вернулся к еде, заботливо наложив гостю еды на скатерть, покуда не было тарелки. В следующую же минуту Иван остановился от поедания борща. Он элегантно вытер рот шарфом от остатков красного супа, дабы не выглядеть как Сатурн, пожирающий своего сына, с великих полотен Гойи. — Готовят эти пешки так себе, не то что мои сестры, – вздохнул он, – Ох, Оля... Олечка… Моя любимая сестра... Что ж это такое творится-то?! — внезапно воскликнул он, наливая себе целый граненый стакан водки и опрокидывая его залпом, — когда ж это все закончится-то, а?! Почему это происходит с нашей семьей?! Иван пил и пил, заливаясь горькими ностальгическими слезами по мирным временам. Он вскинул голову к потолку и сгорбился над столом, сворачивая тарелку с едой на пол и продолжая пить и плакать еще примерно с час... В отдельные периоды он злился, проклиная запад, и смеялся, напевая "Катюшу". Но водка заканчивалась, и волей-неволей ему пришлось таки вспомнить о госте, что неловко сидел рядом всё это время. Мужчина, совершенно не церемонясь, схватил бомжа за уши, крепко сжимая его голову, будто намеревался проломить череп. Однако он притянул его к себе через стол, начиная страстно и слюняво засывать его обветренные, раздутые от герпеса губы в свой рот. Он долго хозяйничал в нем своим языком, похотливо вылизывая содержимое рта и играясь со сгнившими зубами, так и норовившими вылезти из десен, с неподдатливым сухим языком, покрытым толстым слоем налета. После продолжительного поцелуя Бражинский вобрал в себя амбре и феромоны бездомного, как и он его, – этот обмен означал нечто большее, чем просто слияние. Это была настоящая животная страсть. Упиваясь страстями с незнакомцем, что было его обычным делом, он не заметил мирно стоящего Латвию, уже освободившегося от вылизывания сапог господина. Перевозбужденный и абсолютно бухой Россия метнул на мальчика жаждущий большего взгляд, чем знатно напугал его, ведь приставания со стороны мужчины ему приходилось терпеть на регулярной основе, поскольку контуженный войной Иван постоянно думал, что живет с тремя женщинами. — Раечка, иди поищи нашу очкастую лесбиянку. Мы это чудовище в два смыка уложим с нашим новым другом. Райвис робко кивнул, подозрительно косясь на гостя, и вышмыгнул за дверь. Он оставил ее открытой, ведь найти и позвать Эстонию было делом пары минут. Меж сладкими прелюдиями на кухне, Бражинский учуял холод, из-за которого охлаждалась и его железная клетка на члене. Непорядок. Как при таком морозе он мог похвастаться перед гостем своими внушительными габаритами? Как он и думал, холодный поток шёл со стороны открытой двери. Мысленно пережив тройничок со «страшненькой лесбиянкой», коей он с барского плеча величал Эстонию, Иван совершенно позабыл о том, что все трое прибалтов так и не вернулись с сорокаградусного зимнего мороза. Он закрыл входную дверь на замок, после чего, как ни в чем не бывало, вернулся к бездомному. — Дай-ка мне отнести тебя в опочевальню, как невестку, — подхватив его на руки, расхохотался он.       Спальня России, в которую он принес бомжа через скрипучую лестницу, была завалена различными не принадлежавшими ему куртками, складом детских туфелек и другой чужой обуви, мусором, который он таскал с помоек, и пустыми чекушками водки. Дверью служил старый, кишащий клопами матрас, который он отодвинул, чтобы пройти. Кровать же на таком контрасте, вышитая красным бархатом, была приправлена обилием мягких подушек и лепестками роз, с шелковыми занавесками, отделяющее похотливое царство Морфея от Второго круга Ада. — А вот и моя обитель. Ну, располагайся, любовь моя, ебать тя будем, — бросив бездомного на кровать через прогиб, Иван навис над ним сверху, бесстыдно потираясь об него членом с невинной, детской улыбкой и широко распахнутыми безумными глазами. Он в нетерпении облизывал губы, обильно смачивая их слюной, словно перед ним лежал свеженький Красный Бархат. Он горячим языком провел по черной от грязи коже, обтягивающей худощавую шею и кадык, чувствуя кончиком каждый жесткий колкий волос начинающейся густой бороды, и закончил на усах в остатках уличной грязи. Их он с особым удовольствием посасывал и игриво закручивал пальцами, завивая на гусаркий манер. — Ты напоминаешь мне Сальвадора Дали, мы с ним делили ложе однажды. Заводят меня такие усишки. У Николая II тоже такие были, ох, помню Колянчика, от бутылки было не оттащить. Нас Распутин однажды застукал, вот смеху-то было, лютая хохма, — начал вспоминать Иван лучшие моменты своей жизни, еще на три часа затягивая прелюдия. Он говорил и говорил, обцеловывая бомжа и посасывая его губы, пока кожа бездомного не начала белеть от чистоты. Его рука в то же время шурудила в своих и его штанах, раззодоривая их сексуальное желание. Кран лежал неподвижно. — Такой тихий. Застенчивый попался. Обычно пиздят без умолку, кричат что-то, я им рот закрываю и делаю свое дело, — улыбнулся мужчина, чувствуя, как нечто холодное снимает с него штаны, пока его собственный член разбухал, как труп в озере, упираясь в клетку. Иван смачно харкнул себе в руку и смазал свой собственный анус этой жижей, пробираясь пальцами сквозь слипшиеся от фекалий волосы. Наконец, бомж начал грубо толкаться в Ивана. Ржавые куски металического покрытия на трубе беспощадно резали его анальное отверстие, проезжаясь острыми лезвиями все губже и глубже, пока не порезали и простату, но Россия всё не останавливал свою собственную руку. — Вау, какой резвый! Полегче, мальчик, — завопил от боли и неистовых мучений Бражинский. По его ляжкам текла теплая кровь, она же капала и с конца крана. — Давай-ка я сверху побуду, вижу, ты не умеешь ублажать мужчину. Иван перевернул под себя бомжа, вскрывая ключем, снятым с шеи, железную советскую клетку и начал вдалбливаться в другой, ещё чистый конец трубы. Там же было не так много ржавчины, но неровная шороховатая поверхность все же бороздила его мягкую крайнюю плоть, оставляя мелкие кровоточащие царапинки. Это заставляло мужчину издавать сладкие стоны возбуждения и страсти. Лёгкая боль невероятно заводила. Не прошло и пяти минут, как ржавые стенки крана сочились семенем Бражинского. Сперма обильно скапливалась у основания крана и стекала на бархатную подушку. Страна обессиленно рухнула на трубу, переворачиваясь и ложась рядом. Он приобнимал кран, словно своё собственное новорожденное дитя. Свежая папироса марки «Богатыри» уже томилась между губ России и пыхтела как паровоз.