Сицилийское солнце

      Их схватили у поезда. Ещё никогда в жизни Изабелла не испытывала столько горя, разочарования и неимоверной злости одновременно. Они с Энцо были так близко к счастью. Они могли вырваться из кровавого кошмара, который испокон веков процветал в этой семье и в котором против собственной воли увяз Энцо. Они могли обеспечить своему ребёнку лучшее будущее! Но всё это рухнуло в единое мгновение, когда люди её отца во главе с Тино окружили их на перроне.       Изабелла плакала, отбивалась, пыталась высвободиться. Старый приспешник дона говорил ей какие-то мерзости, но она не слушала всего этого, мир для неё сжался до яростного крика Энцо, который, будто раненый разъярённый лев, всеми силами вырывался из хватки Чезаре.       Предатель! Изабелла хотела верить, что её кузен — лучший друг Энцо, но в глубине души знала: все мужчины в семействе Торризи — лицемеры, которые лишь говорят о верности и чести, а сами готовы на любую подлость, лишь бы добиться власти и благосклонности дона.       В этот день вся её семья, вся Сицилия и весь мир для Изабеллы перестали существовать. Она была близка к тому, чтобы разувериться и в Господе, ведь если бы она не пошла на исповедь и не открыла падре Чикконе свои планы сбежать с любимым в Америку, ничего этого не случилось бы. Святой отец не донёс бы дону Торризи о непокорности дочери, нарушив таинство. И Тино не стоял бы сейчас здесь со своими людьми, осыпая оскорблениями Энцо и их с Изабеллой будущего ребёнка.       Но Изабелла не отвернулась от Бога. Иисус не был виноват в том, что падре Чикконе боялся отца Изабеллы больше, чем гнева божьего.       Их посадили в разные машины. Изабелла обернулась и увидела, что руки Энцо связаны, на его усталом лице появились новые ссадины, а отглаженный белый воротник запачкан кровью. Сердце у неё сжалось. Изабелла боялась, что больше никогда не увидит любимого.       Она думала, что их повезут на виллу, но на одном из поворотов машины вдруг свернули в горы, и сердце Изабеллы в который раз облилось кровью. «Mio Dio, куда они везут нас? Что задумал этот mascalzone Тино?!» — в отчаянье думала Изабелла, боясь даже близко подпустить мысль о том, как легко в горах можно найти укромное место, где никто не найдёт мёртвых тел.       Проведя всё детство в Валле-Дорато, Изабелла хорошо знала эти места. Поэтому очень скоро она поняла, что Тино везёт их туда, где они с Энцо как-то гуляли верхом, на плато, откуда открывался потрясающий вид на руины разрушенного храма. Ну почему именно туда? Для Изабеллы это место было священно, оно хранило память о её покойной матери и о первом поцелуе с Энцо. Почему туда?!       Когда машины остановились и шум моторов стих, на фоне скал и синего неба Изабелла увидела широкоплечую приземистую фигуру отца. Рядом стоял на привязи его конь, возле седла устроилось охотничье ружьё. Padre nostro, che sei nei cieli…       Энцо выволокли из машины и заставили упасть на колени, он застонал от боли. Люди Тино не церемонились даже с ней, дочерью дона, что уж тут говорить о каком-то caruso, кем Энцо до сих пор был в этой семье, несмотря на преданную службу.       Дон Торризи медленно обернулся. Лицо его было страшным, осунувшимся, постаревшим на несколько лет. Жилетка расстёгнута, рукава рубашки засучены. Изабелла уже не замечала собственных слёз.       — Все вон, — тихо сказал отец.       Упрямый, упивающийся чувством собственной важности Тино выступил вперёд.       — Дон Торризи, этот figlio de puttana…       — Вон! — рявкнул отец и посмотрел на Тино таким каменным взглядом, с которым никому не захочется спорить.       Машины снова завелись. Из-под колёс полетел мелкий гравий.       Изабелла молчала, плечи её тряслись от тихих всхлипываний. Энцо стоял перед доном на коленях, как приговорённый.       — Я… разочарован, — хрипло начал отец. — Меня многие предавали. Но вы ранили больнее, чем кто-либо.       Изабелла выдавила сквозь слёзы:       — Отец, я люблю его! Правда люблю!       — Но вместо того, чтобы сказать мне, ты решила сбежать! Исчезнуть из моей жизни!       Изабелла снова громко заплакала, как случалось каждый раз, когда отец повышал на неё голос. Дон перевёл взгляд на Энцо.       — А ты… я думал, что ты верен мне. Ты был моим лучшим человеком. Чего тебе не хватало, что ты решился на такую подлость?       — Мне не нужно ничего, — слабо ответил израненный Энцо. — Только Изабелла и наш ребёнок.       Дон Торризи резко отвернулся, подавляя злость. Изабелла почти решилась снова заговорить, но отец успокоился и велел:       — Поднимись.       Преодолевая боль, Энцо встал на ноги и сделал шаг, закрывая собой Изабеллу.       — Я не понимаю, почему вы не спросили моего благословения, — голос Бернардо прозвучал совсем разбито. Изабелла никогда не видела отца таким. Даже в день похорон её матери.       — Ты никогда бы не благословил нас, — ответила она отцу. — Ты отдал бы меня за Фонтанеллу! Ты думаешь только о своём бизнесе!       Ей показалось, что эти слова пришлось дону Торризи больнее, чем нож в спину. Он нахмурился, густые чёрные брови сошлись на переносице, образовав глубокие морщины на лбу. Восцарилось долгое, гробовое молчание.       Наконец, Бернардо сухо признал:       — Изабелла… я никогда не был хорошим отцом, я это знаю. И искренне сожалею об этом. Все эти годы я так скорбел по твоей матери, что предпочёл зарыться в дела и не заметил, как выросла моя дочь. Но неужели ты так сильно меня ненавидишь, что решила, будто свои амбиции я поставлю выше твоего счастья?       У Изабеллы подкосились ноги. Она не узнавала человека перед собой. В этих грубых чертах лица, в этих маленьких тёмных глазах она привыкла видеть дона Торризи, а не папу. Но сейчас… Господи, как же она по нему скучала!       — Santa Maria, — взмолился отец шёпотом, — у меня будет внук…       — Или внучка, — сказала Изабелла, уже не пытаясь сдерживать улыбку и слёзы радости.       Отец посмотрел на притихшего, но не менее взволнованного Фавару.       — Энцо… ты сильно изменился с тех пор, как я спас тебя от людей Спадаро. Ты стал сильным, смелым, уверенным, и ты исправно платил мне за проявленную милость своей верностью. Ты был caruso, но ты заслужил право стать частью нашей семьи, потому что ты похож на того, каким был я в молодости. И мне невыносимо, что в такой важный момент, переломный момент в твоей судьбе, ты струсил и решил сбежать, похитив мою дочь…       Энцо спокойно выслушал упрёк и, должно быть, решил, что все эти слова справедливы. Он постоял пару секунд в тишине, глядя в глаза Бернардо, а потом вдруг снова склонился перед ним, но не как пленник, а как ровня.       — Дон Торризи, — уверено обратился он, — Я люблю Изабеллу. Люблю с того дня, как первые увидел её. И я прошу вашего благословения стать её мужем.       Наступила невыносимо долгая пауза. Энцо всё так же стоял на одном колене, опустив голову к земле, а Изабелла начала дрожать под тяжёлым внимательным взглядом отца, которого всегда боялась. Впереди блестели под солнцем руины древнего храма, вдалеке кричала хищная птица, сицилийское утро сияло огненными лучами на поверхности лежащего в долине озера. Сердце Изабеллы билось в бешеном темпе.       Дон Торризи неразличимо кивнул. И совсем неслышно сказал, так, что его голос затерялся в вихрях горного ветра:       — Благословляю.       Изабелла сорвалась с места и бросилась в объятия отца, обвив руками его шею, уткнувшись носом в пыльную жилетку, оставив слёзы на белой надушенной сорочке. Отец прижал её к себе крепко, словно извинялся за все минувшие годы, за которые они так отдалились друг от друга, и обещал отныне оберегать её и её счастье.       Энцо выпрямился, молча замер на месте, сложив руки. Он старался сохранять спокойствие, но счастливая улыбка, которую невозможно сдерживать, выдавала его. Изабелла всегда безумно любила эту улыбку.       — Свадьбу… — вдруг охрипнув, добавил отец. — Свадьбу сыграете на Сицилии. Здесь. Если потом захотите остаться, я буду рад. Если нет — Леоне Галанте поможет вам устроиться в Америке. Но я буду приезжать к вам каждый год, так что даже не думайте от меня избавиться. Ну всё, figliola, отцепись.       Изабелла и не думала отпускать отца, ведь ей казалось, что они впервые встретились после долгих, жестоких лет разлуки. Может, он и сам считал так же, потому что, несмотря на сказанное, не спешил отстранять от себя дочь.       А сицилийское солнце любовно и радостно заливало светом руины храма — это место всегда было счастливым местом Изабеллы.