Самая тёплая ночь ноября

      Кругом — спертый воздух намертво запертой комнаты, пронизанный страхом, смертью и алчущей сутью непозволительно многих людей. Ки Хун до последнего не готов был поверить, что большинство действительно согласятся продолжить игру, что деньги им дороже жизни и человеческого обличия. Но сейчас… остаётся лишь с реальностью смириться да подготовиться к новой череде испытаний. То, что Ки Хуну сон не шёл с первого дня его повторного прибытия на этот остров, знали все, но не многие верили, что он себя доводит до изнеможения сознательно, ведь покой его новообращённой команды ему дороже себя. Эта мысль злобным червём точит его уверенность в правильности рокового решения, ведь если говорить прямо, никто, кроме одного человека, не отнёсся к нему серьёзно. Старый друг — и тот улыбался с каким-то снисхождением, мол, понимаю твоё обречённое безумие: трудности в жизни и не до такого доводят. Но у Ки Хуна давно уже не было ни трудностей, ни жизни, только судорожное желание не то восстановить справедливость, не то отомстить за всю ту боль, что навечно поселилась в нём. В такие моменты, когда собственные идеалы меркнут на фоне обыденной жадности да безрассудства, ему и самому кажется, что идея уберечь остальных вопреки всему, слишком походила на помешательство. Зачем спасать тех, кто сам того не желает? Оттого отчаянная попытка отыскать хотя бы крупицу понимания в глазах другого человека кажется ему не такой уж и эгоистичной. Ки Хун осматривается, для пущей верности по нескольку раз проверяя особо нестабильных игроков, и бесшумно покидает самопровозглашенный пост. Умиротворённые лица спящих совсем сбивают с толку… Взгляд его пустой и отрешенный, ноги сами ведут к кровати Ён Иля. Тяжесть спадает с сердца, даже дышать становится легче: кажется, новый товарищ тоже не спит. Ки Хун еще с минуту наблюдает, чтобы убедиться в том, что он не потревожит чужой покой: у лежащего к нему спиной мужчины плечи вздрагивают, он беспокойно ворочается под скомканным покрывалом. Уставший разум упорно игнорирует тревожные сигналы под давлением гнетуще-зыбкого желания поговорить. Вчера, когда игрок под номером 001 отдал решающий голос в пользу продолжения этого безумия, Ки Хуну казалось, что он готов голыми руками придушить этого холёного мужчину. Но потом он подошёл к нему сам, с искренними извинениями и совсем ненужными оправданиями. Он смотрел на него, как провинившийся пёс, и тогда Ки Хун чувствовал, как стыд раскалённым железом сковывает затылок. А потом они говорили… Долго и отчаянно, словно в попытке насытиться впрок взаимным пониманием и простым человеческим разговором. Ки Хуну хотелось сказать, что ему безумно жаль больную жену и ещё нерождённого ребёнка, и добиться от этого человека признания, что он больше никогда вот так импульсивно не оставит без опоры самого близкого человека, как однажды сделал он, но… Он смолчал, по-садистски упиваясь чужим разочарованием в жизни, ища в нём своё отражение и оправдание. И за эти мысли на протяжении всего бесконечно долгого дня совесть обжигающе давила на горло, ведь этот человек с таким доверием смотрел на него, а за каждую маленькую победу их команды Ки Хун ловил на себе его взгляд, полный глубокого восхищения и надежды. — Ён Иль? — наконец зовёт он сиплым шёпотом. Ему не отвечают. Он подходит ближе и прислушивается: тяжёлое дыхание звучит прерывисто и надсадно. Тогда он встревоженно бросается к Ён Илю. Ки Хун нависает над чужой кроватью дрожащей тенью и всматривается в лицо мужчины так, будто от этого зависит его собственная жизнь. — Простите, мне показалось, я ответил, — и вновь эта виноватая усмешка озадачивает. Ки Хуну требуется томительных десять секунд, чтобы прокрутить у себя в голове только что услышанное и проанализировать. — Ты неважно выглядишь. Тебе нехорошо? — он пробует спросить осторожно, так, чтобы не пошатнуть чужие границы, не загнать человека в ловушку собственной гордости. Ответ и не нужен, ведь Ки Хун видит, как его нового друга мелко трясет, как у того слезятся глаза и дрожат губы. Становится неловко от тягостности повисшего молчания и того, как собственный взгляд неумышленно задерживается на губах мужчины. Во время сегодняшней игры в «Шестиногий пентатлон» Ки Хун не раз журил себя за мысли, когда ему казалось, что Ён Иль иногда украдкой смотрит на его губы, ведь это так абсурдно и нелепо, он просто ниже его ростом! — Ничего страшного, такое бывает. Думаю, к утру пройдёт, — он шумно выдыхает, слово несчастные пару слов даются ему с трудом. Ки Хун думает о том, что голос товарища звучит непривычно приглушённым и хриплым, и это определённо повод для беспокойства. — У тебя ничего не болит? — спрашивает он и замирает, пока в голове судорожно копошатся разные бессмысленные варианты действий. — Нет. Просто головокружение, — пошатываясь и опираясь на руки, Ён Иль садится. Взгляд Ки Хуна встревоженно мечется по лицу мужчины: в неверном свете оно кажется немыслимо бледным, измученным. Он и сам не замечает, в какой момент бесцеремонно забирается на чужую кровать и прикладывает руку ко лбу друга. — Ён Иль… Да у тебя жар! — перепуганный тон Сон Ки Хуна в гробовой тишине звучит возгласом сумасшедшего. Он дёргается в попытке вскочить с кровати, но его тут же присаживают обратно. — Тише, Ки Хун, — тело отзывается непроизвольным трепетом на то, с каким теплом произносят его имя. — Нет смысла паниковать, — только тогда он осознаёт, что руки Ён Иля уже какое-то время покоятся на его плечах. И снова этот пронзительный взгляд прямо в глаза, пока горячие ладони поглаживают его в успокаивающем жесте. Эти касания ощущаются невыносимым жаром даже сквозь одежду — и Ки Хун, вопреки безмолвной просьбе, снова порывается уйти, чтобы решительно сделать хоть что-то. — Я позову кого-нибудь, может, кто-то поможет, — не успевает он закончить, как его крепко хватают за запястье. — Не нужно, не буди никого. Завтра нас ждёт новая игра, — с горькой досадой произносит Ён Иль и, наконец, отводит глаза. — Сегодня был трудный день, им нужно отдохнуть, я не прощу себя, если кто-нибудь погибнет из-за того, что всю ночь возился со мной. Да и к тому же, в этом нет смысла. У игроков отбирают все личные вещи, а от персонала ничего не дождешься, сам знаешь, — в его голосе звучат привычные спокойствие и уверенность — Ки Хун выдыхает громко и протяжно, почти с облегчением. — Почему у тебя такие уставшие глаза? — неожиданно сам для себя вдруг выпаливает Ки Хун. — Мало сплю и ем, да и в последнее время обстановка явно не располагает, — губы Ён Иля надламываются в обречённой улыбке. 456-й пробует улыбнуться в ответ, но получается что-то больше похожее на нервную ухмылку. Хватка на запястье слабеет, остаются только пальцы — Ки Хун отмечает, что собеседника начинает знобить сильнее. — Может, мне снять футболку и сходить намочить её? От холодного компресса тебе станет легче, — обеспокоенно спрашивает он, пока его ладонь хаотично касается то лба, то скул Ён Иля. — Нет. Тебя не выпустят, — у Ки Хуна руки сжимаются в бессильном негодования от того, как просто его пресекают. Но вспышка эмоций мгновенно гаснет, стоит в очередной раз встретиться с влажно блестящими глазами друга. — Я попробую. — Даже не смей, — угроза звучит слишком шуточно, чтобы злиться, и ему только и остаётся, что обиженно-шумно вдохнуть через нос. — Черт, чем я могу тебе помочь? — неподдельное смятение вынуждает голос жалобно надломиться, Ки Хун морщится он этого досадного упущения. Бледный и непривычно растрёпанный, Ён Иль медленно отстраняется, откидывается на подушку и цепляется дрожащими пальцами за негреющее покрывало. Он отчаянно тянет тонкую ткань едва ли не к самому горлу, рвано выдыхает и на пару секунд прикрывает глаза. Стерильно белая постель мучительно напоминает саван, подчеркивает заострившиеся черты на чужом красивом лице — обрисовывается разительная схожесть с траурной церемоний. Ки Хун, невыносимо встревоженный, вздрагивает от крамольной мысли, и обстановка вокруг вдруг предстаёт пред ним ещё более ненавистной, чем ранее. — Мне холодно, — едва различимый шёпот Ён Иля вспарывает звенящую тишину, отчего сердце Ки Хуна замирает и нахально пропускает пару ударов. — О… — только и может выдавить из себя он в ответ на смущённую улыбку друга. Всего секундой позже, без любимых им долгих раздумий, Ки Хун забирается под услужливо отведённое в сторону одеяло и крепко прижимает Ён Иля к своей груди. Навязчивое желание поговорить с кем-то паршивой мухой зудит где-то на подкорке, но решиться вымолвить хоть слово ощущается, как невообразимая пытка. Ки Хун закрывает глаза в напрасной надежде уснуть — гул собственного сердца набатом бьёт по ушам, пульсирует в висках. То ли от лихорадочного тепла чужого тела, но ли волнения, становится ужасно жарко — так, что футболка противно липнет к телу. На мгновение ему кажется, что сейчас его охватит очередная паническая атака, но этого не происходит… Потому что находится занятие поважнее. Сам того не осознавая, Ки Хун вслушивается в сбивчивое дыхание друга, отмечая особым вниманием самые глубокие вдохи. В положении такой близости не получается игнорировать и его ненормально быстрое сердцебиение… — Не спите, Ки Хун? — Ён Иль подаёт голос ровно тогда, когда новая волна тревоги как раз начинает поступать. — Нет… — растерянно отвечает он. Его руки́ легонько касаются, как бы давая знак немного ослабить хватку, и Ки Хун без промедления так и делает. Как только Ён Иль получает чуть больше свободы, чем ему бы хотелось на самом деле, он поворачивается лицом к Ки Хуну. Получается почти до интимного близко. — Знаешь, я бы не огорчился даже если бы в следующей игре меня убили, потому что прямо сейчас мне так тепло и хорошо в этих объятиях. Такие впечатления многого стоят, я бы заплатил любую цену, чтобы чаще чувствовать что-то подобное или растянуть во времени этот момент, — долго держать зрительный контакт не получается, но Ки Хун успевает уловить топкую черноту в нечитаемом взгляде напротив. — Что ты такое говоришь, — смущение прожигает тонкую кожу лица, и мимо воли глуповатая улыбка озаряет его лицо. — Простите, это звучит, наверное, нелепо и может сбить с толку, но ко мне слишком долго совершенно никто не прикасался, ещё и так… с такой искренней самоотверженностью, словно Вы готовы закрыть меня собой от летящих пуль, — он снова говорит так тихо, что приходится не дышать, чтобы расслышать. Ки Хун не видит лица собеседника, но он уверен: сейчас его украшает всё тот же горько-утешительный излом губ. — И тебе бы почаще улыбаться, это тебе к лицу, — продолжает Ён Иль уже немного громче. — А твоя жена?.. — Моя жена… — скорбно выдыхает друг. — С ней всё будет хорошо, я обещаю, — Сон Ки Хун без лишних напоминаний знает, что не умеет утешать, но сейчас так отчаянно хочется поделиться всеми теми жалкими осколками надежды, что ещё теплятся в нём. — Я очень запутался, Ки Хун, — вдруг не к месту решительным тоном произносит Ён Иль. — Ты о чём конкретно? — вновь совесть не успевает пресечь эгоистичный порыв получить общение от человека, которому нездоровится. От этого становится стыдно до покалывания в кончиках пальцев. Товарищ по бедам молчит невыносимо долгие полторы минуты, словно подбирает слова. — Я говорил, что работал в полиции? Там всегда было трудно, а мне просто хотелось быть честным человеком, и почему-то всю жизнь меня будто сама судьба наказывала за эту наивную чушь, за то, что был таким дураком, — он тяжело выдыхает, и совсем не ясно, то ли от лихорадки, то ли поддавшись всеобщей атмосфере отчаяния. — Это вовсе не так. Главное — всегда оставаться человеком. — Ну конечно, это обязательно должно уберечь от нелепого стечения обстоятельств и гарантировать, что у всех всё будет хорошо, и жене моей наверняка бы помогло. Только вот… — едкая ирония в словах Ён Иля в очередной раз вынуждает смутиться. — Простите… — шепчет Ки Хун. — Нет-нет, это мне нужно извиняться… Говорю всякие глупости, вешаюсь на едва знакомых людей, причиняю неудобства, — от этих слов, ещё и сказанных с такой безнадёжной горечью, тошно щемит в груди, и Ки Хун не замечает, как собственные руки сильнее нужного сжимаются вокруг тела друга, давят на рёбра — так, что ему дышать становится трудно. Но Ён Иль и не думает противиться, лишь медленно, с каким-то скрытым торжеством, прикрывает глаза. — Тебе сейчас плохо, это нормально, что ты не очень контролируешь свои слова. И никаких неудобств ты не причиняешь, перестань самоедничать, — коротко, мятежной вспышкой, проносится мысль о том, каким невыносимо правильным было бы сейчас коснуться волос Ён Иля, погладить по ним в обнадёживающем утешении. — Бывало и хуже. — Например? — интонация выдаёт, что Ки Хуном завладевает искренний интерес. — Когда я вызвался стать донором почки для одного человека. Пока приходил в себя после операции — вот тогда уж жена наслушалась отборного бреда, — Ки Хуну безумно странно слышать, когда о таких вещах вспоминают с улыбкой, а потом он вдруг спохватывается, что вцепился в друга, как ненормальный. Он спешно меняет крепкие объятья на касания бережные и осторожные, потому что Ён Иль вдруг кажется слишком хрупким, потому что обескураживающее откровение всё ещё ощущается в воздухе тяжёлой взвесью… — Не волнуйся, я не рассыплюсь, это было давно. Ты можешь держать меня как раньше, — он говорит со скрытым весельем, словно где-то между строк припрятана шутка. У Ки Хуна не получается уловить суть сказанных слов, лишь само звучание голоса и то, как у Ён Иля глаза загораются той самой живой искрой, которой ему так давно не хватает в своих. — А что случилось тогда? Это из-за денег? — правильные слова никак не хотят приходить на ум, но любопытство болезненно жаждет ответов. — Нет. Я просто хотел помочь близкому человеку, — почему-то такое признание из уст Ён Иля не звучит, как благородный подвиг, скорее как нечто обыденное, само собой разумеющееся. В который раз этому человеку удаётся одновременно смутить и обескуражить. — Похоже, Вы — очень хороший человек, — подмечает Ки Хун, когда спутанные чувства наконец оседают. — Мне казалось, мы перешли «на ты»? — вместо ожидаемого продолжение темы Ён Иль произносит это, и глаза щурит как-то по-лукавому. — Тогда почему ты говоришь со мной «на вы»? Мне кажется, в нашем положении нет смысла думать про то, кому сколько лет, — в отместку Ки Кун так же мастерски метает стрелки. — Только иногда. Просто профессиональная привычка, трудно избавиться, — выглядит так, будто задуманная мелкая издёвка совсем не срабатывает. — А я вот не могу похвастаться ни одной благородной профессиональной привычкой… — Ки Хун опечаленно поджимает губы. — Разве это плохо? Можно начать всё с чистого листа, так сказать, обзавестись куда более полезными привычками, чем «выканье», — вновь этот пытливый взгляд глаза в глаза, который удивительно трудно выдержать. Ки Хуна, как студёным приливом берег, захлёстывают мурашки, и ему совершенно не хочется разбираться в том, что именно послужило причиной. — Не всегда есть такая возможность… — он говорит совсем тихо, но бесконечно глубокую тоску скрыть не выходит. — А я в тебя верю, Ки Хун, — Ён Иль свою горячую ладонь кладёт поверх руки Ки Хуна, а потом обнимает ответно, прижимаясь так близко, что зарывается лицом в его грудь. Становится щекотно. Чужое дыхание так близко к коже ощущается нещадным огнём, который грозится дотла выжечь всё изнутри, но Ки Хун не отстраняется… Вместо этого он поддаётся давно томившему желание — кончики пальцев топит в мягкой россыпи волос Ён Иля, перебирает их с невыносимым трепетом. И впервые за бесконечно долгое время его мягкой волной накрывает спокойствие.