Stalkers tango

В маленькой ванной слишком душно – дверь наглухо закрыта, и полотенцесушитель слишком сильно пашет для октября. Но Дима упорно игнорирует это, только пот со лба утирает и внимательно наблюдает за тем, как медленно проявляется изображение на квадратном клочке бумаги. Красный свет откровенно херит качество, но без него все вовсе полетит к чертям. Мужчина знает, что можно было бы отнести камеру в типографию и распечатать снимки нормально, в хорошем качестве, или на худой конец обзавестись принтером, но не делает это сознательно. К тому же… старый фотоаппарат – подарок. Дима любит раритетные вещи; часто обитает на барахолках и комиссионках, выискивая что-то интересное – его квартирка похожа на музей. Маленький музей с историей, и, если бы он приглашал к себе гостей, обязательно рассказал бы о каждой мелочи. О вазе, торшере, статуэтке или непонятном музыкальном инструментом – подробно и долго, с нездоровым блеском в глазах. Но он не приглашает. Предпочитает встречаться с ними где-то за пределами: в барах, клубах, на других квартирах. Боится, что его неправильно поймут, ведь помимо «барахла» его квартирка увешана фотографиями. Фотографиями не слишком эстетичными, но с одним и тем же мужчиной, кудрявым и не подозревающим о том, что стал моделью. Рачинский достает проявившийся снимок слишком осторожно, ждет, пока с него стечет вода, а после цепляет на бельевую веревку; днем на ней сушатся вещи, ночью – фотографии. Он смотрит на снимок неприлично долго, подмечает детали – он некачественный, смазанный, ведь объект его старой камеры куда-то спешил. Говорил по телефону и не замечал ничего вокруг. Как всегда – снимать его от этого было намного удобнее. Дима осторожно проводит по краю фотографии пальцами, а после делает шаг назад и прикрывает рот: все смазалось кроме глаз. Иногда он залипал через объектив и забывал нажать на кнопку, терялся лазурных омутах и пару раз чуть не разбивал камеру – на оживленной улице его толкали, пытаясь пройти. Он прижимается спиной к стене – холодной и мокрой от конденсата, и майка почти тут же впитывает влагу. Голова идет кругом от духоты и фотографий, развешенных на веревке: взгляд хаотично скользит по каждой. Слишком быстро. Слишком безумно. И крылья носа дрожат. Дима дышит рвано, после облизывая пересохшие губы. Хочет еще. Хочет ближе – снимков издалека ему мало. Хочется, чтобы его модель смотрела в объектив, на него.

***

  Еще месяц назад, может даже чуть больше, он знать не знал о существовании Толи. Зарабатывал фотографией и не особо беспокоился о том, что его лицо может попасть в полицейское досье – жил самую обычную жизнь. А потом его заказали; одним вечером в директ пришло сообщение с просьбой устроить фотосет, вроде, на день рождение. И все полетело по пизде, ведь именно там он и увидел его. Улыбчивого и суетящегося, с пушистыми кудрями и в каком-то чересчур огромном свитере. С дурацкими шутками и невероятно красивыми глазами, что смотрели так невинно и чисто, что Дима готов был отринуть все принципы и сделать предложение прям там. Но вместо этого только молча фотографировал – на нормальную, профессиональную камеру. Был тенью на чужом празднике и подавлял в себе порывы сместить объектив с именинника на запавшего в душу гостя. Гостя, что очень настойчиво предлагал ему вино, а под конец вечера сидел на террасе и очень много и увлеченно рассказывал о каких-то бабочках. И курил. Дима тогда поддался порыву и все же сфотографировал его: в мягком свете гирлянды, окутанного дымом сигарет и с потемневшим взглядом, направленным куда-то за горизонт. Это была первая фотография, которую он оставил себе за много лет работы. А после распечатал в типографии, повесив на стену. С нее все и началось. Толя работал в кофейне недалеко от центра, неприметной и маленькой с ужасно мягкими диванчиками, со слащавой музыкой и зеленой надписью над баром «экофрендли». Там подавали отвратительный кофе и приторные десерты, но Дима закрывал на это глаза и приезжал с другого конца города, сидел на веранде и наблюдал через панорамное окно за тем, как тот суетится за баром, улыбается посетителям и флиртует с молоденькой официанткой. И незаметно фотографировал: сначала на телефон, потом на старенький пленочный фотоаппарат. Списывал на профессиональный интерес, на привлекательную внешность и много чего еще. Кофейня сменялась улицей, станциями метро и дворами. Подъездом и незашторенным окном на первом. Толя никогда не задергивал шторы, и вечерами был слишком хорошо виден за прозрачной занавеской – играющий с котом, выпивающий с друзьями, смотрящий фильмы на древнем пк или же спящий. Дима ловил каждый кадр. Поначалу смущался и думал, что делает что-то неправильное, но каждый раз, видя знакомое лицо в толпе, рука сама тянулась к камере. Что удивительно, его самого не узнавали, не замечали, и он так и оставался тенью. Возможно, увидь Толя его хоть раз – он бы бросил эту затею. Возможно, спрятал бы фотографии или вовсе сжег, а сделанную за один вечер проявочную – переделанную ванную – вернул бы в первозданный вид. Но его не видели, и стопер внутри с каждым разом срабатывал все реже, пока не замер окончательно, спустив все с тормозов. Он у какого-то музея. Курит у входа и залипает в телефон, обновляя страничку и наблюдая за тем, как с каждой минутой в профиле появляется все больше фотографий. Толя внутри, на свидании с той официанткой. Диму корежит, и он достает из пачки новую сигарету, прикуривает и бесится, в сотый раз перепроверяя геолокацию – оказывается, в век технологий, отследить человека так просто, не нужно даже обладать навыками хакера, как это яро преподносят в фильмах. Достаточно просто зайти на страничку. А Толя и не скрывается будто, не думает, что какой-то сумасшедший может с легкостью выследить его и устроить кровавую баню. Дима чувствует укол за ребрами, потому что ведет себя как последняя крыса – но сил подойти и нормально познакомиться у него тупо нет. Слишком боится отказа. Слишком интроверт, и новые знакомства даются с трудом. Да и фотографии получаются лучше, когда человек не позирует, живыми. Он тушит окурок о стену и слышит знакомый голос где-то справа. Замирает, и сердце пропускает удар. Рука машинально ложится на камеру в кармане толстовки, и Дима глазами пытается выцепить нужную фигуру в толпе. Выходит только с третьего раза заметить толины кудри, и мужчина спешит следом. Слишком много людей, его модель просто потеряется на их фоне, и он должен пройти за ними хотя б квартал, чтобы поймать нужный кадр. Он обгоняет, в голове прикидывает примерный маршрут и тормозит у киоска с мороженым, которое уже никто в силу погоды не покупает. Дыхание задерживает и достает фотоаппарат – пленку он заменил еще утром, а значит все должно пройти идеально. Но не идет. Дима проебывается, потому что забывает про щелчок, а Толя проходит слишком близко. И замечает нерадивого фотографа. -Какого хрена? – он останавливается напротив и с удивлением глядит на фотоаппарат. – Мужик, че за дела? Дима свалить хочет, потеряться в толпе и больше никогда не фотографировать свою идеальную модель. Но вместо этого стоит истуканом и только хлопает глазами, не зная, что ответить – слова липким комом застревают в горле. Он забывает как дышать, даже камеру не убирает. Только каким-то хаотично безумным взглядом осматривает Толю – любой другой уже бы врезал за такую выходку, но мужчина почему-то неожиданно улыбается. -Погоди, ты же тот фотограф? С днюхи Кирилла. – его лицо разглаживается, и напряженные плечи вновь становятся мягкими. Только девчонка рядом с ним непонимающе хмурится. – Я тебя не узнал даже. По бандане понял. Он смеется, а Дима не знает, что сказать. Только виноватую неловкую улыбку давит, а после все же убирает камеру. -Д…да. Привет. – мнется, и толстовка начинает душить. – Извини, что напугал. Я просто иногда фотографирую прохожих, и.. может видел – в инст заливаю. Что-то вроде арт-проекта. – ничего он не выкладывает, по крайней мере последние месяца два так точно. Потому что другие люди его не интересуют. -А. – Толя понимающе кивает. Конечно, чужой инстаграм он не проверяет, но верит на слово, вспоминая отменные фотографии с дня рождения друга. Его как будто даже не смущает пленочный фотик. – Ну, - кидает короткий взгляд на спутницу. – Ладно тогда. И протягивает руку. Дима чутка подвисает, а после жмет ее. Холод чужой ладони обжигает. -Может, еще тебя закажем. Фотки классные получились. – мужчина неправильно долго держится за чужую ладонь, а может Диме все это просто кажется, а после отпускает. И сует руки в карманы джинсов. – Бывай. Дима только коротко кивает, а после спешно растворяется в толпе. И молится всем существующим и несуществующим богам, что Толя ничего не заподозрил.

***

Из транса Диму выводит звонок в дверь. Он дергается и почти что падает на унитаз – кто в здравом уме придет к нему в половину третьего ночи? Хмурится, думает, что показалось или ошиблись дверью, но звонок повторяется. До зубного скрежета мерзкий, но руки не доходят заменить. Дима кидает скорый взгляд на фотографии, развешанные по всей ванной, а после неуверенно выходит в коридор. Давно к нему никто не приходил. Что-то на подкорке противно скребется, вторит, что не стоит идти и открывать, и вообще, лучше сделать вид, что квартира пуста. Но любопытство ведет, и он медленно, босой, подходит к двери. Задерживает дыхание и смотрит в глазок: мыльная стекляшка очерчивает силуэт в темном подъезде. Дима медлит, ждет, но рука сама опускается на ключ. Неуверенно поворачивает его до упора, и свет в подъезде загорается от звука. На лестничной клетке Толя. Со сложенными за спиной руками. Смотрящий аккурат в глазок. Рачинский сглатывает и открывает. Сам не ведая нахрена. Выглядывает в образовавшийся узкий проем и строит из себя сонного. Благо свет в квартире выключен. -Разбудил? – Толя делает виноватый взгляд и волосы за ухо заправляет. – Прости, просто… – он тянет и смотрит куда-то в сторону лестницы и исписанных стен. – У меня к тебе разговор есть. А в директе ты не отвечаешь, вот я… - он вновь переводит взгляд на Диму, и что-то в нем Рачинского не устраивает. Что-то заставляет нервно сжать челюсть и немного прикрыть дверь. – Я пройду, да? Дима хочет ответить «нет» и закрыть дверь, но его слишком грубо толкают в грудь, освобождая себе проход. Он даже не успевает среагировать, только делает пару шагов назад, дабы не завалиться – Толя в его квартире. Маленькой, темной и увешанной фотографиями. Его фотографиями – от коридора до кухни. Тело прошибает холодный пот, и майка неприятно липнет к груди, а в голове хаос из спешно сменяющих друг друга мыслей. -Слушай, мне сейчас не очень удобно, давай лучше потом встретимся в кафе? Или я тебе напишу? – наигранный сон испаряется, а сердце делает в груди кульбит, когда незваный гость закрывает за собой дверь. И проворачивает ключ. На два оборота. – Тебе лучше уйти. Голос предательски дрожит, и Дима неосознанно косится в сторону ванной комнаты – из-под двери пробивается красный свет. Толя следит за его взглядом слишком внимательно, молчит и уже не вызывает былого умиления. Только какой-то животный страх. -Я серьезно, Толь, уходи. Иначе я вызову полицию. – низкий голос должен звучать грозно, и мужчине совсем необязательно знать, что димин телефон давно валяется разряженным где-то в недрах незаправленной постели. Но Семенов только бровь гнет и издает что-то похожее на смешок. Неровный, нервный, будто бы значащий «рискни». И тянется к двери в ванную. Дима подается вперед и перехватывает чужое запястье. Сжимает сильно, предупреждающе, а у самого руки дрожат. -Лучше отпусти. – тихо. Пугающе и слишком серьезно. Толя смотрит на димины пальцы, кольцом обхватывающие его руку, а после поднимает взгляд вверх. Скользит по голой коже плеча, по шее с бьющейся жилкой и наконец смотрит в глаза. Раскосые и полнящиеся страхом. – Я не хочу тебя убивать, так что дай посмотреть, что ты там скрываешь, хренов сталкер. Как ножом по сердцу, и у Димы подкашиваются ноги, а в ушах мерзкий звон. Чужие слова гонгом звучат в голове, и он отпускает. Непроизвольно делает шаг назад и замечает рукоятку бабочки, зажатую во второй руке. Пиздец. И во что он ввязался? Толя закатывает глаза и открывает дверь, озаряя узкий коридор красным светом. На миг морщится, но в ванную так и не заходит – глядит с порога на развешанные на веревке его фотографии и тазики, заполненные почти что до краев водой. Взглядом скользит по каждой и выглядит слишком спокойным – ни страха, ни паники. Ничего, что должно бы быть у нормального человека. Он поворачивается, дверь открывает пошире, и в свете единственной лампы выглядит слишком пугающим. Красный чересчур хорошо подчеркивает его безумие, и некогда красивые, так нравящиеся Диме глаза теперь вызывают лишь оцепенение. Хочется свалить из собственной квартиры – прям так, в майке и шортах, босым, но подальше от ненормального Толи, что все еще сжимает нож в руке. -Ты правда думал, что я тебя не замечу? – он делает шаг, смотрит на Рачинского, как на какого-то червя, и только краем глаза замечает фотографии на стенах. Признаться, сделаны они весьма хорошо. – Ты еще на днюхе на меня странно смотрел, но я думал, что ты просто подкатить хочешь. Но нет, ты решил поиграть в тайного фотографа. – смешок. И еще один шаг, оттесняя Диму вглубь квартиры. – Сначала приперся ко мне на работу, сидел, сверлил взглядом. Потом до дома проследил. С каждым словом Дима бледнел все больше, пусть этого и не было видно из-за красного освещения. Сердце, казалось, уже не билось – валялось где-то мертвым грузом под ногами. -Думаешь, я просто так шторы не закрывал? Я за тобой наблюдал, умник. Смотрел, что же ты будешь делать. – позади мужчины стена, и он упирается в нее спиной. Хочет нырнуть в спальню, закрыться и все же вызвать полицию со стационарного телефона, но в темноте коридора блестит лезвие, уже через мгновение оказываясь прижатым к его шее. – Знаешь.. – Толя мягко ведет острием по бледной коже и вверх, давя под челюсть и выбивая из чужой груди испуганный вздох. – Это, в своем роде, заводит, когда за тобой наблюдают. И я даже удивлен и обижен, что ты ни разу не снял, как я дрочу. Сматывался, стоило мне снять штаны. Он опускает глаза в пол и выглядит так, будто и впрямь испытывает вселенскую обиду на Диму. А после скользит лезвием вниз – слишком плавно, без намека на дрожь в руках. Останавливается на груди, несильно давит на ребра, едва прокручивая бабочку, поддевая майку и слегка царапая кожу – на серой ткани проступают темные пятнышки. -Если так нравится фотографировать меня, - он делает паузу и вновь заглядывает в карие глаза. – Может снимешь сейчас? -Камера в комнате. – хрипит Дима, после все же сглотнув ком в горле. Ему страшно. По-настоящему. И тело бьет уже нескрываемой дрожью. Кажется, еще чуть-чуть и он вовсе заплачет. – Разряжена. -Какая жалость. – Толя поднимает брови и слегка дует губы, а после достает из заднего кармана телефон. – Тогда снимай так. Ты же профессиональный фотограф, как у тебя в инсте заявлено. Значит и на мыльницу сделаешь красиво. Дима почти что скулит. Руки не слушаются, пока он пытается взять телефон и как-то открыть на нем камеру – пальцы съезжают, промахиваются и случайно заходят в другие приложение. Мозг простреливает осознание – полиция, и он почти набирает заветный номер, как Толя блокирует экран. А после резко скользит ножом вверх, разрезая майку и оставляя на груди тонкую кровавую полосу, и вновь прижимает лезвие к горлу – на этот раз давит сильнее и грубее, и темные капли пачкают острие. Семенов цокает и убирает телефон обратно в карман. -Я уж думал ты профи и привык работать в экстремальных условиях. Например, в толпе. -Пожалуйста… - шепотом, и Дима ощущает на щеках влагу. Все пошло вообще не так, как он планировал. Если вообще что-то планировал. -Ну-ну, что ты сопли распустил. – Толя пренебрежительно хмыкает, после утирая чужие слезы. От пальцев на лице мужчина дергается, и лезвие сильнее впивается в его кожу. - Тогда давай так. – рука ложится на жилистое плечо, и Семенов слегка наклоняет голову в бок. – Раз уж снять меня не можешь, ответь на другой вопрос. Нахрена тебе столько моих фоток. Что ты с ними делаешь? Только честно. – а потом добавляет более строго. – Будешь пиздеть – прям тут тебя и прирежу. Понял? Дима кивает мелко и почти что облегченно выдыхает, когда нож слегка отодвигают от его шеи. Получается даже вдохнуть, пусть и рвано. Он сглатывает, а Толя в свою очередь глаз не может оторвать от трепещущей жилки и ровной темной полоски на ней. -Ты мне понравился. Очень. – голос предательски дрожит, и Дима всеми силами старается выровнять его. Не знает зачем, ведь более напуганным и униженным он не ощущал себя никогда. – Ты красивый.. В моем вкусе.. – не лжет, пусть и слова даются с трудом. – Я.. -Дрочил на меня? – ключевой вопрос, и Дима запинается, чувствуя, как алеют щеки. А у Толи будто в глазах загорается нездоровый азарт. Рачинский медлит, краснеет и отводит в сторону взгляд, и становится все понятно без слов. Если бы пытался солгать или как-то выкрутиться, это было бы заметно. Да и врать он попросту не умеет, сразу же палится. Как сраный подросток. Толя лыбится довольным кошаком, получив желанный ответ – пусть и без слов. Будто его эго хорошенько вылизали. -Можешь и сейчас. Если хочешь, конечно. – он прикусывает губу и смещает руку вновь на чужую щеку. Пальцем по скуле ведет слишком нежно, растирая уже холодные слезы. – Я не настаиваю, естественно, и могу свалить. Все равно ответы я получил. Выбор за тобой, сталкер. Он специально перекатывает на языке язвительное прозвище слишком приторно, как десерт в кофейне, а Дима даже возразить не может. Потому что правда. Потому что он всего лишь бесхребетный сталкер, который и может, что снимать из-под полы, шкерясь крысой по углам. Мужчина рвано выдыхает, обдумывает все слишком быстро, все события, начиная с конца августа и заканчивая этой минутой. Это безумие чистой воды не может быть правдой. Сном, скорее кошмаром – да. Но никак иначе. Вот только.. холодное лезвие на его шее слишком отчетливо ощущается для предмета из сновидения, как и грубые пальце на скуле. Он поджимает губы и смотрит... смущенно. Не знает, как вести себя, ведь в подобной ситуации впервые. Толю это начинает бесить. -Когда ты стоял под моими окнами – ты был более решительным. Чего сейчас изменилось? Или не понравилось, что я тебя к стенке припер и ножичком потыкал? – раздражение в голосе читается слишком отчетливо. -Наоборот… - слишком тихо, чтобы быть правдой. Но в квартире тишина, нарушаемая лишь тихим гулом холодильника. Дима кусает губу и руку медленно кладет на чужую талию, аккурат под олимпийку – не решается положить и вторую. От прикосновений Толя удивленно гнет бровь. Видимо, он не до конца изучил человека, решившего стать его личным Рамиресем. Но так.. Даже интереснее. Он тихо прыскает, а после скользит ножом вниз, по ямочке меж ключиц и запекшейся на груди ране. Поддевает наполовину целую майку и разрезает ее окончательно, в этот раз не повредив кожу. Дима выдыхает рвано и поджимает губы, сминая талию через мягкий свитер. Кладет вторую руку и смотрит так, будто ждет одобрения. Или подвоха. И очень тихо стонет, когда чужие губы накрывают шею. Сминают грубо, после сменяясь зубами и кусая. Мужчина голову запрокидывает назад, затылком упираясь в холодную стену. «Это пиздец» шепчет воспалившийся разум, но Дима только тяжело дышит и не смеет противится. Подставляется и молится, лишь бы все это было не сном. Он слышит, как тихо падает нож, а после руки с остервенением проходятся по его торсу, царапают и на миг выкручивают соски. Дима шипит и сам скользит под свитер, ощутимо сжимая чужую талию – больно и до синяков, в отместку. Он до конца не верит, что предмет его нездорового воздыхания, за которым он следил почти полтора месяца и на чьи фотографии дрочил по ночам, сейчас грубо ласкает его тело, холодными руками забираясь под шорты и сжимая член. В глазах темнеет, и Дима смещает одну руку на толину голову, оттягивая того за волосы и припадая к губам. Мокрым, с привкусом сигарет и собственной крови. Это заводит. Неистово. -Блять… - Толя выдыхает ему в губы слишком блаженно, когда димины пальцы обхватывают его член под спортивками. Немного неуверенно, но настойчиво. Он все еще боится сделать что-то неправильно, но моментом вспыхнувшая страсть ведет его сама. И он поддается. Вновь целует и ласкает чужое тело, сам подставляясь. Толя стонет тихо, в губы. Стягивает шорты и прижимается ближе, будто хочет раствориться с своем сталкере. Сталкере, что с первого дня наглухо засел на подкорке и не выходил из головы – даже недельный роман и секс с той официанточкой не смогли выбросить мысли о Диме. Слишком ебанутые и неправильные, слишком горячие и безумные. Ни с кем другим подобного Семенов не испытывал. И не хотел испытывать. Он прижимается вплотную, помогает себе второй рукой избавиться от спортивок и толкается в чужую руку. Скулит побито, когда Дима захватывает оба члена кольцом своими донельзя длинными пальцами. И царапает чужую спину до кровавых разводов. Влажные звуки отскакивают от стен и бьют по ушам, и Толе кажется, что он вот-вот отключится. Слишком хорошо. Первым кончает Дима. Стонет протяжно в чужие губы и почти останавливает движения рукой – Толя недовольно рычит и смещается на чужую шею. Кусает до крови, и утром наверняка появятся синяки, но ему слишком поебать на это. Он двигает бедрами, напоминая о том, что он все еще не удовлетворен и царапается. Рачинский вжимает его в себя и доводит буквально за пару движений, застонав на ухо от очередного укуса. Он дышит сбито, пытается успокоить колотящееся сердце и целует, стоит Толе отстранится. Глубоко и долго. Почти что чувственно и.. устало. А после слышит тихий писк – камера зарядилась. -Предложение снять тебя еще в силе? – он усмехается лениво и заглядывает в потемневшие глаза – синее море во время шторма. -Если это только на всю ночь. – Толя смеется, а после отстраняется. Перешагивает через спавшие до щиколоток спортивки и тянет Диму в спальню. Будто он уже когда-то здесь был. А впрочем.. это уже не важно.