Не будешь жалеть об этом утром?

      Марин выходит из душной, заполненной бессмысленными пьяными разговорами комнаты и выдыхает. Возможно, сегодня вечером не стоило идти к парням, а остаться с Аркашей в номере. Тот, к слову, пошёл вместе с ним, но с полчаса тому назад ушёл, даже не сказав этого Марину. Можно было бы обидеться на это, если бы Аркаша изначально хотел идти.

Вы

Ты где?

Аркаша JOHAN На кухне       Засовывая телефон в задний карман узких джинс, Марин, удивлённый, что Аркаша не ушёл в номер, идёт к нему. — Ты чего тут? — а язык заплетается, не слушается, когда он видит оперевшегося о столешницу Аркашу.       В кухне света почти нет, только отголоски из шумной комнаты позволяют им видеть друг друга. Аркаша не сразу отрывается от экрана, специально затягивая паузу, тишина которой заполняется громким низким смехом с соседней комнаты. Марин переводит взгляд с его телефона на знакомые черты лица, объятые слабым голубоватым свечением. — Сам знаешь, — отвечает Аркаша устало, но мягко, скользит прищуром тёмных глаз по Марину и снова опускает взгляд в ленту.       Марин кивнув, подбирается к нему в несколько тихих шагов, привлекает к себе внимание звоном почти пустой бутылки, которую поставил на столешницу рядом. — Чего листаешь? — выдыхает Марин и звучит гораздо глуше, чем рассчитывал, поэтому неловко прочищает горло, на что Аркаша усмехается и выключает телефон.       И в кухне резко становится темнее и напряжённее. Марин сглатывает, пытаясь выловить взгляд, но теперь отчётливо видны только отдельные линии. Всё-таки стоило взять с собой очки. Аркаша разворачивается к нему полностью, теперь упираясь бедром в столешницу. Наверное, они слишком близко, но Марин, как, видимо, и Аркаша, не особо хочет отступать. — Уже не листаю, — расслабленно улыбается Аркаша. Ему явно по душе, что Марин пришёл потрепать нервы.       Слабый аромат одеколона пробирается в лёгкие — и Марин становится ещё ближе, чтобы уловить хотя бы пару ноток. Чего только не позволено этой пьяной голове… — Ты… чего ушёл? — заводит разговор ни о чём Марин, замечая, как их голоса переплетаются, становятся непривычно тихими, не громче дыхания. — Не осталось сил их слушать, — отвечает Аркаша, не отводя ощутимого взгляда. Секундная пауза — и добавляет: — Да и… по тебе было видно, что не будешь там долго.       Марин невольно улыбается, склоняет голову и копирует позу, упираясь бедром в столешицу. Всегда было и остаётся приятным то, как Аркаша насквозь видит его, понимает по одному взгляду. — Да? — усмехается Марин, Аркаша кивает. — Сильно устал? — Достаточно, чтобы уйти с тобой в номер и никому ничего не сказать, — тише произносит Аркаша. — Но можно остаться здесь, рядом… ну, в смысле вместе. Ты понял.       И эти слова, слишком сильные для тишины, повисают между ними, накаляя неловкое напряжение.       Марин чувствует желание, липучее, вязкое. Оно тянет ладони стать на край столешницы по обе стороны от Аркаши, отобрать оставшееся расстояние окончательно. Но Марин мысленно хватает себя за шиворот, останавливая. Не… стоит?       А Аркаша словно видит, чего он хочет, но молчит, скользя острым блеском взгляда по лицу. — Часто так уходишь? — поверхностно спрашивает Марин, даже не до конца понимая сути собственного же вопроса, и скрещивает руки на груди: на всякий пожарный. — Когда надоедает, — отвечает Аркаша, а в голосе пляшет спрятанный жар, в улыбке прячется ехидная насмешка.       Всё Аркаша прекрасно понимает. — А со мной — нет? — шепчет Марин, старательно удерживая хрупкое равновесие.       Аркаша не отвечает. И Марину, боящемуся ответа, становится только хуже. Слова, какими бы они ни были, проскользили бы мимо сознания, возможно, цепанули что-то внутри, но исчезли бы. А молчание накаляет обоих, вытягивает непрошенные, давно запрятанные и забытые эмоции и чувства.       Алкоголь делает хуже: размывает очертания и заставляет сердце покрыться воспоминаниями о том, как хорошо, когда касаются, когда тепло чужой кожи остаётся лёгкой дымкой на собственной.       Марин делает вид, что держится, что тонкая грань совершенно точно не ломается, она ведь под контролем.       Под контролем же?       Но едва Марин успевает отвести взгляд, как Аркаша ставит обе ладони на столешницу, по бокам, замыкает пространство, становясь ближе, чем положено.       Марин рефлекторно отступает на полшага, но твёрдая столешница уже упирается в спину, и деваться некуда. От резкого движения он случайно толкает локтём бутылку, что заставляет их ненадолго замереть. Но она только пошатывается и вновь становится ровно, рядом с аркашиной.       В горле пересыхает, а сердце колотится.       Марин поднимает взгляд, смотрит в прикрытые, расслабенные глаза напротив и теряется от ощутимой уверенности Аркаши.       Он неконтролируемо вздрагивает, когда Аркаша самыми кончиками пальцев касается предплечья, запястья, тыльной стороны ладони, так яростно сжимающей край. Дразнится. И это видно в его упрямой улыбке, в остром взгляде, в размеренном дыхании.       Воздух становится плотнее, а шум, доносящийся из соседней комнаты, меркнет, растворяясь в слышных смешанных вдохах и выдохах.       И снова его запах.       Внизу живота приятно тянет, голова кружится, картинка расплывается — и Марин промаргивается, пытаясь удержать себя в руках. — Ты правда ушёл, потому что надоело? — шепчет Марин, а слова растворяются в повисшем напряжении. Аркаша усмехается, слыша неозвученный подтекст: а не потому, что хотел остаться наедине?       И снова молчание вместо ответа. Только кончиками пальцев исследует предплечье и запястье, мягкими, осторожными касаниями. Марин глубоко вдыхает, а внутри — дрожит.       Марин смотрит на движения, на прикосновения, что кажутся ненастоящими, нереальными, а тяжёлый взгляд особо ощущает: от него мурашки по спине бегут. И шутливый тон, за которым прячется страх одновременно с нуждой, сам срывается с губ: — Ну и… как? Это проверка, да? Сколько отсосов за выдержку?       Аркаша тихо смеётся, но Марин ощущает смех скорее вибрацией, нежели звуком. И становится понятнее: это точно не проверка.        Ощущения смешиваются, переплетаются, связывают чувства и мысли, соединяясь в единое целое. Марин робко возвращает взгляд, когда касания пропадают.       Они оба боятся. Это очевидно.       Боятся сделать шаг, рискнуть, хотя оправданий хватит даже при неудаче. Они могут забыть, ровно как могут отступить.       Но при этом всё равно делают шаг, только не словами, не действиями, а тяжёлым молчанием: Аркаша ближе, чем нужно, робее, чем можно, а Марин не отстраняется, хотя должен бы.       И Марин вздрагивает от непривычки. Никогда ещё касания мужчины не вызывали жар и яркую сокровенную дрожь внутри. И давно он не стоял на перекрёстке возможных действий. Одновременно слишком многое дозволено и слишком многое запрещено.       Взгляд Аркаши тоже пьян, тоже в смятении, но расслабленнее, увереннее. Но Марин, кажется, смелее.       Или просто больше выпил. — Не будешь жалеть об этом утром? — мягко шепчет он, пытаясь скрыть всю ту нервозность и страх, поглотивший мысли. — Не знаю, — тихо отвечает Аркаша, наклонившись к губам, — нет.       Марин упрямо не смотрит на губы, только в глаза, только в скользкой тишине. Секунда, следующая. Аркаша чувствует его, слышит испуг и настороженность. Поэтому… ближе. И воздух сжимается, напряжение растёт до невозможности. Тёплое дыхание переплетается — и Марин инстинктивно задерживается на вдохе, словно у него ещё есть выбор.       Только Аркаша опережает.       Теперь уже дороги назад нет: он слишком близко.       Марин прикрывает глаза.       Аккуратно. Несмело. Приоткрытые губы соприкасаются. Осторожно, едва ощутимо. Снова пауза, судорожный вдох — и касание. Смелее, нежнее. Марин целует верхнюю, приоткрывает губы шире, чтобы ощутить влагу, тепло, текстуру. Аркаша его чувствует и движется в том же расслабленно-плавном темпе.       Марин неосознанно хмурится, но тело даёт сбой. Словно программное обеспечение перепутало антивирус с вредоносным файлом: оно не сражается, оно отдаёт полный контроль, подчиняется. Хотя не должно.       Аркаша целует его в ответ. Слышит все мысли, ощущает телом, хотя касается только губами.       Марин дрожит внутри, где-то ломается, где-то сгорает.       И Аркаша ведёт.       Верхнюю, нижнюю, скользнуть языком, прижаться посильнее. Марин неровно выдыхает, сжимает край столешницы сильнее, когда слышит такое же сбитое дыхание. Аркаша чередует, ласкает, накаляет — и это хорошо. Достаточно хорошо, чтобы приятно тянуло низ живота.       Но Марин отстраняется почти судорожно, стоит Аркаше случайно задеть его бедро своим. И в это же мгновение между ними возникает воздух. Возможно, слишком густой, тяжёлый, горячий, но их. Он только между ними.       Дышат загнанно, сбивчиво.       Оба ощущают приятное мелкое покалывание в губах, но молчат. Это последнее соприкосновение бёдер было слишком. Слишком явное, обжигающее, возвращающее в реальность. Оно перегрело систему, заставило обоих отдёрнуться, словно от короткого замыкания.       Марин не открывает глаз. Старается просто прочувствовать Аркашу, понять, что в его голове, что сейчас им делать. Но тишина, гадкая, сильная, она стягивает расстояние между ними — и Марин понимает: это скоро случится снова, повторится. — Ещё? — шёпот в подтверждение ощущений. — Мгм, — положительное.       Марин медленно открывает глаза. Медленно не потому, что боится, а потому, что знает, что увидит. Аркаша бегает взглядом по его лицу, замирая на губах по несколько секунд, еле контролирует дыхание и желание прикоснуться. Марин, пытаясь подавить дрожь в теле, не замечает и остатков от прежней уверенности в тёмных напротив, и сам касается его ладони. Она упирается в поверхность совсем рядом с мариновой — и он просто пододвигает руку. Рёбра ладоней соприкасаются.       Аркаша сглатывает.       И тянется вперёд первым.       Марин отвечает, позволяя невинному, плавному поцелую перерасти в нечто более просящее, глубокое, пробующее на вкус, нечто более осознанное и чувственное. Их тянет ближе. И это слишком тяжело остановить, чтобы даже пытаться.       Губы. Губы-губы-губы. Не о чем больше думать. Нечего больше чувствовать, кроме поцелуев. Всё внимание на них, на касаниях, на случайных смущающих звуках, на сорванных вдохах между.       Аркаша замедляется, стоит Марину накрыть ладонью предплечье и повести вверх, против роста волос. Мурашки под пальцами ощутимы, но в этот раз нет передоза, нет «слишком», есть только «недостаточно».       И впервые касания Марина заходят чуть дальше: пальцы несмело проникают под край длинного рукава футболки, закатывая, накрывают напряжённые мышцы, гладят. Аркаша, продолжая целовать, еле сдерживает стон: чувств внутри непривычно много. Но он не хочет останавливаться или делать передышку. Да, чувств много, но с каждым новым всплеском хочется ещё чуть-чуть.       Зависимость.       Марин удерживает его, но не контролирует. Только проводит языком по губе, запоминая солоноватый, но приятный вкус.       Аркаша двигается в поцелуе: склоняет голову, прижимается к бёдрам, мажет носом по чужому, иногда опускается ниже, царапаясь щетиной, не стесняется запустить гибкий, юркий язык глубже, провести кончиком по нёбу, по чужому языку. И Марину это нравится. Кажется, он готов признаться.       И в смешении непонятных чувств, новых ощущений, непривычной дрожи, открытого желания они теряются, не замечая шагов в кухню. — Матерь божья!       Марин отстраняется первым. — Ещё и эти тут уединились, — поражённо произносит Олег, — мы думали вас искать, а вы тут…       И слова уже не слышат оба.       Марин только смотрит снизу вверх тёмным, открытым для продолжения взглядом. Аркаша шумно сглатывает. И рука Марина соскальзывает с его плеча, останавливается на запястье.       Пора идти.       Может, и хорошо, что номер у них на двоих.