Born to die

Когда я была ещё живой, жизнь казалась мне слишком сложной. Теперь, когда я мертва, всё встало на свои места: всё рождается из смерти и всё уходит на ту сторону ради жизни. Но мне бы не хотелось погружаться в эзотерику имени меня, ведь есть люди куда интереснее. Потому что они пока живые. Итак, жила-была когда-то я, Бель. Родители назвали меня как принцессу, и всем известно, что, как корабль назовёшь, так он и поплывёт. Поэтому мне суждено было влюбиться в самое настоящее чудовище, и я наивно хотела его перевоспитать, переделать, перекроить по образу и подобию принцевому. Чтобы чудовище стало человеком. Нормальным, насколько вообще чудовище может быть нормальным. Но, увы и ах. Так вот, жила-была я, и теперь мой череп украшает старый неработающий камин. Камин находится в просторной холостяцкой комнате. Комната встроилась на первом этаже двухэтажного дома, построенного в конце улицы на границе двадцатых и тридцатых годов прошлого столетия. Улица, словно иссохшая река, разделила город на мои «до» и «после». Город же чёрным пятном лёг на карту большой страны. Государство в государстве. Большая страна была вскормлена несколько веков назад чужой кровью и таким же чужим горем. Впрочем, это уже совсем другая история. Мой череп стоял на камине. Мой, не чей-то ещё. Наверное, стоило гордиться тем, что ни рядом, ни в других комнатах других черепов других девушек не было. В некотором роде я единственная и неповторимая. Меня нельзя заменить. Моё персональное чудовище никогда не отпустит свою принцессу, даже смерть не разлучит нас. По крайней мере, моя смерть. Кстати, вот и он, мой принц, моё проклятие, моё чудовище. В комнату, на ходу расстёгивая пиджак, вошёл Джонатан Крейн, и мои пустые глазницы следили за каждым его движением. Когда-нибудь я расскажу и о своей жизни, и о своей смерти, и даже о том, как доктор Крейн вываривал мой череп, чтобы потом поставить на полку камина. Ведь сегодня я хотела бы рассказать о самом докторе, сегодня он герой моего романа под названием «Momento mori», и невидимый свет софитов на него. Мёртвые не могут никому ничего рассказать, но мёртвые знают всё. И я знаю кое-что о докторе Крейне. Например, его страхи. Неужели Король Страха чего-то боится?! Естественно! Если бы у меня были губы, я бы улыбнулась, прежде чем раскрыть секрет. Но у меня нет губ, поэтому я расскажу историю страха доктора Крйена без прикрас. Доктор Крейн, этот холёный красавец и абьюзер, которому сама Лана Дель Рей посвятила бы целый альбом боли и любви, боится одиночества. Да-да, вот так, прозаично и незаковыристо. И чем дольше я всматриваюсь в бездну по имени доктор Крейн, тем глубже эта бездна прорастает в меня. Одиночество доктора Крейна столь же глубоко и бездонно, как Вселенная, как все чёрные дыры. Даже цвет у одиночества чёрный. Поэтому он Пугало, поэтому он загоняет себя в бессонницу и истязает без устали. Поэтому постоянно совершенствует токсин страха. Вовсе не потому, что хочется усовершенствовать, а для того, чтобы не останавливаться, чтобы не оставаться с самим собой наедине. Если бы мой сумасшедший доктор мог, он бы отрезал себе веки, сломал бы себе пальцы, выколол бы глаза, вспорол бы себе живот и выпустил глянцевые кишки. Аутоагрессия. М-м-м, очаровательно! Но это не помогло бы ему, поэтому его тело до сих пор не искалечено. Одиночество — оно ведь в черепной коробке, а не в вытекших глазах. Моё несчастное, моё прекрасное, моё любимое чудовище. Я бы обняла тебя, будь у меня руки. Впрочем, это тоже не помогло бы, потому что, когда я ещё была жива, я обнимала тебя так часто, как ты позволял, но это не спасало тебя. Ведь ты соткан из одиночества, ты ешь его на завтрак, оно призраком, замотанным в мусорный мешок, висит над твоей кроватью. С Пугалом ты будто не так одинок, вы как будто нужны друг другу, потому что Пугало — твоя зеркалочка, такая же потерянная и одинокая. Ты искусный садист, потому что за чужими страхами и болью ты уже не ощущаешь свои страхи и боль. Так хорошо, когда кому-то гораздо хуже, чем тебе. Газеты на журнальном столике. Ноут в изножье кровати. Новости делают доктора Крейна нужным. Пока Бэтмен помнит о нём, пока город замирает в страхе, пока опустошённые жертвы живы, пусть и только оболочкой, всё не напрасно. Да-да, поэтому мой вываренный и покрытый бесцветным лаком череп не валяется на свалке, а украшает комнату. Потому что так я не одинока, так не одинок доктор Крейн. Мы не одиноки. Мы есть друг у друга. Доктор Крейн сел в кресло и закинул ногу на ногу. Качнул ботинком, уставившись на стопку старых газет. Волосы гладко уложены, а на костяшках заживающие подтёки. Как е он красив. Будь у меня ноги, я бы встала перед ним на колени. Будь у меня руки, я бы расстегнула ремень на его мышино-серых брюках. Будь у меня губы, я бы отсосала ему. Неужели чудовище скучает по своей Бель? Будто услышав меня, он повернул голову к камину и посмотрел в мои чёрные глазницы. Будь у меня лёгкие, я бы вздохнула. Будь у меня глазные яблоки, я бы закатила их. Ты скучаешь по мне, Джонатан? По живой мне. Тёплой. Податливой. Влажной. Когда ты умрёшь, я бы хотела, чтобы нас закопали подальше от города, в безымянной лесной яме. Вместе. Ты и я. Ты больше никогда не будешь одинок. Мои глазницы будут смотреть на тебя, мои безгубые челюсти будут касаться твоих челюстей. Мы пролежим вместе сотни лет, прежде чем сгниём. Когда ты умрёшь, я бы хотела быть рядом, когда твоё тело охватит ригор мортис. Хоть бы ты умер молодым, Джонатан. Я запомню тебя вечным красавчиком, моим личным сердцеедом. Ты уже прикупил лопату, которой нас закопают? Если бы у меня были голосовые связки, я бы спела тебе: Давай дадим волю чувствам, не думая о последствиях, Позволь поцеловать тебя под проливным дождём. Ты ведь любишь, когда твои девочки сходят с ума? Так что выбери свои предсмертные слова, Ведь этот раз — последний, Потому что ты и я, Мы были рождены, чтобы умереть.