Мёд

      Саймон не любит солнце с Мексики, с грёбанного Робы. Оно жжёт и делает всё слишком очевидным, подчёркивает каждый шрам, выделяет самого Саймона. Саймон не хочет выделяться, Саймон желает быть в тени как можно дольше. Будь его воля, вылазил бы из своей норы только на брифинги и миссии. Кто бы дал ему отсидеться, право слово, не под командованием Прайса, не в его смену. Потому приходится есть в общей столовой, заниматься в зале в общее время, ходить на обучение и третировать рядовых. Может быть, Прайс бы и хотел, чтобы Гоуст их тренировал, для этого у него был Газ, а потом появился Соуп, но тогда Прайсу было нужно яснее выражать свои желания.       Соуп бесит с первой встречи. Он слишком дружелюбный, не провёл на базе и пары недель, как оказался знаком с каждой собакой и у каждой о нём сложилось хорошее мнение. Слишком громкий, Саймон уставал слышать его голос в любом углу, от плаца до зала; он не замолкал толком даже во время еды. Саймон надеялся, что он молчит хотя бы ночью, иначе долгие миссии превратятся в ад. Соуп был слишком весёлым, от его смеха звенело в ушах, он резонировал в каждой клеточке тела; от него было невозможно скрыться.       Его было много.       Он был слишком ярким. Почти слепящим.       Гоуст слышал, как Прайс называл его солнышком и соглашался, только для него это не было плюсом. Потому что Соуп подсвечивал его самого. Соуп хотел с ним общаться, тянулся к нему. Гоуст не знал, как объяснить, что это ошибка, что он пожалеет.       Все жалели. Может не говорили об этом, чаще умирали, но сожалели, что подошли слишком близко.       Саймон видел, что нравится Джону, он не был ни слепым, ни дураком. Соуп тоже не был идиотом, Саймон мог бы даже назвать его умным, не обладай он очевидно суицидными наклонностями. Если висит огромная табличка «не влезай — убьёт» надо идти мимо, а не лезть бочком и с подкопами.       Соуп проявляет удивительный такт для кого-то с его характером, почтительную осторожность, хотя очевидно хочет больше. Соуп хорош со взрывчаткой, и постепенно Саймон понимает почему — если нужно, если хочет, если видит в этом смысл, он может быть весьма аккуратен. Забавно ощущать себя С4 с мотком проводов. Хорошо хоть без экрана с подсказками.       Джон не лезет напролом, не зовёт на общие посиделки, всегда игнорируемые Гоустом, не заходит в комнату и личное пространство, не помогает, если его не попросить. Много чего не делает, но становится ближе. В Лас-Альмас Гоуст говорил с ним, потому что Соуп был полезен, потому что звуки в наушниках намекали, что он движется и что-то делает, потому что Соуп хорошо реагировал, когда его хвалили. Это было выгодно и удобно.       Сейчас выгода и удобство заключались в успокаивающемся Прайсе, который больше не висел над головой с угрозами психиатра и таблеток. В действительно хорошем напарнике, знающем, что делать на поле боя. В отличном спарринг партнёре, гибком и манёвренном, умеющим менять стили и быстро адаптироваться.       Соуп поразительно быстро становится удобным. Саймону, пожалуй, надо было насторожиться, отойти, не давать сближаться даже так, но ирония заключается в том, что Джон ничего и не делал. Не подпускал ближе, обрывал разговоры на личные темы, отправлял Соупа куда подальше, как только его польза заканчивалась.       Но Джон уже знал, какой чай он любит, ставил его раньше, чем Гоуст успевал проснуться; занимал самый дальний угол на брифинге и всегда уходил оттуда, когда приходил Гоуст; освобождал площадку для спарринга от слишком любопытных; загораживал собой, если Гоусту нужно было перевязаться на миссии и всегда вставал спиной к нему.       Саймон хотел оказаться подальше от него, но не знал, что для этого сделать — не запрещать же Джону эту простую заботу. Возможно, стоило это сделать, даже если это звучало в голове как насилие над самим собой.       Потому что сейчас стало слишком поздно.       Соуп затекает в глаза и уши, обволакивает мысли и мышцы, словно мёд. Саймон вязнет в нём, но продолжает твердить себе, что это не так. Что Джон становится не просто удобным, что правильно уже было бы сказать «нужный», что одиночные миссии уже не радуют, что Прайс замечает это и ставит к нему Соупа, даже если нет особой необходимости, что Ласвэлл уже не рассматривает их по отдельности, что Саймону всё равно, что он перекладывает со своей порции печенье и забирает хлебцы, которые Джон терпеть не может. Что ему плевать, как на это реагируют остальные.       Потому что ему было плевать на чужое мнение, но, если рот открывал Джон, он сидел и слушал. Он мог поменять решение, сделать операцию рискованней, только потому что перестал сомневаться в Соупе, на что Прайс крутил усы и одобрительно усмехался.       Он заговаривает с Джоном, чтобы он остался в углу Гоуста, рядом, шутил свои шутки и светился. Гоуст носит отчаянно зевающему Соупу кофе на дежурства; забирает его курсы, давая выспаться после миссий.       Прайс доволен.       Саймон начинает ценить яркость Джона. Его много, он везде и всюду, шутит, смеётся, не зовёт с собой, но Гоуст покорно идёт за ним в бар и впервые не жалеет. Саймону немного неуютно, однозначно непривычно, но Соуп тянет всё внимание на себя, искрит и освещает. Гоуст не участвует в разговоре, пьёт первый и единственный стакан бурбона весь вечер, наблюдает за всеми и одним только Джоном.       Ловит себя на нелепых шутках, на попытках вернуть Соупу его веселье, запинается и продолжает. Продолжает, продолжает и продолжает, потому что быть причиной его смеха оказывается потрясающе.       На следующий день Гоуст слышит, как кто-то пересказывает его неоригинальные и несмешные юморески, но ему феерически наплевать, потому что Джон просит ещё.       Саймон начинает желать больше Джона, ему уже почти не хватает их миссий и тренировок, общих дежурств. Джон, как мёд, течёт ему в сердце, затапливает золотым и сладким каждую артерию и вену, обволакивает его кости и сочится из каждой поры. Но ему мало.       Саймон катает по губам липкое и сладкое «Honey», но идёт на компромисс сам с собой и вслух произносит только «Джонни».       Гоуст понимает, что не так, когда начинает убивать не эффективно, а эффектно: подходит ближе, чем нужно, рискует чаще, чем нужно, красуется — и не может это остановить. Не хочет это останавливать. Понимает, что делает всё ради захлёбывающегося восторгом голоса Соупа в наушниках, ради комментариев в приватном канале, ради его комплиментов. Для него.       Он помнит про миссию, цели, держит в голове рекомендации Ласвэлл и Прайса, планы зданий и местности, достраивает карту в поле, прикидывает, где враг может прятаться, откуда стрелять, что можно использовать для укрытия. И думает, как сделать всё красиво. Для Джонни, видящего его сквозь прицел, шепчущего на ухо всё, что думает.       Саймон знает, что где-то будет нужно остановиться, провести черту, даже если по собственному горлу, ему не впервой, он переломается, возможно фатально, но Джонни продолжит светить и течь по его венам, главное, живой и в безопасности. Саймон знает всё про себя, но снова ничего не делает. Наслаждается каждым мгновением, глотает мёд, хватает каждый миг рядом.       Творит глупости.       Гоуст вытаскивает с дальних полок шкафа одежду, уже несколько лет как признанную маленькой. Рашгард обтягивает как вторая кожа, футболка тоже, и медленно поворачиваясь перед зеркалом, Саймон вспоминает почему, так ни разу её и не надел — в вырезе был хорошо виден край красного шрама. Толстый и бугристый, заживавший под руками коновалов Робы. Раньше Саймон не обращал на него внимание, но теперь его демонстрацию хотелось отложить. Гоуст снял футболку, натянул второй рашгард, и в глаза бросились шрамы, обтянутые тканью, наравне с мышцами.       Что ж, ему нужно было с чего-то начать.       Думает: «Заканчивать, вообще-то».       В зал он идёт в плотной мешковатой кофте и не снимает её до самого прихода Джонни. Ловит его взгляд на себе, медленно расстёгивает молнию, жадно следит за реакцией, за расширяющимися зрачками, дёргающимся кадыком, задрожавшими руками и острым языком, мажущим по губам. Соуп всегда рядом на тренировках, подаёт гриф, ставит гантели, протягивает бутылку, но в этот раз ещё ближе. Смотрит не отрываясь, нависает, когда страхует, не отдаёт полотенце, но использует его по назначению, ошибается в своих подходах, путает вес, сбивается со счёта. Отказывается от спарринга и сбегает.       Саймон признаёт опыт удачным.       И продолжает.       До миссии, на которой всё идёт по пизде, потому что игиловцы пришли не за контролем над нефтью, им был нужен кто-то для шантажа. Саймон чувствует себя дичью, Гоуста это приводит в ярость.       Ошибкой было думать, что Гоуст оставит всё как есть, даст игиловцам время и возможность записать видео. Он знает, что Джонни нужен им живым, но не нужен целым и здоровым. Ему нужен. Очень. Потому, впервые, пожалуй, давит на Ласвэлл, доказывает, что они не нуждаются в подробной разведке, что лагерь вполне типовой — он видел запись с БПЛА и даже не врёт в этот момент — шипит Прайсу, что, если нужно, пойдёт один. Однако Кейт доверяет ему, знает его как хладнокровного, взвешивающего все решения, солдата; Кейт верит ему и через час они приземляются в паре километров от лагеря вместе с группой поддержки. Прайс и Газ устраивают отвлекающие взрывы, он убивает двоих на входе и больше не сдерживается.       Роуч шипит, чтобы он добивал противников, но Гоуст продолжает ранить их, перерезать сухожилия на руках и ногах, оставляет собирать кишки, но живыми. Саймон хочет, чтобы они мучались, чтобы каждый из них пожалел о решении взять в плен военного с нашивкой 141.       Джонни.       Прайс сообщает, что нашёл Соупа живым и здоровым, твари только готовили площадку к съёмке. Саймон выдыхает, Гоуст жалеет, что не он перерезал глотку оператору. Прайс даёт Джонни винтовку, пистолет, пару гранат и Соуп отрывается на ублюдках, что увезли его.       Гоуст разыскивает того, кто руководил операцией, даёт ему выйти из здания, как верная псина гонит в сторону Соупа, простреливает бедро, когда он оказывается близко, ставит на колени и медленно режет шею, удерживает содрогающееся тело и смотрит в Джонни в глаза.       Саймон ощущает себя так, словно приносит жертву.       И ему отвечают.       Они возвращаются на базу, сдают оружие, отчитываются, Джонни возвращается из медпункта с отметкой здорового и готового к операциям военного. Они моются в общей душевой, всей командой ужинают, играют в карты, Джонни шутит и смеётся, когда проигрывает Газу. И весь вечер смотрит на Гоуста.       Они расходятся по комнатам, когда Прайс говорит про отбой, обсуждают тренировки на завтра, упоминают перспективных новичков, и каждый закрывается в своей комнате.       Гоуст стоит прямо перед своей дверью и не двигается. В голове расплываются сироп и патока, мышцы деревенеют. Его выводит из ступора стук, следом за которым сразу открывается дверь. Джонни громко хлопает, врезается всем тело, толкает к кровати, рывком стягивает маску и прижимается губами к губам.       Поцелуй больше походит на попытку сожрать друг друга. Джонни отчаянный и горячий, залазит на колени, хватается руками за короткие волосы, толкается языком, кусается, надрывно дышит. Гоуст оттягивает его от себя за шею, шарит глазами по лицу, любуется огромными зрачками и алыми губами.       Он оглаживает Джонни по спине и бокам, заземляет. В синих глазах сходит опьянение, и они целуются снова, уже медленно, больше пробуя, чем лаская. Теперь Саймон замечает, какой Джонни сладкий и тягучий в его руках, как отчаянно он жмётся ближе, как подрагивают его бёдра, когда Гоуст стискивает пальцы на талии, ведёт руками выше, забирается под футболку.       Джонни отрывается первым, облизывает свои губы, держится руками за плечи, раскачивается и неотрывно смотрит в глаза. Кожа под руками Гоуста покрывается мурашками, когда он жмётся губами к шее и медленно ведёт языком по кадыку, сцеловывает запах за ухом, кусает за мышцу и спрашивает почти шёпотом: «Ты же будешь тихим?». Джонни дрожит и кивает, лихорадочно водит руками по кофте не касаясь кожи, как будто не понимает, что ему можно всё.       Гоуст рассказал бы всему миру, что Джонни только его, но не сейчас, не в эту секунду, когда он оказался в его руках. Саймон перехватывает дрожащие руки, целует пальцы и кладёт их себе на шею. Джонни обхватывает ладонями, давит, ведёт вверх и вниз, царапается сквозь кофту, задирает подол и Гоуст послушно поднимает руки, позволяя раздевать себя.       Джонни не смотрит, снова целует, снова оглаживает широкими ладонями, ощупывает каждый шрам и сантиметр кожи, застывает руками, когда находит бугры на груди и животе, давит пальцами, будто пытаясь разгладить. Гоуст не мешает ему, сжимает широкие бёдра, массирует ягодицы, забирается пальцами за плотную ткань и прижимает к себе.       Саймон так много хочет сказать и сделать, так хочет, чтобы этот миг не заканчивался, жаждет того, что будет дальше, страшится завтрашнего дня и ждёт его, хочет быть здесь и сейчас, хочет быть вокруг и рядом, внутри и для Джонни.       Джонни вытягивается, снимает футболку, прижимается весь, находит вслепую губы и широко лижет их, ведёт ниже, кусает шею, цепляется и царапается. Снова срывается в лихорадочное и исступлённое. Гоуст его не останавливает, раздевает и раздевается сам, ложится на спину, тянет Джонни на себя, исследует ладонями его тело, даёт спустится по себе и шипит сквозь зубы, когда лижут широко и размашисто.       Саймон оказывается не готов, когда вокруг члена сжимается глотка, когда пальцы стискивают его бёдра, прижимают к постели. Гоуст успевает закусить собственный кулак и только и может, что орать в него, хватаясь пальцами за волосы и прижимая ближе. Джонни много и мало, он движется и застывает, сглатывает, цепляет зубами, но Саймон благодарен за это. Всё остро и быстро, очень мокро, когда Гоуст скользит пальцами в рот и толкается в горло.       Джонни поднимается, перекидывает ногу, садится, прижимается ягодицами к члену и трётся. Гоуст смотрит на него и не может оторвать взгляда от алых губ, от трещинки в уголке. Саймон хочет оставить на нём ещё больше следов, раскрасить шею укусами, нарисовать на руках и бёдрах браслеты.       Гоуст тянет Джонни на себя, целует, гладит широкую спину, Джонни упирается локтями по бокам головы, и Саймону кажется, что мира дальше не существует, есть только горячий, дрожащий, самый сладкий…       Гоуст стискивает ягодицы и тычется пальцами между. Там восхитительно жарко и влажно — Джонни подаётся назад и стонет в сгиб шеи — туго, но пальцы проскальзывают внутрь.       — Саймон, — Джонни захлёбывается и скулит, — пожалуйста, пожалуйста, я готов, я так жда… Аах!       Гоуст слушает его, вскидывает бёдра, входит одним движением, давит руками на талию, Джонни вытягивается на нём и зажимает рот ладонью. Гоуст держит, не даёт двигаться, и Саймон любуется широко распахнутыми глазами, сведёнными бровями и пульсирующей веной на шее.       Джонни, потрясающий сейчас, весь раскрытый для Саймона, дрожащий и жаждущий. Он опускает руки, гладит грудь и живот, упирается ладонями, двигает бёдрами и кусает губы. Гоуст отпускает его ноги, обхватывает член, ведёт пальцами от головки до основания, не торопясь, давая Джонни время и пространство.       Кажется, что этот миг тянется вечно, но Джонни начинает приподниматься и опускаться, он царапает свою грудь, хватается за подставленную ладонь, и они переплетают пальцы. Саймон хочет, чтобы этот миг застыл, словно в янтаре.       Джонни движется неторопливо, изгибает поясницу и глухо охает, когда находит нужную позу. Он бьёт ладонью по руке на своём члене, застывает, заводит руки Гоуста ему за голову, откидывается назад, упирается в бёдра позади себя.       Гоуст стискивает собственные запястья, прижимается к кровати, напрягает пресс и видит, как на это реагирует Джонни: сбивается с ритма, жмёт пальцы ко рту и глотает стоны. Гоуст повторяет, Джонни горбится, давит в живот, безмолвно прося расслабиться.       Гоуст слушается. Это не просто, но он застывает, передаёт всё в руки Джонни, наслаждается видом и задушенными звуками. Джонни движется медленно, пару раз срывается, но заставляет себя замедлиться, насаживаться постепенно и плавно. Иногда он ведёт бёдрами по кругу, и Саймон чувствует, как по члену перекатывается что-то твёрдое.       Хочется сорваться, опрокинуть на кровать и начать двигаться так, как необходимо ему — сильно и с оттягом, шлёпая бёдрами по промежности, прижимая руки Джонни, не давая ему шевельнуться самостоятельно. Или поставить на колени, перехватить предплечьем под горло, выпрямиться и врываться быстро и коротко, так, чтобы Джонни мог только скулить и искать опору, цепляясь за руку.       Гоуст видит, что Джонни уже близко, но ничего не делает. Выжидает, когда он сорвётся, когда движения перестанут быть выверенными, бросятся в хаотичный ритм, в гонку за удовольствием. Когда это происходит, Гоуст перехватывает руку, устремившуюся к члену, цепляется пальцами за талию, упирается пятками в кровать и начинает подкидывать бёдра. Джонни задыхается, выгибается весь, почти верещит и затыкает себе рот свободной рукой, его бёдра напрягаются, и он пытается подстроиться под ритм, встречать движения, но срывается и скулит: «Пожалуйста, пожалуйста, дай мне, я…». Гоуст отпускает его ладонь, хватается за бёдра двумя руками, удерживает в воздухе и кончает, войдя особенно глубоко. Джонни на нём потерянный и отчаянный, толкается в собственный кулак и насаживается на член, запрокидывает голову и ловит губами воздух, кажется, забывая вдохнуть.       Такой красивый, когда кончает, сводит брови, лицо принимает мученическое выражение, но на груди у Гоуста расцветают горячие капли, и он растирает их широким движением, желая иметь больше Джонни, сохранить в себе хоть что-то.       Джонни расслабляется, пытается снятся с члена и забавно мяукает, когда это не получается с первого раза. Гоуст помогает ему, укладывает аккуратно на кровати и нависает сверху. Джонни под ним счастливый и смеющийся, сладкий и вязкий. Саймону кажется, что он погружается в горячий мёд.       Если для счастья нужно утонуть, Саймон согласен.