Я знаю, но...

Гран-при Монако. Воздух над трассой раскалён от солнца и рёва моторов. В паддоке царило привычное напряжение, но для Шарля Леклера оно было слаще воздуха родного Монако. Изумрудные глаза, скрытые тёмным козырьком шлема, с холодной яростью были устремлены на заднее антикрыло машины под номером «1». Макс Ферстаппен. Его главный враг. Проклятие его карьеры в «Феррари». Голубоглазый брюнет, который своим бесстрашием и безжалостностью отнимал у Шарля одну победу за другой. Их соперничество давно перестало быть профессиональным. Оно стало личным, ядовитым и даже горьким. Каждая квалификация, каждая гонка превращалась в дуэль. Они на трассе, сантиметр в сантиметр, рискуя жизнью. А после, в паддоке, обменивались ледяными взглядами и колкостями, которые журналисты передавали друг другу, существенно приукрашивая. Как-то, после жестокой борьбы за позицию, где Макс силой вытеснил Шарля с трассы, они едва не подрались в паддоке. Шарль, сжимая кулаки, наступал на голландца, что-то кричал ему на смеси французского и итальянского. Макс не изменял своим привычкам — всё в его позе выказывало спокойствие, улыбка казалось насмешливой, но голубые глаза метали молнии. Их едва разняли менеджеры команд. Но то, чего не замечал ослепленный ненавистью Шарль, видели все вокруг. Как после этой ссоры Макс незаметно следил, чтобы журналисты не зажали Шарля в углу с неудобными вопросами. Как он холодным тоном указывал своему инженеру на неочевидную проблему в данных телеметрии «Феррари», которую тот «случайно» услышал. Макс незаметно заботился, будто чувствуя какую-то ответственность за пылкого монегаска. Их отношения медленно трещали по швам, разрываемые между долгом соперничества и невысказанным чувством, которое витало в воздухе каждый раз, когда их взгляды встречались. Взгляды говорили всё за себя, пока с губ срывались колкости. Взгляд Шарля — яростный, холодный, но в глубине этих зелёных глазах таилась боль и невысказанная тоска. Взгляд Макса — уверенный, насмешливый, но в его синеве утопала безмолвная обеспокоенность и… кажется, это называется «восхищением»? Да, он восхищался страстью и талантом Шарля, даже если никогда в этом не признавался. Шарль, сам того не понимая, дарил Максу взгляды, полные тепла и какой-то незащищённости, которые были предназначены только для него, главного врага. А Макс одаривал его в ответ взглядами восхищёнными и изучающими, будто пытался разгадать самую сложную головоломку на трассе.

***

Спа-Франкоршам. Дождь, туман, адская трасса «Эau Rouge». Шарль шёл на пределе, пытаясь отыграть у Макса несколько секунд. Казалось, он заключил сделку с дьяволом сражался против существующих законов физики. Поворот был пройден на границе возможного, но заднее антикрыло болида не выдержало нагрузки и сломалось. Машина стала неуправляемой. На выходе из «Рэдильона» машину Шарля резко развернуло и с огромной скоростью понесло в барьер. Удар был чудовищной силы — металл заскрипел и сложился, как бумага. На несколько секунд на трассе воцарилась звенящая тишина, прерванная криком комментатора. Макс, проезжая мимо на следующем круге, увидел это месиво из углеродного волокна. Его сердце ухнуло куда-то вниз. — С Шарлем всё в порядке? Ответьте! — он тут же связался по радио, надеясь получить хоть какое-то объяснение произошедшего. Ответ не потребовался. Он увидел это своими глазами. Руль улетел из кокпита и Шарль, шатаясь, выбрался наружу. Его гоночный комбинезон был испачкан копотью, лицо бледное, как полотно. Он сделал несколько шагов и рухнул на колени прямо на гравий, уставившись в одну точку перед собой. С ним всё было хорошо — адреналин сделал своё дело, просто ноги отказывались держать, предательски дрожа. Макс, уже вернувшийся на пит-лейн, не слушая никого, отстегнул ремни и выпрыгнул из болида. Он не бежал к Шарлю — это было бы слишком откровенно, но он застыл у выезда, не в силах отвести глаз от красной фигурки, что так беспомощно опустилась на колени посреди трассы. Их взгляды встретились через всю трассу, полную машин безопасности и суеты медиков. В этот раз в глазах Шарля не было ярости — только шок, усталость и страх. Во взгляде Ферстаппена не было и тени привычной уже насмешки — только голое, неприкрытое облегчение и то самое беспокойство, которое он так тщательно скрывал. В этот момент что-то надломилось между ними. Изменилось навсегда. Идиллическая картина — гонщик, живой, дрожащий от адреналина — рассыпалась в одно мгновение. К Шарлю уже подбежала группа медиков. Настоящие профессионалы — их действия были быстрыми и отточенными, но на их лицах появилась тревожная напряженность. — Где болит? — коротко спросил один из них, пока другие накладывали шейный воротник. Шарль, все ещё находясь в шоковом состоянии, с трудом выдохнул, его глаза были мутными — скорее всего, от боли. — Живот… там кровь, — врач быстро разрезал комбинезон в указанном месте, и воздух вырвался у него из легких коротким резким звуком. Взгляду открылась ужасная рана. Острый обломок арматуры от барьера, скрытый под сложившимся монококом, пронзил тело пилота насквозь, как копьё. Алая кровь уже начала пропитывать огнеупорный материал. Вокруг воцарилась мёртвая, леденящая тишина, нарушаемая только шипением радио и далеким рёвом моторов под жёлтыми флагами. Адреналин отступал, и Шарль начал чувствовать парализующий холод и жгучую боль. Дыхание пилота стало прерывистым. — Срочная эвакуация! Вызываем санитарный вертолёт прямо на трассу! Сейчас! — закричал главный врач, его голос сорвался. Действия ускорились — счёт шёл на минуты. Медики аккуратно, но без промедления зафиксировали Шарля на щите, затянули ремни. Ни малейшего движения. Зелёные глаза были полны ужаса, Леклер смотрел в небо, пытаясь поймать чей-нибудь взгляд, зацепиться хоть за что-то. В этот момент одна из молодых медиков — девушка, которая до этого видела лишь ссадины и переломы — увидела всю серьёзность раны. Её руки задрожали. Она отвернулась, но было поздно — тихие, сдавленные рыдания вырвались наружу. Она пыталась сдержаться, прикрыв рот рукой в перчатке, что была залита чужой кровью. Эта картина — бессилие, ужас и её слёзы — стала последней каплей. По толпе пронесся шепот: «С ним всё… это конец». Кто-то в толпе прошептал: «Позвоночник…». А кто-то, увидев слёзы медика, просто опустил голову. Камеры, снимавшие аварию, теперь крупным планом показывали носилки и окровавленные руки врачей. Комментаторы говорили приглушенно, почти шёпотом: «Ситуация выглядит крайне серьезной… Мы все надеемся и молимся за Шарля…» Вертолёт приземлился на трассе через три минуты, хотя Шарлю казалось, что прошла целая вечность. За эти три минуты мир для многих остановился. В суматохе погрузки, среди медиков в оранжевых жилетах, стоял он. Макс Ферстаппен. Он не ушёл — застыл на месте, сняв шлем, и все увидели, что его обычно непроницаемое лицо стало бледным. Он видел кровь, слышал всхлипывания девушки-медика и леденящий душу шёпот вокруг. Его голубые глаза, всегда отражающие его уверенность в себе, были полны чистого, животного ужаса. Вся их вражда, все ссоры и борьба показались мгновенно обесцененными, мелкими и ничтожными. В этот момент он понял одну вещь: он не может его потерять. Так нельзя. Вертолёт с рёвом взмыл в небо, унося с собой самое ценное, что было у Макса, пусть он сам этого до конца и не осознавал. Гонка была остановлена. Макс, не говоря ни слова, развернулся и пошёл в паддок, сжимая шлем так, что костяшки его пальцев побелели. Мир, состоящий из асфальта, скорости и драйва выживания только что дал трещину.

***

Прошло два дня. Два дня, в течение которых «Формула-1» замерла в тревожном ожидании. Новости из больницы приходили скудные: «операция прошла успешно», «пациент стабилен», «восстановление будет долгим». Это были просто слова. Шарль пришёл в себя в оглушающей тишине отдельной палаты. Первое, что он ощутил — тупая, всепоглощающая боль в животе и слабость, какой он не чувствовал никогда в жизни. Он с трудом сфокусировал взгляд на потолке, потом на капельнице около его кровати. Почти сразу он увидел перед собой врача — мужчина лет пятидесяти с усталым, но добрым лицом. – Доброе утро, Шарль. Операция прошла успешно. Вы настоящий боец. Осколок прошёл в сантиметре от позвоночника и не задел жизненно важные органы. Вам потребуется время, но вы поправитесь, — Шарль кивнул, едва заметно. Чужой голос до него доносился как из-под воды. — Спасибо, — собственный голос показался неестественным с непривычки. — К вам многие хотят прийти, — продолжил врач, сверяясь с графиком на планшете, — Родные, команда... Кого-то пустить? Один человек, ненадолго. Вопрос повис в воздухе. Шарль закрыл глаза, отгораживаясь от всего мира — от жалости, от вопросов, от беспокойства. Ему не хотелось видеть печальные глаза матери или напряжённое лицо командира. Вся его жизнь, состоявшая из скорости, шума и борьбы, теперь свелась к этой тихой, белой комнате и боли. И в этой тишине единственным якорем, который принадлежал и к тому миру, и к этому новому для Шарля, хрупкому состоянию, был... Он открыл глаза — они, казалось, потускнели от боли, и держать их открытыми долго было невыносимо тяжело. Тем не менее, Леклер смотрел на врача прямо, ни секунды не сомневаясь в принятом решении. — Ферстаппена, — сил хватило только на шёпот, — Только его. Больше никого. Врач замешкался — слова пациента его удивили. Он ожидал услышать имя брата, отца, кого-то из семьи. — Макс Ферстаппен? Гонщик? Вы уверены? Он ваш... друг? Шарль снова закрыл глаза — разговор с доктором исчерпал остатки сил. Макс не был ему другом — он был кем-то гораздо более близким, но Шарль и сам не мог назвать, кем именно. — Да. Только его, — больше врач вопросов не задавал. Было заметно, как Шарлю тяжело даётся на них отвечать. Через несколько часов, после всех согласований и проверок, дверь в палату тихо отворилась. На пороге стоял Макс. Он был в простой чёрной толстовке и джинсах, без привычной ухмылки или напускной уверенности. Впервые, кажется, Макс выглядел растерянным. В руках Ферстаппен держал бумажный пакет из кондитерской, из Монако. Он медленно вошёл в палату и дверь закрылась за ним с едва слышным скрипом. Тишина стала почти осязаемой. Макс подошёл к кровати и замер — у него не получалось подобрать слова. Он смотрел на бледное лицо Шарля, на трубки и мониторы, на повязку, скрывающую ту самую рану. — Привет, идиот, — наконец выдавил он, и его голос прозвучал неожиданно глухо, — Красиво ты умудрился.. избавиться от конкуренции. Шарль медленно открыл глаза. Увидев Макса, он слабо улыбается. Кажется, впервые за долгое время. — Ты... испугался? — тихо спросил он и, наконец, набравшись смелости, посмотрел в небесно-голубые глаза , которые обычно метали молнии, а сейчас были полны неподдельного и ничем не скрываемого облегчения. Макс отвел взгляд к окну, делая вид, что подобные вопросы его бесят. Он положил пакет на тумбочку, выигрывая себе несколько секунд на раздумья — Ферстаппен редко отвечал сразу. — Да, чёрт возьми! — вышло эмоциональнее, чем ему хотелось бы. — Ты был единственный, кто мог со мной бороться... Голос Ферстаппена дрогнул. Он снова посмотрел на Шарля и вся его напускная бравада исчезла. — Серьезно, Шарль. — он замолчал, силясь подобрать слова, — Это было... страшно. Мне кажется, я за себя за всю карьеру так не боялся, как за тебя.. Взгляд Шарля стал мягче, теплее. Впервые за всё время их соперничества они не обменивались колкостями и оскорблениями. Ранее построенные между ними стены рухнули вместе с болидом. — Я знал, что ты придешь, — чуть слышно говорит Шарль, — Я... хотел, чтобы ты пришел. В тишине больничной палаты, пропитанной хлоркой и антисептиком, их многолетнее соперничество осталось где-то позади — зарождалось что-то новое. Хрупкое, ещё не названное, но куда более важное, чем то, что было до этого. Макс, наконец, перестал скрывать своё беспокойство за Леклера — сел в кресло у кровати, достал из пакета маленькое пирожное и, чуть придвинувшись к Шарлю, наконец произнёс. — Рассказывай давай, как ты?