Акт первый: “Колыбель белого безмолвия”
•❅──────✦✦✦──────❅•
Говорят, что зима — это время, когда граница между мирами становится тоньше разлома. Когда души, не нашедшие покоя, бродят по заснеженным тропам в поисках ответов на вопросы, которые они не успели задать при жизни.
•❅──────✦✦✦──────❅•
Снег падает как обрывки забытых воспоминаний, каждая снежинка — осколок разбитого зеркала неба. В этой белизне растворяются границы между сном и явью, между памятью и галлюцинацией.
Ветер несёт мелодию — древнюю, как первый крик рождения и печальную, как последний вздох умирающего. Легенда шепчется между сосен, чьи ветви гнутся под тяжестью кристального савана.
Говорят, что когда душа слишком чиста для этого мира, когда сердце слишком светло для людских грехов —
смерть превращает её в снежного ангела, хранителя праведных и защитника невинных. Того, кто будет охранять планету от зла, растворившись в белой пустоте зимы.
Песнь льётся откуда-то из глубин метели, словно эхо давно забытой колыбельной — она манит, зовёт, обещает покой тем, чьи сердца устали биться в такт этому жестокому миру.
Но кто решает, чиста ли душа? Кто взвешивает на невидимых весах добро и зло, свет и тьму? Может быть, сама
зима — безжалостный судья, принимающий в свои объятия лишь тех, кто достоин вечной белизны.
Время здесь течёт как мёд, смешанный со льдом — вязко и холодно. Реальность плавится и застывает вновь, как воск под пламенем свечи, создавая причудливые формы воспоминаний.
В этой белой бесконечности блуждают два силуэта —
или это тени, отброшенные мёртвым светом солнца и луны на снежную равнину?
Их контуры размыты, словно акварельные краски, растëкшиеся по мокрой бумаге. Один — небесно-синий, но тусклый, как пасмурное полуденное небо. Другой — чёрный, с алыми всполохами, как полуночный свет кровавого полнолуния.
Песнь становится громче, её мелодия сплетается с завыванием ветра, создавая симфонию болезненной тоски. Каждая нота — это вопрос без ответа. Каждая пауза — это секунда между вдохом и выдохом.
Между жизнью и смертью.
Снег под ногами хрустит, как раздавленные жемчужины, оставляя следы, которые тут же заметает ветер. Но некоторые отпечатки остаются — тёмно-красные пятна, что не может скрыть даже самая густая метель.
Кровь на снегу выглядит как разлитое вино на белоснежной скатерти, где цветки
ликориса прорастают сквозь саван зимы, как свидетельство угасающей жизни.
•❅──────✦✦✦──────❅•
Героизм — это маска или призвание? Где проходит граница между тем, кем мы являемся на самом деле и тем, кем нас видят другие? Может быть, истинное лицо человека проявляется только в темноте, когда никто не смотрит?
•❅──────✦✦✦──────❅•
Акт второй: “Сломленный под маской”
Соник…
Это имя когда-то звучало как гимн надежды на устах миллионов — известный герой, защитник планеты, стрела света, пронзающая тьму.
Он стал ассоциацией спасения.
Но за этой маской жизнерадостности, неукротимой скорости и наигранного энтузиазма скрывалось нечто иное —
тень, которую он тщательно прятал от посторонних глаз.
В воспоминаниях, текучих как расплавленная, отравляющая ртуть, всплывают моменты, когда Соник оставался наедине с собой.
Когда улыбка медленно сползала с лица, падая и разбиваясь как маскарадная маска, обнажая бесконечную усталость в нефритовых глазах.
Когда он стоял над поверженным врагом и изучал того пустым взглядом, чувствуя не торжество, а странное, почти садистское удовлетворение от чужой боли.
Когда он срывался и психовал, впечатывая кулаки во всё, что попадается под руку, разбивая костяшки в кровь с безумно-отчаянным смехом сквозь слёзы.
Люди всегда видели в нём только свет.
Но свет может ослеплять, может выжигать, может убивать так же эффективно, как и тьма.
Скорость, которой он обладал, была не даром, а проклятием —
бегом от собственной натуры, от тех тёмных уголков души, которые он никогда не хотел признавать.
Соник помогал людям не потому, что любил их всем сердцем или ему действительно нравилось спасать. А потому что
привык. Потому что так было положено.
Потому что роль героя стала для него второй сущностью, от которой он не мог избавиться —
даже когда она душила его.
И в эти моменты сомнений, когда мир казался слишком
серым для чёрно-белой морали, рядом всегда оказывался кто-то другой.
Кто-то, кто понимал цену маски, которую приходится носить публично.
Ради кого ему ещё хотелось продолжать сражаться.
Акт третий: “Тень как обратный свет”
•❅──────✦✦✦──────❅•
Истинная природа души раскрывается не в свете дня, а в глубине ночи, когда мы остаёмся наедине с собой. Кто мы на самом деле — те, кем нас видят или те, кем мы становимся в объятиях любимого человека?
•❅──────✦✦✦──────❅•
Шэдоу…
Это имя, которое всегда произносили с опаской, как заклинание, способное призвать беду. Он был иным, словно созданным как воплощение тьмы, как антитеза всему светлому и чистому.
Таким для всех он и стал. Но мир ошибался —
как ошибается наивный, боящийся безобидных теней в собственной комнате.
Под маской мрачности и отчуждённости билось сердце, слишком чувствительное для этого жестокого мира. Сердце, которое кровоточило
от каждой несправедливости, от каждого крика боли, от каждого детского плача.
Шэдоу был эмпатичен и чувствовал чужую боль как собственную, но не показывал этого, потому что мир уже выбрал себе героя. Соник был светом в глазах людей, а Шэдоу —
тенью, которая делает свет видимым.
И он принял эту роль, потому что кто-то должен был нести бремя тьмы. Кто-то должен был делать грязную работу, пока герой сверкал на солнце. Но когда наступала ночь, когда мир засыпал, Шэдоу делал то, что его душа считала правильным.
Он спасал, помогал, защищал невинных — не ради славы, не ради признания, а потому что не мог поступить иначе.
Его доброта была тихой, как шёпот ветра, невидимой, как лунный свет.
И в эти ночные часы, когда оба они сбрасывали свои маски, их души находили друг друга —
свет и тень, герой и изгой, двое одиноких, которые понимали друг друга без слов.
Их самое первое близкое прикосновение однажды было как удар молнии в сердце бури — болезненный и прекрасный одновременно.
Пальцы чëрно-красного ежа, всегда такие холодные, мягко замерли на щеке Соника, словно время остановилось. А губы кобальтового героя коснулись губ Шэдоу с такой нежностью, словно он боялся разбить что-то хрупкое и драгоценное.
Песнь в метели становится всё громче, её мелодия сплетается с воспоминаниями о тихих разговорах под звёздами, о взглядах, которые говорили больше, чем тысячи слов, о поцелуях со вкусом слёз в особенно мрачные времена.
О том, как два противоположных полюса притягивались друг к другу, создавая
гармоничное равновесие в хаосе мира.
Акт четвёртый: “Тропа к клятве, окроплëнная алым”
•❅──────✦✦✦──────❅•
Любовь не умирает со смертью тела. Она просто меняет форму — становится мелодией ветра, танцем снежинок, теплом, которое не могут заморозить даже самые лютые морозы.
•❅──────✦✦✦──────❅•
Песнь ведёт его сквозь лабиринт заснеженных деревьев, каждая нота — как путеводная звезда в белой пустыне. Соник идёт сквозь застилающий окружение туман, медленно, что так несвойственно ему, словно само время сгустилось до консистенции патоки.
Под ногами хрустит снег, но этот звук приглушён, словно мир завернули в плотную пелену тишины. Блëклые капли алого на белизне образуют дорожку — не просто след, а приглашение, написанное жидким рубином на пергаменте зимы.
Каждая падающая капля пульсирует светом в такт песни, словно сердце, разлитое по снежной равнине. Он следует за этими знаками, хотя разум шепчет, что нужно бежать.
Что эта красота слишком страшна, чтобы быть настоящей.
Мелодия становится всё отчётливее — хор женских голосов, ласковых как первый снег и печальных как последний осенний дождь.
Неизвестные поют на языке, которого он не знает, но каждое слово отзывается в груди болезненной нежностью —
это песнь о потере и обретении, о любви, которая сильнее смерти.
И вот он видит его.
Шэдоу лежит в сугробе, словно павший ангел, чьи раскинувшиеся, пышные карминово-смоляные крылья растворяются в снежной пыли.
На его шерсти алые полоски сливаются с кровью, что окрашивает белизну вокруг под цвет шипастых,
увядших роз, которые прорастают корнями в его тело.
Его лицо безмятежно, глаза закрыты, ресницы покрыты инеем, как будто он спит самым глубоким сном. Но вдруг веки поднимаются и кроваво-алые глаза смотрят прямо на Соника.
В них — улыбка.
Не губами, а именно глазами,
этот взгляд улыбается. И от этого мурашки пробегают по спине кобальтового ежа.
Что-то не так в этой улыбке, что-то слишком знающее, слишком спокойное для того, кто лежит в собственной крови.
— Соник, ты пришёл, — шепчет Шэдоу со странной нежностью в тембре, как будто не может поверить в происходящее — словно после долгого времени недосягаемая надежда наконец оправдалась. Его голос звучит как далёкое эхо в зале пустой церкви.
— Я знал, что ты найдёшь меня, — слова повисают в морозном воздухе, кристаллизуются и рассыпаются снежным блеском. Соник опускается на колени рядом с ним, снег тает под теплом его тела, смешиваясь с окровавленной влагой.
— Я ведь давал клятву, что никогда не брошу тебя, Шэдоу, — он протягивает руки и бережно поднимает Шэдоу из сугроба, прижимая к себе — тело чёрно-красного ежа холодное, как лёд, снег сыплется с него, шипы роз царапают кожу, но Соник обнимает его
так судорожно, словно может согреть своим теплом даже
смерть.
Шэдоу молчит и только прижимается ближе, кладя голову на грудь Соника с загадочной улыбкой, его дыхание —
если это можно назвать вот так — обжигает того ледяным паром.
И они сидят так в кровавом снегу, обнимаясь, как два осколка одного целого, которые наконец нашли друг друга в этой пустоте.
Песнь стихает, оставляя только завывание ветра и биение двух сердец — точнее эхо биения,
как вырванная из глубин память о том времени, когда эти сердца ещё умели любить среди живых.
Акт пятый: “Разлом в кристальной призме”
•❅──────✦✦✦──────❅•
Что есть реальность для мёртвых? Память о жизни или предчувствие вечности? Может быть, смерть — это просто другой способ видеть мир, где время течёт не вперёд, а внутрь, в самую глубину души?
•❅──────✦✦✦──────❅•
Реальность трескается, как лёд под весенним солнцем. Белизна мира вдруг становится слишком яркой, режущей глаза, а затем, наоборот, тонет в серых сумерках. Время дёргается, спотыкается, течёт вспять.
Соник моргает — и видит себя со стороны. Наблюдает, как он бежит по кровавому следу, видит своё лицо, искажённое странным предвкушением.
Что это было — радость или страх? Может, даже что-то среднее
между жизнью и смертью, между реальностью и кошмаром?
Воспоминания сыплются на него, как осенняя листва — красочные, но хрупкие, готовые рассыпаться в прах при малейшем прикосновении.
Соник помнит тепло тела Шэдоу рядом с собой в те долгие ночи, когда они лежали, переплетаясь, как две половины одного существа —
прижимаясь друг к другу со страстью отчаянного.
Помнит, как пальцы Шэдоу дразняще скользили по его телу, оставляя огненные дорожки под шерстью и каждый раз это заставляло его окончательно срываться.
Помнит вкус его губ — горький, как свежесваренный кофе, но одновременно сладкий, как первый глоток воды после долгой жажды.
Помнит, как он с прерывистыми вздохами таял в его руках, стоило Сонику только коснуться губами того самого слабого места на чувствительном изгибе.
Каждый раз, когда они сплетались в танце любви — это было похоже на отчаяние утопающих, что хватаются друг за друга, словно каждый раз мог стать последним.
Соник всегда был ласков и страстен одновременно, его поцелуи и прикосновения —
как молитва, произнесённая губами грешника. Но Шэдоу отдавался этой близости всем телом, забывая о масках, о том, кем их двоих считает мир.
В эти моменты они были просто двумя влюблёнными, которые нашли друг в друге убежище от жестокости мира —
рука крепко держала руку, тела сливались в единый ритм, дыхания перемешивались, сердца бились в унисон.
Шэдоу выдыхал его имя, как мантру —
снова и снова — а Соник терялся в кроваво-алых глазах, видя в них отражение
собственной души.
Но что такое душа? Что такое чистота в мире, где добро и зло переплетаются, как нити в ткани судьбы? Эти вопросы всегда висели между ними, невысказанные, но ощутимые, как запах дождя перед грозой.
Соник помнит их разговоры в предрассветные часы, когда они лежали в одной постели, а тьма медленно отступала перед наступающим светом.
Шэдоу лежал у него на груди, пальцами рисуя невидимые узоры на руке героя, и говорил о том, что героизм —
это иллюзия, созданная теми, кто не хочет видеть полную картину.
— Мир делит нас на чёрное и белое, потому что так становится легче выбирать, кому ты можешь доверять, — шептал он, его голос вибрировал через грудную клетку Соника, когда он утыкался туда лицом.
— Но что, если мы все серые? Что, если твоя доброта — просто старая привычка. А моя жестокость — способ защитить то немногое хорошее, что осталось во мне? — Шэдоу тогда звучал почти
разочарованно. Соник в ответ лишь молча гладил его по голове, пальцы запутывались в чёрно-красных иголках.
Он не знал ответа тогда, наверное, не знает и сейчас. Но точно знает, что любит этого сложного, противоречивого ежа больше собственной жизни — любит за его искренность, за то, что Шэдоу никогда не лгал ни ему, ни себе, за всё то время, что они были вместе.
— Может быть и так, — отвечал Соник задумчиво-печально, но взгляд оставался пустым, когда он мягко целовал его в макушку.
— Потому что чистота — это не отсутствие тьмы, а готовность признать её в себе и всё равно каждый раз выбирать свет, верно?
Шэдоу медленно поднимал голову, смотрел на него этими бездонными глазами цвета рубина и в них читались тысячи невысказанных слов, он издавал горькую усмешку, когда шептал в ответ:
— Верно.
А потом поднимался выше, трепетно прижимался губами к губам Соника и между ними не оставалось места для размышлений о философии —
только для любви, чистой и искренней, как прекрасное цветение лотоса.
Песнь возвращается снова, но теперь она звучит ближе, словно певицы стоят рядом, дышат прямо в ухо ледяным дыханием. Мелодия становится обрывисто-тревожной, словно глючит, предупреждая о грядущем.
Что-то меняется в белоснежном мире вокруг. Снег начинает кружиться быстрее, образуя воронки и спирали. Контуры деревьев вокруг плывут. Реальность готовится к новому повороту —
следующему акту в этой снежной драме.
Акт шестой: “Воссоединение душ в зеркальном отражении”
•❅──────✦✦✦──────❅•
Есть вопросы, на которые можно ответить только после смерти. Есть истины, которые открываются только тем, кто прошёл сквозь последнюю дверь. Кто из нас чист? Кто достоин крыльев? И есть ли разница между святостью и грехом в объятьях вечности?
•❅──────✦✦✦──────❅•
Теперь это Шэдоу идёт по кровавому следу, но каждый его шаг отдаётся болью в груди. Капли алого оттенка на снегу сверкают в такт его сердцебиению.
Если только у мёртвых ещё могут биться сердца, если у теней могут дрожать руки от предчувствия потери.
Песнь окружает его интенсивностью той самой туманной дымки, проникает сквозь душу, растворяется в крови. Голоса в хоре певиц теперь звучат почти как плач утраты, как последнее искупление перед казнью.
Шэдоу знает эти голоса, он слышал их в своих тревожных снах —
в тех самых, которые приходят к неживым вместо покоя.
В руке у него лопата —
откуда она взялась, он уже не может вспомнить — металл обжигает ладони холодом сквозь перчатки, но он сжимает рукоять до боли в костяшках.
В десятке метров от него — сугроб, окроплëнный пятнами крови, а на его поверхности распускаются небесно-синие соцветия
гиацинта, резко контрастируя с окружающими Шэдоу бутонами ликориса.
Под снегом слегка пробивается что-то такого же оттенка, только более яркого — как осколок летнего неба, забытого в зимней пустоте. Паника охватывает его внезапно, сжимает горло стальной хваткой.
Он бросается туда и начинает копать отчаянно, с шумным звуком хруста вонзая лопату в снег — тот летит в стороны вместе с лепестками раздавленных цветов, смешиваясь с его слезами.
Когда он начал плакать?
Но вдруг полотно звенит обо что-то твёрдое и Шэдоу резко отбрасывает инструмент прочь, падая на колени над остатками сугроба и начиная разгребать снег дрожащими руками.
И вот он видит лицо Соника: бледное, как алебастр, с посиневшими губами, но с той же знакомой дерзкой ухмылкой. Его глаза открываются медленно и зажигаются в синеватой полутьме.
Как два нефритовых огонька в монохромном свете, в которых отражается зимнее небо. В этом взгляде — узнавание, трепет и что-то ещё,
что-то слишком умиротворëнное для мёртвого.
— Шэдоу, ты здесь, — шепчет Соник с болезненным восхищением, с этим почти пугающим изгибом губ на лице, что кажется
въелся навсегда как привычка. Его холодное дыхание даже не оставляет пара в морозном воздухе.
— Я так долго ждал тебя.
Шэдоу сидит на коленях рядом со снежной могилой, которую только что раскопал. Его руки трясутся, когда он касается щеки Соника пальцами — кожа ледяная, как мрамор надгробия.
— Мы должны были встретиться снова. Теперь я здесь и всё будет хорошо, Соник.
Соник плавно поднимается из снега с грациозностью призрака, его движения текучи, как будто нереальны. Теперь он нависает над Шэдоу, в его глазах плещется что-то древнее.
Что-то знающее тайны смерти и воскрешения через очищение.
Они смотрят друг другу в глаза — живой и мёртвый, грешный и святой, любящий и любимый.
Всё как и должно быть по законам мироздания, да? Между ними висят вопросы, как паутина среди ветвей увядшего дерева.
Акт седьмой: “Мерзлота вернёт воспоминания”
•❅──────✦✦✦──────❅•
В любви нет грехов и святых, есть только два сердца, которые нашли друг друга в лабиринте судьбы. Может быть, чистота души действительно измеряется не отсутствием тьмы, а готовностью любить, несмотря на неё?
•❅──────✦✦✦──────❅•
— В конце концов, кто же из нас истинный снежный ангел? — спрашивает Соник и его голос звучит эхом, как гулкий реквием в огромном пустом пространстве.
— Кто достоин белоснежных крыльев, звания чистого стражника и вечного покоя?
Шэдоу смотрит на него мрачно, в карминовых глазах словно отражается вся боль мироздания. Он протягивает руку и касается губ Соника дрожащими пальцами —
кожа под его прикосновением оживает, теплеет, словно сама смерть отступает перед силой их связи.
— Ты всегда был светом для целого мира, Соник, — шепчет спокойно Шэдоу, его слова кристаллизуются в воздухе, обращаются сверкающими снежинками.
— Особенно в самые мрачные времена. Даже когда думал, что в тебе живёт тьма. Даже когда сомневался в себе.
— А ты, — Соник склоняется ближе, его глаза прикрываются, а губы изгибаются в улыбке и почти касаются губ Шэдоу.
— Ты всегда следовал за мной и был моей совестью. Моим личным компасом в хаосе собственной души. Как я могу быть светом без своей тени?
Их дыхание смешивается в облако морозного пара, в этот момент перед глазами мелькают образы их общего прошлого —
поцелуи украдкой, объятия в темноте, слова любви, произнесённые между вздохами страсти.
Шэдоу помнит, как содрогалось его тело под пальцами Соника, как под поцелуями выгибалось в его объятиях, как он срывался на судорожный стон его имени в моменты наивысшего блаженства. Но сквозь эти образы неожиданно приходит болезненная правда.
— Мы погибли вместе, — проговаривает Шэдоу медленно, с горечью в тембре, словно пробуя на вкус каждое слово, но сам уже понимает —
это не вопрос, а утверждение.
Он помнит теперь:
с высоты падение в ледяную воду, под взрывами обломки металла, они израненные, раскрашенные в собственной крови и обессиленные битвой тонули, держась за руки. Тогда их последний поцелуй растворился в солёной пучине замëрзшего моря.
— Вместе, — подтверждает Соник и добродушно усмехается, его рука мягко накрывает руку Шэдоу, переплетая пальцы.
— И, возможно, вместе мы найдём верный ответ на вопрос о чистоте души снежного ангела.
Песнь вокруг них меняется, становится торжественной, как гимн на победном отпевании. Но в ней уже нет той печали —
только принятие, только понимание того, что некоторые истины открываются лишь по ту сторону существования.
Акт восьмой: “Откровение снежного ангела”
•❅──────✦✦✦──────❅•
В легендах говорится, что когда-то на свете существовали двое, что были защитниками целой планеты и погибли в объятьях — их последний вздох навсегда остался на губах друг друга как предсмертная клятва.
•❅──────✦✦✦──────❅•
Снег вокруг них начинает светиться изнутри искрами, каждая снежинка — как маленькая звезда, упавшая с небес. Ветер стихает, песнь достигает кульминации, в её мелодии они узнают голос самой зимы, самой смерти, которая пришла за ответом на вечный вопрос.
— Мы оба не были чистыми, — говорит Соник практически равнодушно, медленно поднимаясь на ноги. Шэдоу следом встаёт рядом с ним, их пальцы вплетаются друг в друга вновь, как они когда-то переплетались в жизни, в любви, в страсти.
— Никогда не были святыми, даже если в моментах нам казалось, что это так.
— Но мы ведь любили, — добавляет Шэдоу и в его голосе звучит почти удивление, словно до него только сейчас дошло что-то
действительно важное.
— Мы любили искренне: без масок, без оправданий, без лжи. Потому что стремились к чему-то настоящему, что в наших жизнях всегда ускользало.
— Да, ты прав, ха-ха-ха… Мы любили в мире, который с самого начала учил нас обоих ненавидеть, — подхватывает Соник с ироничным смехом и смотрит на Шэдоу взглядом, в котором торжествует
озарение, его рука тянет чëрно-красного ежа ближе к себе.
— Мы нашли чистые чувства в лабиринте собственных грехов, ошибок и сомнений. Собрали эту головоломку по кусочкам и открыли “настоящее” там, где меньше всего ожидали — друг в друге.
Свет, окружающий их, становится красочнее, оттенки на искрах снега сверкают и переливаются в самые яркие тона. Но это не ослепляющая белизна чистоты —
это мягкое сияние долгожданного принятия. Теперь они понимают единственную истину, что так долго их терзала ещё при жизни.
Снежный ангел, о котором твердят в легендах —
это не тот, кто абсолютно безгрешен, а тот, кто нашёл настоящую любовь среди хаоса и сохранил способность чувствовать в мире, который убивает чувства.
Их тела начинают постепенно растворяться в калейдоскопе цветовых оттенков, становиться дополняющей частью этого зимнего сияния.
Но сами они не исчезают —
души их трансформируются, становятся аккордами той самой меланхоличной песни, что привела их друг к другу.
А потом они оказываются в объятьях друг друга снова, отчаянно, как в ту роковую ночь — оставляя одну на талии, Соник кладёт вторую ладонь на его щёку и тянется к лицу. Шэдоу смыкает глаза и стискивает руки судорожно на его шее, позволяя их губам вновь коснуться друг друга.
В этом последнем поцелуе, который длится вечность и мгновение одновременно, находится шёпот ответа —
они оба снежные ангелы.
Не потому что чисты, а потому что
любят. Не потому что святы, а потому что
человечны. Не потому что лишены тьмы, а потому что нашли
свет друг в друге.
Песнь постепенно близится к затуханию и всё-таки завершается тихим эхом, которое будет звучать в зимних ветрах ещё долго после того, как их история станет
легендой.
А снег всё продолжает падать осколками морозных слёз, укрывая мир белым покровом забвения, скорби и милостивого прощения.
И где-то в глубине метели, в самом сердце вечной мерзлоты, два силуэта танцуют бесконечный танец любви и смерти, света и тени, становясь хранителями всех тех, кто ещё верит в силу
истинного чувства.
На свете, который никогда не видел их настоящего лица, но ради защиты которого оба готовы были отдать собственную жизнь.
•❅──────✦✦✦──────❅•
В мире навечно останется великая легенда о двух снежных ангелах, которые до сих пор охраняют по-настоящему влюблённые сердца от холода одиночества. Говорят, если в зимнюю ночь прислушаться к ветру, можно услышать два утешающих голоса, их песнь — печальную и прекрасную, как сама любовь.
•❅──────✦✦✦──────❅•
Конец.
