время лечит лишь здоровых

      Рассвет уже приступал к тому, чтобы обжигать невинное небо своими огненными полосами, пока ночь рьяно старалась скрыть их тёмными облаками. Холодный ветер проходился по высоким травам и слегка обжигал своим лёгким морозом, заставляя луговые цветы тихо петь о благосклонной жизни и шептаться в унисон. Вся жизнь вокруг была благословлена Спавном: на тихое лицезрение счастья, на плодородные земли, на безмолвные утра, которые они проводили еле слышным дыханием и осторожными касаниями. Тонкое дерево прятало двух путников в собственной тени, до которой не дошли бы яростные лучи пробивающегося светила, а по веткам его ползла извилистая лиана, что пестрела ярко-лиловыми цветами паслёна. В это прохладное время они всем маленьким луговым цветам цвели назло, не закрывали свои хрупкие бутоны и не прятались, когда дуновение ветра грозилось сорвать самых смелых и унести с собой в одинокие земли, где их точно не ждали, где прорасти было негде, где они бы сгнили дочиста и почва поглотила бы скромные останки.       Осторожно касаясь острых травинок, по линиям которых сползала обильная роса, Ту Тайм позволял ветру проходиться по вороньим прядям и непослушно лохматить их. За спиной он слышал тихие шаги и редкий шелест плетёной корзинки: то Азур аккуратно отстригал яркие бутоны паслён и забирал их с собой, как всегда пропитавшись этим фруктовым, сладко-медовым ароматом насквозь, неся этот шлейф длинной дорожкой из цветов за собой. Его кожа насквозь впитала этот цветочный запах, ведь даже избавление от всех тканей, что прикрывали эту бледную кожу и изящный сильный торс, не могло убрать этот дурман. И Ту Тайм до боли привык к этим родным паслёнам. Они уже разъедали все его нервные центры, прорастали в мозге, вили лианы по венам и раскрывали свои бутоны прямо в его сердце. Он втягивал воздух носом — и всегда чувствовал их.       Азур всегда будет с ним. В этих никчёмных цветах, которые совершенно не хранили в себе сакрального смысла или божественной одарённости, но были так ценны ему, в холодных рассветах на цветочном лугу, когда ветер так же проезжается по его волосам, как чужие пальцы, в лианах тучи всяких растений, которые он знал наизусть и определял даже наощупь.       Рядом с ним опускается корзинка, полная сиреневого цвета, а мягкий поцелуй приземляется прямо на взъерошенную макушку. Бережностью были пропитаны все его касания, малейшие движения, но те являли собой так же крайнюю уверенность во всём: Азур никогда не был случайным. Его тонкие пальцы проходятся по рвано отстриженным тёмным прядям, отдавая телесное тепло в противовес колкому ветру, и останавливаются на чужих замёрзших щеках, захватив лицо в свои нежные объятия. Он грел и светил ярче всяких лун и солнц, теплее любого огня в камине, более обжигающе нагретого стекла лампы, которая стояла возле их кровати. Тонкие обветренные губы осторожно касаются самого пробора на голове, отдавая крохи тепла в это холодное утро своему возлюбленному, пока его пробивает резкая дрожь от неожиданности и тот контрастно тянет слабую улыбку.       — Посиди со мной недолго, — парень слегка проводит по чужим пальцам на своей щеке, перехватывает ладонь и оставляет невесомое касание губ на ней, вкладывая всю мимолётность их сокровенных встреч на рассвете в столь невинный жест.       Лёгкий румянец красит лицо Азура, и он с неловкостью припускает поля шляпы вниз, чтобы скрыть всё такое же смущение, не иссякшее за прожитые месяца бок о бок. Силуэт травника опускается рядом с тенью культиста, не прижимаясь слишком близко, потому что для обоих такие действия являлись уже избытком: казалось, что их общая любовь поглощала весь воздух вокруг, пронизывая даже лёгкие насквозь, что одно касание позволяло распуститься всем цветам на свете вмиг, что они были рядом, даже когда это являлось совершенно было не истинным.       Их пальцы сплетаются вместе. Такие замёрзшие и обледеневшие, но всё ещё дарящие друг другу тепло, что сочится из разгоняющейся от всепоглощающей влюблённости крови.       Паслёны вили ломаными линиями свой ядовитый аромат вокруг путников, но опасности те перестали страшиться ещё давно: Азур любезно напоит тёплым зельем с сильным привкусом трав, и они крепко уснут. Такие здоровые и живые. Что бы культ там ни вбивал в их головы.       Верно же?       Культ не окажется сильнее наших чувств?       Положив шляпу в качестве подушки, Азур ложится на траву и любуется размытым контрастными красками небом, вдыхая тянущийся аромат луговых цветов и улавливая нотки сырости от своего спутника. На такое действие Ту Тайм лишь мягко улыбается и перекидывает ногу через чужие ноги, садясь сверху и обхватывая руками лицо возлюбленного, срывает поблизости полураскрытый бутон дикой ромашки и вплетает в каштановые волосы напротив. Парень тут же смущается, поправляя цветок в своих волосах, и лучезарно улыбается лишь своему культисту, пусть и взгляд его намертво прикован к свисающей с чужой шеи подвеске с мерцающими бусинами и знаком Спавна.       Даже сейчас всё это пытается просунуться меж них. Треклятый кров и вся эта жизнь вдали от любого нормального его проявления.       Ему лишь остаётся невинно хлопать глазками, прежде чем притянуть к себе за шею Ту Тайма и сладко поцеловать, разрезая жаром весь холод лугового рассвета, греясь в объятиях самого ценного сокровища, вкладывая во все касания желание защитить, укрыть, только одурманить этими цветами любых посягающих на их сокровенное счастье. Его серые глаза мерцали ярче всех звёзд, которые в конце всё тускнели с каждой минутой восхода солнца, но эти очи — никогда.       Тонкие пальцы скользят под светло-коричневую накидку, проходя самыми кончиками ногтей по точёным линиям сильного тела Азура, что уже пылало в попытках сохранить тепло в холодное утро. Тот лишь блаженно улыбается и смотрит прямо на него, позволяя насладиться столь чувственным зрительным контактом, когда ты доверяешь настолько, что готов без устали пялиться в эти зеркальные глубины.       Влюблённость ядовитее любых паслёнов, иначе Ту Тайм не может объяснить то, насколько его сознание поглощает любвеобильный дурман, пронизывающий самые вены и покалывающий в кончиках пальцев отдаваемым током. Он так тонул в нём, он так отходил от всех запретов и собственной отречённости, лишь бы иметь столь главную возможность касаться всего Азура. Здесь, на холодном лугу, где от всевидящего Бога прячет скромная тень дерева и лиан, он готов был отдаваться ему полностью. Жизнь — укради, душу — заколоти. Только в свои оковы, пожалуйста. Только своими руками.       Их жизнь длится вечность, когда бесконечная нежность переходит в спокойствие и умиротворение здесь, среди раскрывающихся с каждым проступающим лучом солнца цветов, а роса, промокшая одежду, начинает холодить разгорячённую кожу. Но им никогда не холодно. Таков удел влюблённых.       Утро начинается, а их всё заканчивается. Спутникам приходится возвращаться в колкие лапы прислужников, отбивать лбы в молитвах и промывать загнившие мозги ещё большей гнилью. Амарах слишком часто стал обращаться к Ту Тайму, одаривая его сладкими речами о вере и об избранности. Не каждый придёт ко второй жизни...       Но мы ведь справимся, верно?       Верно же?       Верно, верно, верно — отражается в его голове эхом. Когда сознание полно любви, оно просто не может уступить место чему-то столь низменному как Спавн. Но так думать нельзя, это так же гнило-грешно, как медовые речи главы, а Азур не должен опускаться до такого.       Оттого его мысли занимает лишь благодарность этой жизни, в которой у него есть Ту Тайм, и второй ему не нужно. С этими думами он проводит ещё один отречённый день за редкими касаниями, мимолётными взглядами, что отражались самой искренней нежностью, и ожиданием очередного побега вместе. За пределы этих оков, за пределы каменных ограждений, навстречу чему-то более лёгкому и свободному. Туда, где их ждал шёпот отходящих ко сну цветов, которых ласково баюкал вечерний тёплый ветерок.       Туда, где мысли Ту Тайма вились в громадный клубок чёрных толстых нитей, сочащихся уродской жижей их веры. Где сомнение лишь росло, избранность давила на виски, а адреналин решительности пульсировал по всем артериям. И висящий на боку кинжал, подаренный культом, наливался свинцом и тянул к родной земле, куда они по-настоящему все уходят, так и не увидев никакой жизни. Тень от того самого одинокого дерева падала ему на лицо, скрывая от иссякающих лучей заката, хороня эту же тень в его душе, что не может никак умереть. Азур поодаль колит ладони острыми травинками и собирает цветы, собираясь всё в своей манере поднести их возлюбленному.       Пёстрые оттенки ещё не закрывшихся лепестков радовали глаз своей красотой и контрастом на фоне тусклых трав, что люди безжалостно притаптывали собственными изношенными культистскими ботинками. Время от времени он бросает тоскливый взгляд на замерший у дерева силуэт Ту Тайма, нервно покусывая губы и желая тут же сорваться к нему. Но... совсем иногда им нужно время на подумать в одиночестве, да? Он всё равно присматривает за ним издалека, вкладывая всю любовь и силы на самый очаровательный букет полевых цветов. С каждым сорванным стеблем Азур вспоминает случайный момент из их жизни, обводя пальцем бутон и прикрывая глаза для погружения.       Тогда было страшно и незнакомо. Дружить с кем-то, находить общий язык, держаться вместе — привычное дело для их общества, ведь в одиночестве погружаться в такую неправильную и абсурдную бездну было чересчур безумно. Ту Тайм — так же безумен, но податлив, по-своему добрый и способный прислужник культа. Но те ведь дружили и до культа?       А что вообще было до него?       Стёрто насовсем чужими умелыми ручками. Перевязано тонкой леской, которая стягивает извилины и готова перерезать их в любой миг неповиновения.       Их пальцы сплетались в немой поддержке, кровати были постоянно придвинуты, чтобы рассказывать под одеялом невиннейшие сплетни друг другу, а молитвы те проводили лишь вместе. Азуру приходилось постоянно следить за временем и будить Ту Тайма на все события, ибо тот имел большую страсть ко сну, пусть и сны ему предвещали одни лишь кошмары: оглушающие и язвительные слова Амараха, когтистые руки Спавна без точных очертаний, его рассечённый вдоль кинжал, что окроплён густой, пахнущей всё теми родными ядовитыми паслёнами.       Всё это он старался хоронить в себе, пока его только восстановившуюся кровяную корку не вскрывал вновь едкий шёпот главы культа.       Безмолвно они приходили к тёплым объятиям во сне, совместным ужинам, и самым нежным прогулкам на рассвете по цветущему лугу. Их влюблённость не мог запятнать никакой культ, ибо нечто чистое уже появилось между ними в этой наивной любви, но такой уверенной. Ласкающий слух томный шёпот, что раздавался прямо в чужие губы, долгие поцелуи и нежные касания, жаркие следы на теле, чтобы потом заливаться румянцем и мягко смеяться в лицо напротив — всё, чтобы показать принадлежность тела и души лишь друг другу.       Это было выше всякого уродского и прогнившего мира, в котором они застряли.       Нагретая теплом ладоней рукоять кинжала предательски жалась к собственной груди в ядовитой нерешительности, когда сознание обречённо поддалось дымке, и не той, что приносил ему Азур. То был навязанный верой дурман, что приносил лишь неадекватную манию и лихорадочную дрожь, когда в теле бился разум и желание. Трава рядом больше не шелестела, замерев в неверии над его намерениями, цветы перед глазами будто гнили с каждой секундой, пытаясь напомнить, что он так же сгниёт в самом конце.       Но Спавн не оставит его. Он верит, сейчас верит больше, чем когда-либо Азуру. Зубы начинают нервно стучать, когда он слышит всё такие же тихие шаги позади, и делает судорожные вдохи.       — Я чую твоё волнение издалека, что-то случилось? Я принёс тебе цветы, мы можем поговорить здесь и... — Азур мягко касается сгорбленной спины и проводит по позвоночнику пальцами, наклонившись рядом и положив собранный пёстрый букет сбоку от чужого силуэта.       Один смелый рывок исхудавшего тела. Его возлюбленный оказывается на лопатках, пока пальцы сжимают сырую почву в резком страхе, что с каждым лишённым вдохом уступал место пустому смирению. Жаль, что так скоро. Жаль, что они могли бы увидеть ещё много всего, проводя тускнеющие звёзды на рассвете. Не жаль, что это был Ту Тайм.       Он не оставляет места сомнениям, что обросли иглами вокруг позвоночника и рьяно бьющегося сердца. Место существует лишь для блестящей стали кинжала и ровного удара в сердце, что сразу окропляет кровью коричневые ткани и расползается уродским пятном, заставляя Азура закашливаться алым металлом, когда лопнувшие капилляры лёгких толкают кровь прямо в глотку. Что-то в нём безбожно разрушается от самых родных и нежных рук.       В его памяти навсегда запечатываются потухающие огни в таком счастливом взгляде, обрывающаяся нить жизни вокруг Азура, вокруг него самого, вокруг них обоих. Он по-прежнему ему доверял, отдав жизнь под его мерзкий клинок, который был принят на пару с Азуром.       Он знал, что они отличаются своей любовью. Но это ведь тоже... любовь?       На его холодную щеку ложится ослабевшая и дрожащая ладонь спутника, и он одаряет Ту Тайма своим последним, всё таким же драгоценным шёпотом:       — Я люблю тебя.       Только сейчас тот понимает, что его руки предательски сжимают рукоять кинжала, с которого всё началось, и продолжают лишь сильнее давить в кровавое мясо от бесконечного отчаяния. И даже в смерти Азур старается сохранять их тишину, что говорила больше любых слов.       — Прости... Прости, прости, прости меня!       Прости меня.       Слёзы катятся по его щеке вместе со сползающей охладевшей рукой возлюбленного. Это они его сопровождают в мёртвом бессилии, это — справедливый знак, насколько он слаб. Что ни одна вещь не может дать ему что-то значимее, чем букет от него. Такого мёртвого и застывшего под его ножом. Такого пропадающего из его нежных объятий, продолжающего истекать кровью, что остановится лишь спустя долгое время.       Он полностью сгнил. В нём не осталось ничего. Зияющая дыра в чужой груди отражалась в Ту Тайме, прорезая проклятый знак Спавна. Его руки смыкаются в молитвенном жесте, а слёзы иссыхают на щеках:       — О, возблагодарим Спавна, ибо он дарует добро, ибо его непоколебимая любовь вечна. Прими эту жертву и...       Уши закладывает невыносимым шумом — то был его плач. Он рефлекторно касается букета, что оказался подаренным ему перед смертью, и больше не желает никакой жизни. Ни первой, ни второй — ни в какой он больше не встретит его. Сломанное сознание не смогло предвидеть такую потерю, что болезненнее была всяких пыток для грешных. Он хочет пристраститься к греху, хочет изгнить в лесу за пределами этого уродского храма, хочет стать кем угодно, лишь бы в его пустующую голову не лез сто раз проклятый и распятый Амарах и его Спавн.       Лучше бы они были грешными и сгнили вместе. Но ноша предательства на нём, как на самом слабом, как на безумном, как на том, кто отдал всё свое внимание не любви, не Азуру.       По его лёгким ползёт лоза паслёна. Слишком поздно ему хотелось отдать Азуру всё.       Ядовитый аромат уже сочится и из его кожи, как когда-то пах Азур, окутывая своим любовным дурманом всё вокруг, и он был глубоко влюблён в это.       Он не открывает глаз все пролетающие часы, чтобы не видеть разлагающееся тело. Забавно, что он всё никак не смирится с этим событием, лежащим прямо под ним, и ему нужно принять собственный суд. Голода и жажды он больше не страшится, но и клинок в горло не смеет вонзить: страдания готовят его к самому искреннему раскаянию перед частицей его души. Ту Тайм глотал солёные слёзы, пока и те не перестали течь, не желая хоть как-то покидать своего спутника и отпускать это.       Он не сможет забыть.       На худой конец он может лишь прохрипеть незаконченную льстивую молитву:       — ...И пусть все сердца, — твоё и твоих последователей, — будут сожраны жилистыми личинками, а трупы сгниют в змеиной яме вместе с моим.              Пусть второй жизни они не обретут, пусть этот мир оказался таким чужим для них, но пусть в смерти они увидят друг друга. И он крепко обнимет Азура, больше никогда не отпустив его тёплую руку, пахнущую травами.       Сгнили паслёны на этом лугу — достойно сожаления.