Прессование цветов / Прессование тебя

Как оказалось, больница - не самое комфортное место для содержания в плену. Естественно, он изучил каждый сантиметр пространства - по крайней мере, то немногое, что ему удалось различить. Там невероятно тесно, душно, не давая ему пошевелиться ни на сантиметр. Он думает, что лежит, но гравитация с ним не согласна. Странное притяжение, непривычная невесомость, которая тянет его в живот, тревожит и сбивает с толку, словно он завис в воде, но не совсем парит. Темно. Более того - над его головой что-то тяжелое, сильно давит на виски и глаза, жесткое, удушающее давление, которое ослепляет. Материал гладкий и холодный, металл или что-то похожее, неподвижный, как бы он ни напрягался; он не сдвигается с места. Повязка затягивается вокруг затылка, прижимая его к голове. Дыхание учащается, горячее и влажное обволакивает губы. Что это? Шуичи сглатывает, заставляя себя сосредоточиться. Его кисти - нет, все его руки в целом - чувствуют себя скованными. Не сильно , но достаточно, чтобы не поднять их. Поверхность под ним твердая, незнакомая, и по ней вибрирует слабый, механический гул, настолько постоянный, что почти сливается с фоном. Он не может понять, исходит ли он снизу или из-под него. Холодно, но его телу невыносимо жарко, вспотевшая чёлка прилипла к лицу. Думать. Его мысли блуждают вяло, края воспоминаний размыты, словно чернила, растекающиеся по воде. Последнее, что он помнит… Кокичи. Имя с поразительной ясностью всплыло в его памяти, прорвав туман. Кокичи был там. Кокичи, крепко сжимая штурвал «Экзисала», говорил резким и настойчивым голосом. Шуичи, сжимая джойстик, вспоминал , сердце бешено колотилось, когда машина рванулась вперед… Хвост закачался. Цумуги. Гениальный заговорщик. А потом- Статика. Ничего. В голове Шуичи словно сплошная пустота, словно кто-то толстым черным маркером зачеркнул последние мгновения его памяти. Паника подступает к краям его сознания, но прежде чем она успевает его овладеть… Глубокая, мучительная вялость. Его конечности отяжелели, мысли затихли, ускользая, словно вода сквозь пальцы. Он борется, пытается сопротивляться - далекий голос зовет его, мелодичный и женский по тону, но он словно прилив, разрывающий его на части, не в силах ему противостоять. Тьма за закрытыми веками становится все глубже и, в конце концов, поглощает его целиком. Он выбирается из глубин океана и оказывается в новом месте. Первое, что чувствует Шуичи, - это резкий, стерильный запах антисептика, смешанный с едва уловимым цветочным ароматом - возможно, шампуня или кондиционера для белья. Воздух неестественно неподвижен, и когда он пытается пошевелиться, простыни под ним оказываются прохладными и свежими, слишком аккуратно заправленными. Больница. Осознание подкрадывается медленно, словно рассвет, пробираясь сквозь туман, застилающий его разум. До его ушей доносится размеренный писк кардиомонитора, ритмичный и успокаивающий, но этот звук тревожит его больше, чем следовало бы. Через мгновение он ощущает капельницу, приклеенную к руке, а затем чувствует тупую боль в конечностях, словно он не двигался несколько дней. Ему требуется много времени, чтобы полностью осознать, что это значит. Он моргает, глядя на потолок - бледно-белый, стерильный, незнакомый. Зрение медленно адаптируется, мысли еще медленнее. Затем рядом с ним появляется фигура. Нечто. Кто-то сидит на стуле рядом с его кроватью, тихонько напевает и возится с каким-то устройством в руках. Шуичи поворачивает голову. Сначала она просто размытое пятно; цветное пятно на белоснежном фоне больничной палаты, расплывчатое и нечеткое, то появляющееся, то исчезающее из фокуса, словно мираж. Шуичи моргает, и размытое пятно становится четче - золотистый свет отражается в прядях волос, и на месте глаз появляется проблеск чего-то сливового цвета. Свет вокруг нее кажется неестественным, слишком теплым, слишком мягким для стерильного свечения потолочных люминесцентных ламп. Он скапливается вокруг ее плеч, обрисовывая изящный изгиб ключицы, разливаясь по краям ее силуэта, словно солнечный свет, проникающий сквозь занавеску, - и есть что-то знакомое в ее позе, в тихом наклоне головы, в том, как она постукивает по устройству в руках. Она - фигура, которую Шуичи должен знать , присутствие, запечатленное в его памяти, как давно увядшая, но никогда по-настоящему не забытая мелодия. Её губы шевелятся, но слова поначалу до него не доходят. Затем, словно мир внезапно встал на свои места, он слышит её голос… – Шуичи? Имя, произнесенное словно привязь, удерживающая его на месте, прежде чем он успеет уплыть слишком далеко. Его имя, понимает он с опозданием, но не на это он обращает внимание. У него скрутило желудок. Пульс у него прерывистый. Этот голос принадлежит ей, но… Это невозможно. Она наклоняется вперед, тени преследуют ее, и на мгновение выражение ее лица становится четким - обеспокоенным, нерешительным, с чем-то нежным и болезненным в складке между бровями. У Шуичи перехватило дыхание. Этого не может быть. Цумуги Широганэ, Абсолютная Косплеерша, была хороша - она была слишком хороша. Она могла настолько органично вживаться в чужой образ, что это стирало границы самой реальности. Шуичи видел это - всех этих незнакомцев, ни один из которых не был настоящим, - и с тех пор он усвоил горький урок: в мире, построенном на обмане, ничему нельзя доверять. Его пальцы подергиваются на простынях. – Цумуги, — выдыхает он с обвинением. Его мучает жажда; говорить ему больно. Она вздрагивает. Моргает. А потом… – О, — пробормотала она, и на ее лице появилось понимание. Быстро покачав головой, она неспешно рассмеялась. – Нет, нет, Шуичи. Это... это на самом деле я. – Ее голос дрогнул, в нем застыло недоверие. – Сумасшедшая история, правда? – Она сжимает губы, язык изо всех сил пытается подобрать нужные слова. Она переворачивает телефон вверх дном и кладет его на прикроватный столик рядом с вазой с гиацинтами. – Я знаю, в это трудно поверить, но… – Пауза. Легкое колебание. Затем, более мягко: – Можешь, пожалуйста, снова лечь? Я все объясню, обещаю. Шуичи смотрит в пустоту. Он даже не заметил, как его тело автоматически двинулось, чтобы приподняться. Он не соображает. – ...Каэдэ? — едва слышный, хриплый и неуверенный шепот. Она улыбается, улыбка слабая, но тёплая. – Да, это моё имя! Только не надо его постоянно повторять, ха-ха. – Смех слабый, неуверенный, словно она не уверена, стоит ли ей сейчас шутить. Шуичи тоже не уверен. – Привет, Шуичи. Я... я очень рада, что с тобой всё в порядке. У него перехватывает дыхание. В горле сжимается. – Каэдэ. Я не... я не могу... Слова не выходили. Они застревали в груди, тяжелые и мучительные, превращаясь в нечто невыносимое и болезненное. Края его зрения расплывались, и прежде чем он успевал остановиться, слезы начинали литься по щекам, горячие, неудержимые и совершенно невыносимо стыдные . Его плечи дрожали, вся тяжесть обрушивалась на него в одно мгновение, а затем… Шелест ткани. Изменение движения. Каэдэ медленно, но уверенно подвигается вперед, но затем, приняв решение, перегибается через перила кровати и обнимает его в неуклюжем, слегка неловком объятии. Он унижен вздохом, который издает, когда ее руки не проходят сквозь него; она тверда на ощупь. Шуичи задыхается от рыданий, слабо вцепившись в спину ее свитера, отчаянно пытаясь найти что-нибудь, что могло бы его успокоить. Каэдэ крепче обнимает его и не отпускает, даже когда Шуичи вздрагивает, икает, а его хватка напрягается до такой степени, что он боится причинить ей боль. Она остается на месте, крепко обнимая его. В том, как она его обнимает, есть что-то бережное, нежность, словно она пытается не сломить его еще больше, - но при этом она не отстраняется. Она позволяет ему плакать, позволяет ему прижаться лицом к ее плечу и рыдать, не говоря ни слова. Она теплая. Он чувствует биение ее сердца, ровное и настоящее, медленное нарастание и спад ее дыхания, когда она выдыхает ему на висок, дыхание с легким оттенком мяты. Ее волосы касаются его щеки. От нее витает аромат чего-то слегка сладкого - меда, возможно, ванили. Обычные детали, бесполезные детали, но от них у него все равно сжимается грудь. Это не имеет смысла. Каэдэ здесь. Каэдэ настоящая. Корни её волос тёмные, фигура немного полнее, чем он помнит, но она здесь , а это невозможно. Каэдэ — Шуичи крепко зажмуривает глаза, резко вдыхая через нос, и его сотрясает очередной всхлип. Сейчас он не может об этом думать. Ему просто… ему просто нужно немного времени. Всего лишь мгновение , чтобы позволить себе поверить, что это реально. Каэдэ слегка меняет положение, поправляя объятия. – Шуичи… — шепчет она тихим голосом. Он не отвечает - он не доверяет себе, - но, похоже, она не возражает. Вместо этого она медленно и успокаивающе поглаживает его по спине круговыми движениями и говорит: – Всё в порядке. Я с тобой. Всё кончено. Мы справились. У неё такой мягкий, такой добрый голос , и он хочет в это поверить. Боже , как же он хочет в это поверить. Жестокая боль в его груди постепенно стихает, ослабевая с каждым ее шепотом. Он не знает, что значит «все кончено». Он не знает, что значит «мы все это сделали» , пока нет, но в тишине между ее словами он хочет в это верить. Он хочет держаться за это, держаться за нее - он должен , потому что не уверен, что у него останется, если не это. И вот, его дыхание замедляется. Он не перестает плакать, пока нет, но плач смягчается, утихает, буря наконец сменяется мелкими каплями. Его всхлипы становятся тише, реже. Он чувствует ее руку, теплую и мягкую, все еще на своей спине, и давление в ребрах начинает немного ослабевать. Спустя, как ей кажется, целую вечность, Каэдэ снова ерзает, откидываясь назад, чтобы дотянуться до чего-то на прикроватной тумбочке. Она делает это так осторожно , словно он бездомный кот на грани ярости. Когда она поворачивается к нему, в ее руках уже стакан воды. – Вот, — говорит она, с напряженной, но вселяющей уверенность улыбкой. Шуичи молча принимает напиток, его пальцы на мгновение касаются её пальцев. Он делает глоток, даёт воде осесть во рту, стекая по горлу, словно глоток облегчения, и стакан опустеет, прежде чем он осознаёт, насколько пересохли его голосовые связки. Закончив, Каэдэ не стала настаивать. Вместо этого она откинулась назад, давая ему немного времени, чтобы прийти в себя. Он так и сделал, вытер глаза и поморщился от ощущения бумажной ткани больничной рубашки, в которую его одели. Когда он готов, она открывает рот и объясняет. В лучшем случае это совершенно непонятно, но Шуичи уловил суть. Виртуальное игровое шоу, основанное на акте убийства. Они прошли прослушивание, подписали контракты, и тут же их память была стерта и заменена памятью их персонажей, прежде чем их забросили в игру - разумеется, по сценарию, и все прошло бы идеально, если бы не вмешательство Кокичи Омы. Они указали на его ханахаки как на причину предполагаемых отклонений , которые привели к внезапному и преждевременному завершению пятьдесят третьего сезона. Их сезона. Всё это абсолютно, ужасающе законно. Каждый момент транслировался в прямом эфире для аудитории в несколько миллионов человек. Несколько смущенно Каэдэ сообщает ему, что эта больница - принадлежащая команде Данганронпа и предназначенная для реабилитации участников после игры на выживание, - в настоящее время закрыта из-за огромного количества репортеров и папарацци, пытающихся попасть внутрь. Остальные их погибшие друзья живы и здоровы, с радостью сообщает она, хотя и признает, что многие из них получили необратимые повреждения из-за жестокости своей смерти. Произнося это, она поправляет воротник своей водолазки, и Шуичи невольно чувствует к ней укол сочувствия. Они оба очнулись вскоре после смерти - Рантаро первым, она следующей, и так далее. Кайто, Маки и Химико в порядке - их вывели из программы до того, как ошибка смогла им навредить. Шуичи замечает, что она не упомянула Кибо, но решает не поднимать эту тему. Это привело их к тому, где они сейчас находятся: осталось три месяца под опекой команды Данганронпы, прежде чем им разрешат вернуться к своей обычной жизни - жизни, которая стала для них совершенно чуждой. Шуичи не знает, что об этом думать. Мир за пределами игры на выживание - чуждое понятие, далёкое и недоступное. Шуичи не знает, какая жизнь ждёт их там, - он не знает, сможет ли он когда-нибудь снова почувствовать себя частью чего-то большего. Он пытается это представить. Дом, вероятно, уютный, может быть, квартира, возможно, с одной-двумя кошками внутри. Полка с множеством книг. Семья, вероятно, небольшая, скорее всего, двое родителей и бабушка с дедушкой, возможно, брат или сестра, и все они, будем надеяться, очень его любят. Школа, полная учителей, которых он не запомнит, и предметов, которые он так и не изучил. Друзья, которые заботятся о нем и его интересах, встречи, вечеринки и все остальное, чем занимаются подростки. Идти по коридору без тяжести заботы о выживании, без паранойи, обостряющей все его чувства, без беспокойства о том, когда появится следующее тело. В его воображении это выглядит живописно, но в этом есть что-то зловеще неправильное - в самом существовании этого места. – ...Что произошло внутри «Экзисала», Шуичи? Голос Каэдэ приковывает его внимание. Он удивленно моргает, почти забыв о ее присутствии. Она внимательно наблюдает за ним, обеспокоенная, но терпеливая. – Там не было камер, — продолжает она, — поэтому никто точно не знает. Что случилось? Его пальцы дрожат, сжатые в кулаки, втянутые в тонкое одеяло, лежащее у него на коленях, когда фантомное ощущение пронизывает его от левого плеча до рук. Он не хочет думать об этом. Он не хочет вспоминать ощущение рывков, разрывов, трения - ощущение теплых, нежных лепестков, раздавленных между пальцами, ощущение корней, глубоко вплетающихся туда, где им не место. Он помнит, как Кокичи задыхался, его горло сжималось в судорогах вокруг пальцев Шуичи - как гиацинты высыпались из его горла, запутанные, мокрые и неправильные, как Шуичи продолжал рвать, разрывать, даже когда Кокичи задыхался и боролся с ним, даже когда кровь покрывала его руки и затрудняла захват корней, даже когда… – Он засунул свой кулак мне в горло. Шуичи так резко поднимает голову, что ему становится больно, дыхание перехватывает, когда он поворачивается к голосу, которого там быть не должно - и быть не может. Он стоит в дверном проеме, едва держась на ногах. Больничная рубашка свободно сидит на нем, один рукав сползает с плеча, к руке наспех приклеен внутривенный катетер, но трубки нет - скорее всего, их вырвали, если судить по едва заметному пятну засохшей крови возле места введения. Его кулаки побелели от напряжения, когда он держится за дверной косяк, - единственное, что удерживает его от падения. Кокичи Ома во плоти - хотя есть несколько ключевых отличий. Во-первых, он похудел. Ниже ростом, щеки впалые, бледнее, чем обычно - если такое вообще возможно. Радужки глаз потемнели. На ногтях облупился черный лак, а выцветшая краска окрашивает волосы в темно-фиолетовый цвет. Свет, падающий на него, придает его лицу зловещий, а может быть, и ангельский вид . Шарфа нигде не видно. Без него он выглядит голым. Каэдэ издает сдавленный звук, так сильно испугавшись, что чуть не подпрыгивает на стуле. – Он что?.. – И это даже не ложь! — перебивает Кокичи, одаривая его слишком криволинейной улыбкой для человека, который выглядит так, будто вот-вот упадет. Улыбка не доходит до глаз. Голос у него хриплый, напряженный, но в нем есть знакомая, раздражающая интонация. Шуичи едва слышит их разговор. В голове у него белый шум, тело застряло между неподвижностью и активностью, сердце бешено колотится в груди, словно пытаясь вырваться на свободу; быстрое биение кардиомонитора у его постели отражает это. Его руки слегка приподнимаются, зависая над одеялом, неуверенно, неустойчиво. – Кокичи. Это вырывается из уст сдавленным дыханием, едва слышным шепотом, но Кокичи реагирует так, словно он скорее почувствовал это, чем услышал. Его улыбка меркнет, края её сменяются уязвимостью. Пальцы дергаются на дверном косяке, он переминается с ноги на ногу, словно готовясь к движению… А потом у него подкосились ноги. Шуичи едва успевает вскрикнуть от тревоги, беспомощно лежа на кровати, как у Кокичи подкашиваются колени. Он шатается, наклоняется вперед, и на жуткую секунду Шуичи думает, что вот-вот упадет на землю… Рантаро быстрее. Одним плавным движением он появляется из ослепительного света коридора, подхватывая Кокичи сзади, прежде чем тот успевает полностью упасть. Кокичи издает тихий звук, ударяясь головой о плечо Рантаро, когда его поднимают. Он выглядит таким легким в руках Рантаро, настолько, что Шуичи клянется, что тот выскользнет из его рук. – Ого, полегче, — бормочет Рантаро, поправляя хватку. — Я же тебе сказал подождать. Рантаро выглядит иначе, чем его помнит Шуичи - правда, прошло так много времени, и его память настолько спутана, что Шуичи уже с трудом может в ней разобраться. Исчезли его кольца и украшения, отверстия от пирсинга заделаны прозрачным пластиком - вероятно, чтобы металл не мешал работе больничного оборудования, заключает Шуичи. Его волосы у корней коричневые, а зеленый цвет настолько выцвел, что теперь больше похож на пастельно-мятный. У него появились веснушки; это новинка. В остальном, на нем футболка какой-то группы, которую Шуичи не узнает, он одет в шорты-карго и тапочки. Кокичи издает прерывистый, слабый и воздушный смех. – Как будто ты меня совсем не знаешь, – невнятно произносит он. Рантаро вздыхает, качая головой. – Давай посадим тебя, пока ты не потерял сознание. Он помогает Кокичи двигаться вперед, практически неся его через всю комнату. Шуичи замирает на месте, наблюдая за ними, пока они не доходят до кровати - Шуичи приходит в себя и освобождает место, чтобы Рантаро мог осторожно опустить Кокичи на матрас рядом с ним. Голова Кокичи безвольно склонилась, дыхание поверхностное, но ровное. Он так близко, но это совсем не похоже на кабину «Экзисала». Он достаточно близко, чтобы Шуичи мог видеть его темные круги под глазами, как волосы прилипли к влажному лбу, едва заметную дрожь в пальцах, которые обмякают у него на коленях. – Кокичи, — снова говорит Шуичи. Он смотрит на Рантаро, изо всех сил стараясь выразить свою благодарность взглядом. Рантаро просто улыбается и кивает ему - он почти уверен, что донес свою мысль. – Эй, Шумай! Я сейчас под кайфом. – Обезболивающие, — поправляет Рантаро. – Это всё ещё наркотики, — возражает Кокичи. Шуичи обнимает его. Кокичи такой же крепкий, каком была Каэдэ у него на руках. Худой и дрожащий, его вес едва держится на нём самом, но крепкий. Настоящий. Шуичи чувствует неровное подъём и опускание его грудной клетки, остроту костей под больничной рубашкой, холодный пот на коже. От него пахнет хлором, лакрицей и чем-то ещё слаще. Шуичи крепче прижимает его к себе, уткнувшись головой Кокичи под свой подбородок. Кокичи теплый, слабые потоки воздуха обдувают шею Шуичи, и этого достаточно, чтобы у самого Шуичи перехватило дыхание, а в горле сжалось что-то опасно близкое к новой волне слез. Хотя он не уверен, что выпил достаточно воды, чтобы снова заплакать. Слабое дыхание. – Э-э, Шумай? Ты... давишь меня... Он тяжело сглатывает, пытаясь сосредоточиться на пульсирующем ритме, который чувствует на своем теле. Его хватка не ослабевает, но он опускает руки вниз. – …Ты был прав, — бормочет он, голос болезненно дрожит. – Мне очень жаль, что мы когда-либо сомневались в тебе. Ты был прав. Пальцы Шуичи впиваются в ткань платья Кокичи. Слова горько прилипли к языку, слишком мало, слишком поздно. Он должен был знать. Он должен был знать. Сделав несколько небольших логических скачков, он понял, что к чему. Истина была прямо перед ним, и все же… Он медленно выдыхает, что-то среднее между презрительным фырканьем и вздохом. – Очевидно, я был прав, — тихо фыркает Кокичи. Шуичи чувствует, как две руки обхватывают его за спину. – Вы все тупые. Очень-очень тупые. Просто поразительно тупые. И слепые, к тому же. Не понимаю, как никто из вас этого не заметил. Шуичи слегка отстраняется, ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Глаза Кокичи полуприкрыты. Он настолько бледн, что от этого у Шуичи сжимается тревожный желудок. На его губах едва заметная, призрачная ухмылка, но это не мышечная дистрофия Дюшенна - и даже близко нет. У него сдавливает грудь. – Оглядываясь назад, я понимаю… не хочу сказать, что это очевидно , но в этом есть смысл, — признает он. Кокичи тихонько напевает, уткнувшись головой в плечо Шуичи. – Да, ну, я бы сказал, это было очевидно, потому что так и было, — бормочет он. – В играх нет правил без причины, а Монокума всё время вёл себя странно по этому поводу. Ну да ... А потом Кайто заболел, потом я заболел, и хотя это были разные виды болезней, до этого ни один из нас не болел. И эти «световые вспышки воспоминаний» тоже всегда были очень странными. Его ход рассуждений может быть ошибочным из-за полного отсутствия у него каких-либо веских доказательств, но, честно говоря, Шуичи не может его упрекнуть. В конце концов, он пришел к правильному ответу. – Мне следовало это заметить. Тело Кокичи дрожит от чего-то, что можно было бы назвать смехом, а можно - дрожью. – Да, тебе следовало бы, — бормочет он, и в его словах нет настоящей злости - только усталость. – Заставил меня делать всю работу, в то время как настоящий Абсолютный Детектив ничего не делал. Это грубо. Глупый детектив. Глупая болезнь. После этого он замолкает. На мгновение Шуичи думает, что закончил говорить, но затем... – Я всё ещё чувствую твою руку у себя в горле. Фу. Его хватка мгновенно ослабевает, руки дрожат, когда он отстраняется, чтобы как следует посмотреть на Кокичи. В его голосе нет обвинения, нет злобы - простое замечание, словно комментарий по поводу погоды. Но Шуичи помнит . Фантомное ощущение корней, влажных и запутанных вокруг пальцев. Тяга. То, как Кокичи судорожно дергался и задыхался, прижимаясь к нему. Разрыв. Кровь, теплая и скользкая, покрывающая кожу. Разрыв. – Я не хотел тебя обидеть… — говорит он, едва выговаривая слова. Ему становится плохо. Кокичи слегка наклоняет голову, рассеянно глядя на Шуичи. Он тихонько напевает: – Хм, я не совсем уверен… – Остатки ухмылки тянутся к уголку его губ, немного странной, немного бредовой. – Шумай - садист? Лицо Шуичи вспыхнуло. – Нет! – Ах, как жаль. – Он надулся и уткнулся лицом в складку правого плеча Шуичи. – Честно говоря, я надеялся, что это так. В любом случае, было довольно возбуждающе. Шуичи смотрит на противоположную стену. – Кокичи… Зачем я вообще пытаюсь с тобой общаться? В его словах чувствуется раздражение, но настоящей фрустрации нет. Скорее наоборот, ему кажется, что он чувствует облегчение - и это действительно так . Тот факт, что Кокичи всё ещё может шутить и подтрунивать над Шуичи после всего, что они пережили, вызывает у него какое-то трепетание в груди, и он немного ёрзает от этого чувства. Знакомое, несмотря ни на что. – Не знаю, — бормочет Кокичи. Его руки дрожат, обнимая Шуичи за спину и теребя тонкую, похожую на бумагу ткань. – Может, потому что я тебе нравлюсь. Прямо очень-очень. У Шуичи перехватывает дыхание. Он инстинктивно крепче сжимает Кокичи в объятиях и ничего не отвечает - он не знает, что на это сказать. Он не может прямо опровергнуть это, но и просто согласиться тоже не может. Кокичи, однако, не нуждается в ответе, или, возможно, он просто не хочет его ждать. Он отодвигается, удобнее прижимаясь к боку Шуичи, и закрывает глаза. – Перестаньте двигаться. Подушки не должны двигаться. Шуичи вздыхает с невероятной нежностью. – Я… я не подушка… – Тебе следует снова вставить пирсинг. – Он медленно моргает. Прежде чем он успевает что-либо ответить, Кокичи продолжает вялым и невнятным голосом: – Ты выглядел с ними сексуально на своем прослушивании. Как мотоциклист. Врум-врум. Его лицо вспыхивает. Рот несколько раз открывается и закрывается, мозг пытается, но безуспешно, осознать происходящее. Он не это имеет в виду. Это из-за лекарств. Это из-за наркотиков. – Я... Что? Губы Кокичи дрогнули, и Шуичи почувствовал их на своей шее; на их губах появилась сонная, кривая ухмылка. – Жаль, что твои отверстия затянулись. Будет ужасно, если их придется делать заново. Шуичи издает сдавленный звук в горле. Проведя языком по нижней губе, он чувствует шрамы - свежие, судя по их наличию. Он заметил пирсинг, которым, по-видимому, хвастался его настоящий двойник на записи прослушивания, - гладкий черный металлик, и это немного его удивило. По всей видимости, Кокичи тоже их видел и, к тому же, имел своё мнение по этому поводу. Это всего лишь обезболивающие. Это всего лишь лекарства. Он тяжело сглатывает, не зная, как ответить - или стоит ли вообще отвечать. В конце концов, решив воздержаться от ответа, он ерзает, пытаясь устроиться поудобнее, не слишком толкая Кокичи. К сожалению, его попытка проявить деликатность оборачивается катастрофой, когда его локоть с громким стуком ударяет Кокичи по лбу . – Ой! – Ах! Кокичи! – Паника мгновенно охватывает его, и прежде чем он успевает что-либо сообразить, его руки обхватывают лицо Кокичи, большие пальцы поглаживают виски, стараясь как можно лучше успокоить рану. – Ты в порядке? Кокичи драматично стонет, крепко зажмурив глаза. Не может же он причинить ему такую ​​сильную боль, правда? – Нет, я почувствовал, как мой мозг ударился о череп... Что ты думаешь, Шумай? Сердце Шуичи сжалось. – Простите, я не хотел… я просто… – Прекрати извиняться и поцелуй уже, чтобы стало лучше. Комната внезапно показалась очень-очень маленькой. Однако важно отметить, что это не тот же тип «маленького», что и кабина экзисала. Тот «маленький» означал удушье, асфиксию, разрывание, ломоту и сидение друг на друге, потому что места для чего-либо еще не было. Эта «маленькая» другая. Она не из тех, что перехватывают дыхание от страха, которые сдавливают легкие тяжестью неизбежности. Эта маленькая преднамеренная, выбранная. Это прикосновение плеча Кокичи к его плечу, тепло их близости, заставляющее Шуичи остро ощущать каждую точку соприкосновения между ними. Это то, как нога Кокичи - наполовину перекинутая через его - удерживает его здесь, на земле. Даже если бы он захотел пошевелиться, он, вероятно, не смог бы. Не то чтобы он этого хотел. В данный момент нет никакой спешки. Над ними не висит обратный отсчет. Никто не умрет от того, что ему негде дышать. Шуичи, похоже, всё равно не может дышать. Его сердце бешено колотится в груди, слишком громко, слишком явно, и они так близко, что Кокичи наверняка чувствует это по пульсовой точке на запястье. Он смотрит на него с ожиданием, глаза прищурены и потемнели так, как Шуичи не может понять. Это не совсем веселье. Конечно, есть проблеск веселья - всегда есть - но он смягчен чем-то более мягким, чем-то нетерпеливым и колеблющимся. Его руки всё ещё обхватывают лицо Кокичи, большие пальцы касаются вялых щёк, и он на мгновение представляет, каково было бы обнять его, когда они оба поправятся и окажутся далеко отсюда. Сейчас же ему кажется, что если он отпустит его, Кокичи упадёт на грань чего-то, к чему, как уверен Шуичи, ни он, ни она не готовы. Но самое худшее - то, что вызывает у него яростное негодование - это то, что Кокичи не давит на него. Он терпелив. Шуичи понимает, что ему любопытно . Он хочет посмотреть, что Шуичи сделает, если его оставить наедине с собой. Он хочет посмотреть, что выберет Шуичи . И это… это почему-то хуже любых насмешек, которыми Кокичи мог бы ему угрожать. – Привет? Шуичи, ты где? Я думал, что только Кайто умеет отвлекаться. – Кокичи прижимается к ладони Шуичи. Он едва различает слова. Его разум застрял, он застрял в моменте, предшествовавшем... поцелуем, чтобы стало лучше. Его тело словно сковано, руки замерли, обнимая лицо Кокичи, большие пальцы все еще скользят по едва заметным прыщам на его коже. – ...Что ты сказал? – У него ужасно пересохло во рту. Кокичи приподнимает бровь и повторяет: – Я думал, что витать в облаках - это… – Н-нет. – Шуичи покачал головой и попытался снова. – То есть… а до этого? Он знает, что Кокичи издевается над ним - что это, вероятно, всего лишь очередная игра, очередное испытание, очередное ошибочное суждение, которое приведет его к очередному необоснованному выводу, от которого он умрет, но что-то в том, как Кокичи смотрит на него сейчас - беззащитный, с ожиданием? - заставляет его сердце сжиматься от волнения. – Ой. Поцелуй, чтобы стало лучше? Вот и всё. Так умирает Шуичи Саихара. Полагаю, у него была неплохая жизнь. Он обрёл друзей. Он раскрыл их убийства. Большинство из них погибли, но, судя по всему, сейчас с ними всё в порядке, и ему удалось остановить игру на выживание, так что это приятный бонус. У него красное лицо. У Кокичи тоже. – Ой, Шумай покраснел. Он нервничает? Он ведь и раньше так делал - я до сих пор помню, понимаешь. Шумай поцеловал меня прямо здесь. – Он поднимает гибкий палец и точно касается центра лба. Кожа слегка покраснела, раздраженная тем, что Шуичи его задел. О ... Он это помнит? Он не спал...? Дело в том, что... Ну, он сам не уверен, о чём думает, когда наклоняется, чтобы целомудренно поцеловать Кокичи в лоб. «– Мы отличная команда, — шепчет Шуичи, нежно откидывая чёлку. – У нас всё будет хорошо. Я в этом уверен.» И в тот раз Шуичи не соврал. У них всё получилось. Он не был уверен , что так и будет, но они были хорошей командой. В итоге всё прошло хорошо. Это главное. – ...Кокичи, мы оба сейчас принимаем очень много лекарств, — тихо рассуждает он, в основном, чтобы не сдаться так быстро. – А? – Кокичи наклоняет голову набок, и Шуичи подавляет в голове мимолетную мысль о милом . – Я не под кайфом , если ты это имеешь в виду. Я просто так себя вел, чтобы они ушли. И они ушли! Только тогда Шуичи это осознает - Каэдэ и Рантаро исчезли. В какой-то момент они, должно быть, незаметно ускользнули, оставив позади только их двоих. А Шуичи... его взгляд настолько сузился до одного лишь Кокичи , что он даже не заметил этого . Они одни. Здесь некому судить их за то, что произойдет дальше. Больница закрыта на карантин; миллионам глаз больше не разрешено разбирать их по частям. Шуичи еще может отстраниться; еще не поздно. На кровати есть кнопка вызова - он может попросить медсестру отвести Кокичи обратно в палату. Ему нужен отдых. Им обоим нужен отдых. А потом, когда они проснутся, они смогут притвориться, что ничего этого не было. Они смогут двигаться дальше. Они смогут расстаться, пойти разными путями, самостоятельно ориентироваться в совершенно чуждом им мире. Они смогут. Эта мысль, какой бы ужасной она ни была, почти соблазнительна. Почти. Шуичи - трус в душе. Он не двигается. Кокичи тоже не двигается. Кокичи этого хочет . Он не понимает, почему это осознание вызывает у него резкую, но не такую ​​сильную боль, как при синдроме разбитого сердца , но это так, и это больно . Прежде чем он успевает передумать, он откидывает в сторону отросшую чёлку Кокичи и наклоняется к нему. Это было едва заметно - едва уловимое прикосновение, мимолетное соприкосновение губ с кожей, - но Кокичи резко вдохнул, и Шуичи почувствовал это, словно оголенный провод в его венах. Он задержался всего на секунду, прежде чем отстраниться. В какой-то момент Кокичи поднял руку и осторожно взял Шуичи за запястье. Когда Шуичи отстранился, их взгляды встретились. Зрачки Кокичи расширились, по щекам медленно потек румянец. Взгляд Шуичи скользит вниз. Это ошибка. Глупая, ужасная ошибка. Потому что губы Кокичи слегка приоткрыты, потрескавшиеся от обезвоживания, так близко к его собственным, а у Шуичи в животе сжимается такой тугой узел, что он забирает кислород из его легких. Ему не стоит об этом думать . Ему не следует этого желать . Кокичи это замечает. Шуичи точно помнит тот момент - едва заметное изменение выражения лица Кокичи, почти бесшумное перехватывание дыхания, то, как слегка усиливается его хватка на запястье Шуичи. Кокичи ничего не говорит - и это, пожалуй, самое худшее. Если бы он засмеялся, если бы он поддразнил, если бы он отпустил какую-нибудь небрежную реплику о том, как очевидно ведет себя Шуичи, возможно, у Шуичи появился бы хоть какой- то шанс оправиться. Возможно, он смог бы сдержаться, заставить себя отвернуться, придумать какое-нибудь вполне правдоподобное оправдание, чтобы сделать вид, что этого момента никогда не было. Но Кокичи наблюдает. С широко раскрытыми глазами, молча, ожидая. Шуичи теряет контроль над собой. У него снова пересохло в горле. Сердце колотится. Он знает , что должен отвернуться, что если позволит себе задержаться здесь еще дольше, то совершит что-то безрассудное, что-то глупое, что-то, что уже не удастся исправить. Его пальцы крепче и целенаправленно обхватывают запястье Шуичи. Он не может скрыть тепло своей руки, влажность ладони. Кокичи облизывает губы. Шуичи перестаёт дышать. Он не думает. Он не позволяет себе думать, потому что если он начнет думать, то заколеблется, а если заколеблется, то, как он знает, потеряет самообладание. Его тело движется прежде, чем разум успевает это осознать - прежде, чем сомнение сможет вцепиться в него своими когтями и разорвать его на части. Шуичи совсем немного продвигается вперед; Кокичи повторяет его движение. Где-то на заднем плане он слышит тиканье больничных часов, отсчитывающих секунды, но время кажется искаженным, растянутым и хрупким. А этот лихорадочный писк кардиомонитора - было бы стыдно, если бы его это волновало. Кокичи резко вдыхает, и Шуичи чувствует, как он наклоняет голову, чтобы их носы не соприкоснулись, - прямо перед тем, как он закрывает глаза, и происходит контакт. Его губы тёплые, но потрескавшиеся, огрубевшие по краям от недостатка воды и многолетней грызённости, но Шуичи это не слишком беспокоит. На вкус это не кровь и не цветы; он не понимает, почему ожидал чего-то подобного. На вкус это вообще почти ни на что не похоже. Просто давление, просто ощущение - приятное, как он считает. Шуичи неосознанно проводит большим пальцем по скуле. Кокичи вздрагивает от прикосновения, и звук, который он издает, тихий, едва слышный, как вздох, но от него по спине Шуичи пробегает дрожь . Он не уверен, как долго они там пробудут, переплетаясь. Максимум несколько секунд, может быть. Но это самый долгий миг в его жизни. Кокичи первым отдергивает руку - он не рвет, не разрывает, просто тянет - на волосок. Его пальцы крепче сжимают запястье Шуичи, не отпуская, и это лишь малейший жест, но его достаточно, чтобы сердце Шуичи снова забилось сильнее. Кокичи моргает, глядя на него, глаза его стеклянные, дыхание прерывистое из-за того, что он находится в руках Шуичи. Когда он наконец заговаривает, его голос едва слышен, в нем чувствуется что-то, что, как думает Шуичи, может быть надеждой. – ...Это правда? У него болит грудь . – Ах. Я не... ни в эмоциональном, ни в физическом плане? – И то, и другое, наверное, — мягко ответил Кокичи, его взгляд скользил между глазами Шуичи и его губами, а затем пронёсся сквозь него. – Ну... Логически, — начинает Шуичи, запинаясь, пытаясь подобрать слова, которые могли бы прояснить ситуацию, — это… это «да» на оба вопроса. По крайней мере, для меня. Ты… боишься, что чувствуешь себя так только из-за ханахаки, верно? Последовавшая тишина густая, удушающая. Кокичи не отвечает сразу, но Шуичи замечает, как напрягается его выражение лица, как он слегка кивает - легкое покачивание головой, едва заметное нахмуривание бровей. В этой тишине Шуичи чувствует глубину боли и растерянности, которые он видел в нем в мимолетные мгновения раньше, мгновения, которые теперь, кажется, сливаются в одно мгновение. – Хорошо. А. Я… не думаю, что это так работает. Кокичи молча моргает. Сглотнув, он продолжает: – Ханахаки был скорее… побочным эффектом. Это было что-то, что произошло совершенно случайно, вот и всё. – Его голос дрожит, но он продолжает, и это уже не только для Кокичи. – Мы можем предположить это потому, что… потому что Цумуги сказала, что мне никогда не суждено было ответить взаимностью. Но это… не то, что произошло. Так что… Анализ. Объяснение. Он довольно хорошо научился справляться с давлением - ему приходилось это делать, и хотя тревога в данном случае имеет другой характер, это мало что меняет. Кокичи медленно осознает происходящее, словно наслаждаясь ободряющими словами Шуичи, позволяя им постепенно укорениться в нем, пока он не сможет это вынести. Затем он наклоняется к Шуичи, и тот на мгновение думает, что собирается снова его поцеловать, но затем прижимает их лбы друг к другу, закрывая глаза, и наслаждается тишиной между ними. Шуичи Саихара любит думать, что он хороший человек, но никогда не считал себя тем, кто заслуживает добра. По крайней мере, не так, как это делают другие. Не так, как это делала Каэдэ со своим безграничным оптимизмом, своей верой в лучшие качества людей; не так, как это делал Каито со своей непоколебимой уверенностью, своей настойчивостью в том, что Шуичи может стать кем-то большим. Каэдэ умерла. Каито выжил, но его не было там , по-настоящему, когда всё закончилось. Шуичи всё ещё там. Шуичи всё ещё здесь . Это несправедливо. Он нес это бремя с самого начала, с первого тела, с тела Каэдэ, с того самого момента, как впервые увидел, как надежда увядает и умирает в глазах того, кто заслуживал лучшей жизни. Он нес его через каждое испытание, каждое предательство, каждый невозможный выбор. «– Возможно, это мой конец, но я хочу, чтобы мое желание исполнилось… Я отдаю его тебе, Шуичи. С этого момента ты будешь исполнять мое желание! Ты будешь защищать всех!» Он потерпел неудачу, и... он не потерпел неудачу. Чувство вины выжившего - это свирепый зверь, который становится еще более свирепым, когда мертвые возвращаются к жизни. Он держит его сейчас, даже когда пальцы Кокичи обвиваются вокруг его запястья, даже когда тепло разливается по точкам их соединения. Кокичи должен его ненавидеть. Шуичи бы его не осудил, если бы это было так. Какое право имеет на это Шуичи? Утешение, тепло, хрупкая, мучительная надежда, таящаяся в их пространстве? Какое право он имеет на что-либо, кроме живых призраков людей, которых он поклялся спасти? Рука Каэдэ лежала у него на плече, нежная, но твердая. Рука Каито обнимала его, сотрясая смехом, уверенностью, верой, которую, как казалось Шуичи, он никогда не заслуживал. Нормально ли этого хотеть? Нормально ли это иметь? Кокичи прижимается к нему, смещаясь ближе, и Шуичи поражается тому, насколько он осязаем, насколько неоспоримо реальным он кажется. Этот момент уже не вернуть. Нельзя притворяться, что этого не было. Эта мысль должна его ужаснуть. Нет. Это должно ощущаться как ошибка. Это не так.