Зимний вечер

      Отдалённый круст снега под конскими копытами уже который день режет слух. Сколько он уже в дороге? Месяц, кажется, или два... Отправили его ещё в ноябре, а январь уже стучится в окна. Вот и гадай, как так вышло, что по обещанью кучера они за две недели до столицы доедут, а по итогу второй месяц начинался на половине пути. Враньё и всё тут.       Базарный гул слышится сразу при въезде в город: «Шубы соболиные! валенки! Берите, нынче зима по поверьям холодная, сугробы и того глубокие!» — всё кричат из каждого угла, каждый торговец хлеще другого.       — Ну! ходи давай, кобыла! — не перестаёт хлестать поводьями мужик, двигая лошадь дальше сквозь оживлённую толпу, — Хоть людей топчи, да вези только!       Вздохи и ахи из-под копыт летят почти ежеминутно, лошадь с неохотой трогается, идя дальше сквозь толпы к нужному имению у Кремлёвского дворца.       — Уж не думал, что столько знатного гостя веду, — прикрикивал из-за спины надоедливый извозчик. Кого-кого, а с необразованной челядью, которая и обещанное выполнить не может, разговора он заводить не хотел. — Вы из какого знатного рода? Вы ж даже ничего о себе, Господин, не рассказывали за весь путь. И лик то у вас приметный, не раз замечаю!       Рюноскэ тихо и с присущим ему уже кончающимся спокойствием цокнул:       — А не пристало ли вам свою работу как подобает выполнять? Может бы и рассказал чего, да разговор с вами всё не идёт. Из рода Акутагав я, знакомы ли вам такие? — мужичок хлестнул поводьями, вскинул от удивления брови и перегнулся через плечо, дабы взглянуть на знатную особу.       — Вы, Ваше сиятельство, Акутагава?! Чего ж и в правду молчали?       — Не считаю нужным об этом вести разговор. Везите меня уже, моё имение дальше по улице, и на дорогу смотрите, иначе точно кобыла ваша кого-нибудь задавит.       Извозчик с ощущением полного ошеломления сглотнул и продолжил путь, не смея более никого тревожить. Так и проехали молча до конца улицы, пока не встали у небольшого, но приличного и ухоженного имения. Рюноскэ спустился с повозки со своим небольшим чемоданом вещей и протянул кучеру рублёвую монету:       — Берите.       — Нет, что вы, Ваше сиятельство! Не смею я с вас денег взимать!       — Ни больше, ни меньше не дам, так что возьмите и поезжайте куда нужно. Более вы ничем мне не обязаны, — уговаривать долго не пришлось. Монету приняли, откланялись и уехали дальше с лёгкой радостью, в обыденность напевая себе что-то под нос.       — Акутагава, милый друг мой, наконец ты вернулся! — он повернулся на знакомый голос. Девушка стояла лишь в одних шубе да сапогах, щеки её горели, а белёсые волосы были совсем почти как снег. Холодные карие глаза сияли желанием побежать к супругу, но мороз и краткий нрав не дозволяли ступить и лишнего шагу.       — Ступай в дом, нечего мерзнуть на пороге, — он повернулся к ней и сдержанно улыбнулся. Рад таки, что в доме всё как надо идёт, — и слуг зови, я скоро подойду.       И она юркнула обратно за дверь, словно не было её. Рюноскэ проследовал за ней.       За эти минуты его уже обступили некоторые с удивлением и сразу начали его обхаживать, заводя в дом и помогая разобрать немногочисленные вещи. Приехал Акутагава всё таки без предупреждения, письмо не дошло о досрочном приезде; да может это и к лучшему, не пришлось бы потом объясняться за свою долгую поездку.       — Дражайший, ты, наверное, устал с дороги, не скромничай и позволь сесть с тобой за общим столом. Я же знаю как тяжко порой в отъездах вечных, и интересно мне что на этот раз ты привёз. — просящий и чуть приказной тон постепенно сменился на притворную хитрость, словно лисью.       — Лиса ты, дорогая моя, — заключил он, видя как подают к столу чай. — Не принято в такой поздний час обед устраивать ещё и без гостей или повода.       — Как это без повода? Главный повод и уже стоит перед столом. Или хочешь голодом в постель лечь? Не позволю, так и знай. Хозяйке не пристало семью свою голодом морить. — а ведь и не поспоришь. Акутагава считался в имении гостем, а Накадзима — радушной владелицей поместья.       — Раз уж ты настаиваешь...       — Настаиваю. — Акутагава усмехнулся. — И расскажи мне как поездка прошла, всё ли хорошо в пути было?       — Хорошо, хорошо, — он потупил взгляд в фарфоровую чашку с горячим чаем. — А у тебя дела как в имении обстоят?       — Да по старому всё, чему ж меняться? Слежу за хозяйством, иной раз гости наведаются, устраиваю приёмы, да только тоскливо всё это, не радостно на душе, тепла родного хочется, — она пододвинулась ближе, как не подобало садиться за общим столом, и ти́хонько заговорила кокетливым голосом, — Je veux te voir dans ma chambre.       — Tu ne peux pas faire ça tout de suite, chérie.       — Ничего страшного не случится, слишком переживаешь. — она фыркнула и отвернулась, смотрела куда-то в сторону окна, — Я столько ночей не видела тебя, жила в бесконечных тревогах за своего суженого, и ты настолько грубо со мной поступаешь?       Он поправил ворот рубахи, встал из-за стола и уже который раз за этот короткий вечер вздохнул. И ведь покою не даст как не старайся. Не посмотри, и впрямь лиса, только белоснежная, совсем неприметная в долгих зимних вечерах.       — И чего же ты тогда хочешь, Дорогая моя?       — Я уже говорила. — она поднялась из-за стола и подала вполне ясный добрый жест с её стороны слугам, подхватила Рюноскэ и начала уже было подниматься с ним на второй этаж, — Прошу, уберитесь, и ни за что не поднимайтесь наверх, следующие часы будьте свободны. — последний раз повернулась к кухарке и побежала дальше вверх по лестнице.       Акутагава же всё время молчал и держался статно, ведь только в этом доме женщине было дозволено намного больше над мужем, чем следует, и видно было как умело этим пользуется Ацуши, лишь здесь она могла обрести некоторую властность и грубость, сочетая их с привычными нежностью и кротостью.       — Прошу, Милый друг мой, почитай мне. — она протянула ему книгу, которая мгновение назад лежала на небольшом столике, присела на ближайшее и единственное кресло, — Садитесь.       Места было крайне мало и пришлось сесть совсем рядом.       — Ты могла бы почитать самостоятельно.       — Хочу, чтобы это сделал ты, у тебя очень хорошо получается.       Последние слова пролепетала на ухо и совсем шепотом.       — Солнце почти село, учти, я не смогу долго читать.       — Мне будет достаточно. — она улыбнулась и присела поудобнее, готовясь внимать каждому прочитанному для неё слову.       И они так и просидели. Совсем недолго, может даже меньше получаса. Ацуши притянулась на плечо Акутагаве и даже за это короткое время успела задремать, так и оставшись в тёплом и пышном платье. А Рюноскэ, только не завидев слова из книги, закрыл её и откинулся спиной на мягкое изголовье большого кресла, казавшегося из-за тесноты слишком маленьким, и также крепко заснул.       Во фраке, и с любимой ему женщиной рядом.