Заблуждения мередианов

На крышу питерской многоэтажки они поднялись как обычно – через лестницу, которую давно следовало бы отремонтировать, но никто не решался. Да и не нужно было. Только двоим было дело до этой крыши. Антон – бывший спецназовец, ныне учитель географии в 35 лет выглядел так, словно и не было тех десяти лет, вдали от родного города. Стоял возле своего человека рядом, и обнимал того за талию сильными руками, как корнями векового дуба, и смотрел на Арсения пронзительными зелёными глазами, которые прожигали насквозь. Арсений – вулканолог, в свои двадцать шесть выглядел так, будто бы каждую свою свободную минуту, посвящённую своему любимому, думал о том, чтобы сделать такого, чтобы на него наконец обратили внимание, а не сидели на кухне, уткнувшись носом в чьи-то чужие учебные тетради. Нет, Арсений не ревновал учителя к его новым ученикам... Ну, если совсем немного. И с его голосом, который мог бы читать лекции про любовь на фоне сирены воздушной тревоги., работа учителя подошла куда больше, чем Шастуну, но Попов никогда не горел ко всему этому преподовательскому. Они были как лёд и огонь. Как битое стекло и бархат. Как две половины одного несгибаемого «я». — Холодает, — сказал тихо Арсений, бросая взгляд на ночной Питер. — Тебя согреть? — улыбнулся Антон. Он подошёл. Не спросил разрешения. Просто обнял. И Арсений, тот самый, что не боялся ни ножей, ни пуль, впервые за долгое время закрыл глаза спокойно. — Когда ты вот так меня обнимаешь, мне спокойнее, — прошептал Антон. — А когда ты рядом, Тош – мне ничего не страшно. — Ответив сказал Попов, лишь сильнее прижимаясь к его телу. Они не были парой в привычном смысле. Они были фронтом. Сражались – с прошлым, с одиночеством, с чужими взглядами. Но у них был свой код: «Не сдавайся. Не предавай. Не отпускай». Однажды, когда всё сотрясалось под ногами – работа, семьи, страх – они не убежали. Они остались. Вместе. Смотрели в глаза ветру. И целовались, словно в последний раз. — Слушай, Сень... — М? — А помнишь, ты мне сказал: «Ты – мой вулкан»? — Помню. — Так вот... Спасибо, что не позволил мне взорваться. — Арсений вздохнул, глядя в небо. — А ты не дал мне развалиться на части. Мы с тобой как старый мост – потрескавшийся, но крепкий, сука. — И где-то далеко, внизу, суетились люди. Искали любовь. А здесь, на крыше, она просто была. *** Они сняли дом за городом – чтобы выдохнуть. Убежать от шумного Питера, от клиентов с работы Арсения в Чили, от «ну вы же просто друзья?», от взглядов, как шершни. Здесь были только они. И печка на дровах. — Дрова сырые, — проворчал Антон, стуча поленом. — Не разгорятся толком. — Угу, — Арсений подошёл сзади, положил ладони ему на плечи. — А ты сам – огонь. Разгоришься и всё распалишь. — Антон не привык к нежности. Он был из тех, кого учили терпеть, бить первым и не ныть. Но с Арсением... его тело училось заново. Училось расслабляться под касанием, не отшатываться от ласки, не сжиматься, когда по спине скользит тёплая ладонь. — Сними майку, ты мокрый, — сказал Арсений почти шёпотом. — Командир, ты у нас главный по обнажению? — Я у нас главный по тому, чтобы ты не простыл, дурень. — Антон ухмыльнулся. Он снял майку, и на свету замелькали старые шрамы – на плечах, рёбрах, ниже. Арсений медленно провёл пальцами вдоль одного – затяжного, злого. Остановился на груди. Сердце билось – сильно. — Бьётся? — спросил он. — Для тебя – всегда, — ответил Шастун. Они сели у камина молча. Попов сидел у него на коленях, обняв ногами, уткнувшись в шею. Пальцы скользили по коже, как будто читали азбуку их общей жизни. Где каждая родинка – точка. Каждый шрам – запятая. И каждый вздох – новый меридиан. Антон медленно провёл губами по его плечу, по ключице, задержался у шеи. — Ты знаешь, что меня пугает? — прошептал он. — Что же вас так пугает, Антон Андреевич? — беззлобно улыбаясь, спрашивает младший. — Что я стал зависим от того, как ты меня трогаешь, Арс. Я не знал, что мне это вообще нужно. — А мне нужно только одно – чтобы ты это понял наконец. — И тогда они легли. Не как двое, что просто хотят разрядки. А как двое, кто устал быть сильным поодиночке. И было всё – медленно, глубоко, честно. Без суеты. Без показухи. Тела сплелись, как корни двух деревьев, росших слишком долго поодиночке. И с каждым движением, с каждым стоном, с каждой искрой между ними они будто возвращали себе то, что у них отняли: право на слабость, на ласку, на любовь. Ночь прошла. Они лежали под пледом, вспотевшие, выжатые, но бесконечно живые. На губах Антона была тень улыбки. На груди Арсения – его ладонь. — Всё будет, Арсюш. Даже если мир взорвётся – мы останемся. — Я знаю. Потому что теперь я дышу не один. Спасибо... За всё. — Не за что. Доброй ночи, Арс. Я буду рядом. Всегда. Я сдерживаю свои обещания... — Я знаю... Я тебя люблю, Антон. — приговорил Арсений сквозь сон и плотнее прижался к своему мужчине. — И я тебя люблю. Отдыхай, Сюш. — Его чмокают в макушку головы, и тоже засыпают спокойным сном.