Вечность

До чего ты довела меня! Ты заставила меня отречься от всего доброго, отречься от самого себя! Ученый — я отвернулся от науки, дворянин — я опозорил свое имя, священнослужитель — я превратил свой молитвенник в подушку для похотливых снов. И все это ради тебя, обольстительница, ради того, чтобы стать достойным твоего ада. Ты отвергаешь грешника! Но подожди, это еще не все, осталось самое ужасное — да, самое ужасное!

При последних словах лицо его приняло совершенно безумное выражение. Он замолк на секунду, а затем продолжил громким голосом, как бы обращаясь к самому себе:

— Каин, что сделал ты со своим братом? — Опять он замолчал, потом заговорил снова: — Что я с ним сделал, Господи? Я призрел его, я его вырастил, вскормил, я его любил, боготворил, и я его убил.

Виктор Гюго, Собор Парижской Богоматери

Получалась совсем не она.  Тени на скулах — ее лицо; кобальтовые блики — ее глаза. Вздернутая уголком губа и выбившийся у виска медный локон. Ее очаровательно-дерзкая полуулыбка и прочие милые черточки: все в точности как Фоэльх помнил, но…  Но это была не она. С портрета на него смотрела красивая, гордая, статная — но совершенно чужая эльфийка. Не она, не она, не она…  Что не так? Чего-то не хватает во взоре? Конечно. Он всегда ловил это — поворот головы, взмах ресниц, их взгляды встречаются — и на дне ее острых глазок плещется чистая, злобная, голая ненависть. Умненькая сиротка умело свою ненависть прятала, но Фоэльх все равно замечал ее каждый раз — стоило только взглянуть на него, как зеркало ее души (жалкой, шлюшьей, глупой души) вмиг чернело.   Наконец он понял, почему ему так нравилось следить за ней украдкой, преследовать, подглядывать: Тисс казалась такой счастливой, когда рядом с ней нет его… Ничего, ничего — сейчас он это исправит. Все это еще можно исправить. Исправить… Несколько взмахов кисти, — и лже-Тисс ослеплена повязкой из густого слоя белил.  В следующие полчаса Фоэльх пытался воспроизвести тот самый взгляд. То и дело прикрывал глаза, встряхивал все закрома своей памяти, чтобы видеть не мазки — ее саму, воскресшая ее образ, взывая к нему, умоляя свои руки о нем — о копии той доли секунды, когда она уже заметила его — но еще не успела свою страшную ненависть скрыть. Он почти закончил, уже кропотливо выводил ресницы — их изящный, вызывающе-печальный изгиб, и… капля попала на холст. На щеке распылились чернильные слезы.  Он сделал несколько шагов назад. Ненависти не вышло. Только отрешенность и скорбь. И еще что-то совсем нехорошее: будто она смертельно от него устала, и… сдалась? «Делайте со мной что хотите теперь. Мне уже все равно», — говорили глаза этой заплаканной женщины.  Фоэльх громко выругался. Отшвырнул кисть.  Любые попытки воспроизвести ее тщетны. Получается лишь ее тень, оболочка, суррогат в слоях масляной краски — но не она. Перенесенный на холст бесплотный мираж. Миражи всегда распадаются. Ночное небо разрезал надвое грозовой всполох, подсветив мастерскую. Фоэльх вздрогнул, отшатнулся — от портрета, от шума или от себя самого. Второй удар грома нагнал эхо первого. Внезапно и гулко забарабанил дождь, пряча в себе другой звук — будто тихий скрип двери? — Отец… Так и думала, что снова найду тебя здесь… — Лаимир. Подойди сюда, — он повел рукой, не оборачиваясь. — Подойди быстро.  — Извини, что потревожила. Я помню, что  ты приказывал не беспокоить тебя в этой башне, но, право, я уже тревожусь сама…  — Подойди! Встань вот тут. Ты видишь?  Шуршание юбок, стук каблучков. Голос дочери прозвучал совсем близко и тихо: — Да, — вздохнула она. — Вижу.  — Ты видишь? — повторил Фоэльх, не отрывая взгляда от равнодушных глаз нарисованной женщины. — Кто это? — Леди Тисс эя Вэдтри.  — Ты такой ее помнишь? — Фоэльх обернулся, вглядываясь лицо дочери, подернутое бледной вуалью испуга. — Это — она? Вот такая? — Отец… — Лаимир занесла ладонь, чтобы, может, положить ему на плечо или того хуже — заключить в какие-нибудь позорно-утешающие объятья — но он успел перехватить ее кисть.  — Это не она, — прошипел Фоэльх. — Ты не видишь?.. — Я лишь хотела сказать, что…  — Совсем не она… — …что ты выдающийся живописец, и портрет просто не может у тебя выйти плохо…  — Не похожа, как и все остальные!  Новая вспышка озарила башню, рассеяла мрак. Лаимир медленно повернула голову, обвела мастерскую взглядом... В подсвеченных грозой углах покоились десятки порванных холстов, сваленных в груду, похороненных друг под другом — неудача за неудачей, попытка за попыткой, мираж за миражом…  — Боги… Так вот что ты тут делаешь все эти месяцы, — выдохнула Лаимир. Вспышка погасла. Тьма поглотила кладбище миражей.  — Каждая следующая попытка хуже предыдущей, — холодно заключил Фоэльх. — Ты понимаешь, что это значит?  — Отпусти мою руку, пожалуйста.   — Я начинаю забывать ее лицо.  — Папа, отпусти руку, мне больно!  Он разжал пальцы. Отступил на шаг назад. За остовом башни рыдал ливень, мерзкий и мелкий. Каждый удар барабанный дробью вбивал отпечатки-вмятинки в памяти: вот Тисс отворачивает от него лицо на похоронах принцессы; вот слезает с дракона, вся усыпанная дождевой росой словно бисером, и бежит в Гнездо в припрыжку, полудетским шажком. Улыбается. Счастлива... До тех пор, пока не заметит его. Ничего. Ничего, ничего, ничего. Скоро дождь пройдет…  В день, когда она покинула его, тоже шел ливень.  …и останется запах — поднятой в воздух пыли и влажной травы. Когда-то Тисс сказала Фоэльху, что так пахнет он: словно только что прошедший ливень. «Чудесный, чудесный запах»! — и прикрыла от удовольствия веки. А как пахла сама Тисс? Этого уже он никогда не вспомнит:  — Память воскрешает все, кроме запахов.  — Прости… Что?  Фоэльх не сразу понял, чей это голос.  Очередная серебристая зарница напомнила ему о том, что в комнате он не один. Лаимир разглядывала его лицо с липким дурным испугом — так смотрят на больных редкой хворью родные, когда уже знают диагноз, но с близостью смерти еще не смирились. Микстура сочувствия, скорби и страха.  — Ты для этого ее рисуешь? — тихо спросила принцесса. — Чтобы «воскресить память»?  — Я тебе кое-что расскажу, дорогая. Тебя это тоже ждет, рано или поздно. Да, о памяти... Он хотел взять дочь за руку — но Лаимир отшатнулась от него, потирая запястье.  Фоэльх вымучил подобие улыбки. Отошел к окну, навстречу ливню.  В день, когда она покинула его, тоже шел ливень.  — Память долгожителей устроена сложно, — он смолк на секунду, отгоняя гаденькое чувство дежавю. — Если бы я запоминал вообще все, что произошло в моей жизни, то к текущему возрасту голова взорвалась бы от переполнивших ее воспоминаний: обрывков моментов, строчек диалогов, от чужих слов и лиц. И, конечно же, от чувств. Понимаешь, о чем я?  Лаимир что-то ответила, но он не расслышал.  — Мой разум избрал радикальный метод борьбы с этим «переполнением»: он сам, против моей воли выбирает, что помнить — а что вырезать из канвы прожитых лет. Решение одной проблемы, как часто бывает, порождает другую. Возможно, тебя это удивит, Лаимир… — Фоэльх прикрыл глаза, на долю мгновения переносясь в далекое хрупкое прошлое. — Я уже почти не помню лица твоей матери.  — А матери Тая? — с плохо скрываемым вызовом спросила принцесса.  Дождь зарыдал громче. Женщина на портрете показалась еще большей незнакомкой, чем прежде.   — Боги и здесь не остались ко мне милосердны, — бесцветным голосом продолжил Фоэльх. — Ее я не помню совсем. Если твоя матушка предстает передо мной иногда, в зыбкой дымке, с размытыми в мареве забвения чертами — но я все еще способен различить их, даже отчетливо расслышать ее голос, то она… Она ушла. Совсем. Хотя это было будто вчера, каких-то жалких лет тридцать-сорок назад, но ее лицо... Вырезано, высечено, выжжено растворителем. Даже если невыносимыми усилиями мне и удается призвать ее образ… Вот мы на конной прогулке, она поворачивается ко мне: и вуаль развевает ветер, закрывая лицо.  Оно скрыто бордовой тенью от балдахина; или локоном (у нее так красиво вились локоны у виска, ты бы знала!) упавшим на скулы; пестрым веером; или маленьким зеркальцем — я вижу ручку в ее тонких пальцах, изумрудный узор из лиан на мраморе, вижу каждую детальку и трещинку, а ее лицо… — нет. Бывает, она сидит в ванной, ко мне спиной, с облитыми белой пеной плечами, но как только оборачивается на мой голос — мираж распадается.  Миражи всегда распадаются.  Фоэльх вдруг стих. Молчал какое-то время, не сводя глаз с дочери. Она поняла — определенно поняла! Кто его поймет лучше, чем своя кровь — горячая и родная? — Таким образом, все это, — он кивнул на похороненные в углах башни холсты, — попытки не «воскресить». А хотя бы остановить умирание.  Задребежжали мокрые стекла — император захлопнул окно. Сделал шаг к дочери.  — Я должен, — низким, звучным голосом произнес он, — успеть запечатлеть ее. Должен, должен, должен! — пока не стало слишком поздно. Понимаешь?  Он подошел к ней вплотную. Обеими ладонями обнял лицо и хорошенько всмотрелся, пытаясь вырезать в памяти каждую тонкую, изящную черточку. Да. Тот же изгиб бровей, те же уголки темных глаз и пышные нижние реснички — неиссякаемый след… Вот он — способ переиграть собственную память. Узнаваема даже в забвении…  — Папа, мы…  — Ступай, Лаимир, — вымученно улыбнулся он. — Твой император не выжил из ума: я еще в состоянии помнить, какой сегодня день. Передай Таю и Элимир, что непременно буду на ужине, как обещал. — И мы можем не беспокоиться за твой рассудок? — с прищуром спросила Лаимир. — Пообещай и это, папа! — Нет. Разумеется — нет… Обещаю. На прощание он горячо поцеловал ее в обе щеки и белый лоб. Как только дверь за принцессой захлопнулась, взял длинный нож. Одним движением порвал холст. Изуродованный портрет неизвестной эльфийки убрал к остальным. Гроза не стихала весь день. Император до ужина так и простоял у окна в мастерской, впиваясь взглядом в грязное небо. Он никак не мог отделаться от этой нелепой, бессмысленной и полубезумной привычки, приобретенной за последние семьдесят дней. Особенно по-началу, в первые недели, он… признаваться в этом самому себе почти абсурдно, но он действительно надеялся на что-то. Выходил на балюстраду, ловил каждую точку на горизонте, вглядывался в свинцовые тучи — может, из следующей вылетит, наконец, она? Боги играют жестокие шутки, и быть может, — вероятность нельзя исключать! — маги Круга заблуждались все это время, и грозовой переход между мирами ее не убил?.. Порой Фоэльх всматривался так долго, что во взоре рябило, все расплывалось и глаза начинали болеть. Не находя точек, он просто их придумывал. В какой-то момент ему надоело и это.  — Ее нет, — твердо сказал он себе. — Она не вернется. Ее нет.  В день, когда она покинула его, тоже шел ливень. Фоэльх эя Эйни Лоно Вэд Ваин Фиркаин искренне, от всей своей черной души ненавидел грозу.  *** В тот роковой день он сразу все понял.  Рыдал ливень. Тай стремглав залетел в тронный зал. Тай был необычайно решителен. Тай пах драконом и ею.  — Отец, — в первом слове Фоэльх почувствовал отзвук ее голоса. — Нам надо поговорить, прямо сейчас и очень серьезно. Поговорить не как принц с императором — как отец с сыном. Этот разговор очень долго зрел между нами, и не может быть отложен ни секундой позднее.  И в ту же минуту Фоэльх все понял. Тай говорил еще долго: «вражда, бессмысленная и абсурдная»; «не семья — ее подобие»; «никто не может быть роднее нас двоих во всем мире», но император уже наперед знал каждое слово, знал зачем Тай пришел, почему попросил примирения...  — …я прошу тебя, отец — даже не ради будущего империи, а ради нас двоих и того, что осталось от нашей семьи. Ради девочек и памяти моей матери…  Фоэльх знал также, что Тисс эя Вэдтри он больше никогда не увидит. Она не вернется ни через час, ни через два, ни через день… Она стояла у Тая за спиной, абсолютно нагая. Кожа отливала мраморно-голубоватым сиянием. Дождевые капли стекали между белых грудей. — Вы обещали, что исполните любое мое желание, — шевелились ее синюшные, бледно-пурпурные губы. — Вы поклялись.  Должно быть, Фоэльх слишком долго смотрел сыну за спину: Тай обернулся, но не нашел в тронном зале никого, кроме пляшущих на полу отражений серебристых зарниц.  — Отец?  — Любое желание, — повторила мертвая Тисс, растягивая мертвые губы в мертвой улыбке.  Фоэльх сделал шаг навстречу сыну — и ей.  — Конечно, — произнес кто-то его губами, его (чужим?) бесцветным голосом, раскрывая его руки для объятий: — Ты во всем прав, сын мой. Все это время я был неоправданно строг к тебе, придирчив, даже жесток, и… Это должно быть остановлено, пока не стало слишком поздно.  Он снова перевел взгляд Таю за спину. Тисс впивалась в него ледяными черными глазками — ядовитый укол, лучшая ненависть, на которую способно разбитое сердечко сиротки. Ее изогнутые ресницы слиплись, на щеках блестел бисер — слезы и ливень, ливень и слезы; ее скорбь и его — только его, Фоэльха, — вина… Он тряхнул головой, отогнав эту лишнюю, жуткую, мерзкую мысль.  — Прости меня… — сдавленно прошептал он, сам не понимая: кому и зачем. Просто само как-то вырвалось. — Прости меня за всё, что я сделал, если сможешь. Прости.  Тай отшатнулся, вскинул брови — он выглядел таким удивленным, даже смущенным: очевидно, сам не верил, что его просьба найдет ответ. Ни говоря больше ни слова, Фоэльх обнял его. Осторожно провел ладонью по волосам, прикрыл глаза... Тай провонял ею насквозь: его волосы пропахли ее духами, его лицо пропиталось ее слюной, и Фоэльх готов был поклясться, что даже на губах до сих пор остался вкус ее соков и след сладковатого пота — на коже… — Конечно, я прощаю тебя, отец. Фоэльх крепче прижал к себе Тая. Подавил приступ тошноты. Кое-как разлепил веки. Поблагодарил всех богов, имена которых еще помнил, что никто сейчас не может видеть выражение его лица. Почти никто:  Она ухмылялась ему из тьмы тронного зала: на холодных губах играла победоносная, жестокая, злая издевка. Гроза рокотала бушующем в небе: от новой вспышки задребезжали витражные стекла. Тисс сделала шаг назад — и тень сожрала ее силуэт.  В тот день, как только Фоэльх вернулся в покои, он первым делом содрал со стен и сжег все…  — Ты снова задумался, папа? — Элимир накрыла его ладонь своей — теплой и  крошечной. Рука дрогнула — Фоэльх выронил ложку. Серебро звякнуло о фарфор.  Дочь буравила его взглядом, умилительно-невинная, смешная и умная, как одновременно могут быть смешны и умны только дети. Она хлопала пушистыми ресницами. В уголках ее губ застряли шоколадные крошки бисквита.  — Нет. Просто слушаю ливень, — отвечал он с улыбкой. Поднес уголок ажурной салфетки к ее личику. — Иди сюда, ты вся испачкалась… — Опять придумываешь? Ливень уж кончился, папа! Ты почитаешь мне сегодня?  — Сегодня очередь Тая, — Лаимир перевела взгляд на брата, беззвучно помешивая сахар.  — Я с гордостью сменю императора на этом посту сегодня, — улыбнулся принц.  — А как вам такая идейка: с вы вместе мне почитаете! — выпалила Элимир, с истинно королевским терпением выждав, когда Фоэльх закончит вытирать крошки с ее лица. — Вы с Таем теперь такие дружные, как никогда прежде. Я рада, очень-очень рада! Почитаете?  — Это твое «волеизъявление»? — Фоэльх отбросил салфетку, откинулся на спинку кресла.  — Оно самое!  Он хрипло рассмеялся. Потрепал дочь по пухлой румяной щечке... Похожа. Не так чисто и ярко, как Лаимир, но... Да, в ней определенно тоже есть этот неиссякаемый след, эти останки памяти…  — Ты подчинишься волеизъявлению ее высочества, мой император? — спросил Тай с улыбкой. — Позволяют ли запланированные на сегодня дела?  У Фоэльха эя Эйни было много дел. Великих дел, важных дел — как у императора. Миротворца. Счастливого, преисполненного томительным ожиданием жениха.  После пропажи леди эя Вэдтри обе стороны синхронно ускорили процесс подписания мира — словно обе чувствовали, как тлеет это злобное предвкушение: меч, занесенный над миллионами голов, опустился на два дюйма ниже. Теперь только совместными усилиями можно предотвратить катастрофу, выплыть из бедны, захлопнуть лязгающие горнила войны — пока те не пожрали оба народа.  Двор Ро’од наводнили эсшайские приблуды; с границ исчезли аванпосты; зашуршали векселя и бумаги. Все верещало, вопило и воняло предсвадебной суетой. Каждый день Фоэльх подписывал неприличное количество приказов — о торговом сотрудничестве; военном союзе; об объединении академий и бесчисленных гильдий; утверждал цвет крема для торта и длину фаты своей обожаемой, дражайшей, бесценной невесты…  Император был покорен. Делам. Государству. Миру. Себе. Себе? Иногда он ловил себя на мысли, что ему все равно. На мир, на дела, на…  — Примите мои искренние соболезнования, ваше императорское высочество… Фоэльх вздрогнул. Обнаружил себя в кабинете с сыном и каким-то накрахмаленым лордом южных земель. В ушах стоял рокот давно минувшей грозы. Нет, только не это. Все Боги, которые только есть в этом мире, презирают его, раз снова обрекают на ЭТО.  — …чудовищная несправедливость — за столь короткое время потерять и невесту, и возлюбленную. Воистину, Боги посылают столь тяжелые испытания только сильнейшим из нас, ваше высочество! Но сколь бы ни была сильна утрата, знайте — оба народа, эсшайский и ро’одский, разделяют ее с вами. Вы не один, ваше высочество! Помните, — мутные глаза лорда увлажнились, когда он пожимал руку принца, — вы не один! — Благодарю, лорд эя <…>. Боль от утраты горька, но она уже тревожит мое сердце так остро, как раньше. Время лечит.  Таю было легко говорить об утрате.  У Тая было право на скорбь.  По-началу, особенно в первые недели, это было совсем невыносимо. После пропажи летуньи каждый, каждый аристократ при дворе считал своим долгом выразить принцу свои соболезнования. Обязательно с чувством, со скорбным поклоном, с болью в глазах, и публично: на глазах у императора. «…сначала невеста — затем фаворитка…»; «ваша связь с первой эсшайской летуньей…»; «…вы держитесь очень стойко для эльфа, кто дважды вынес великое горе…»  Фоэльх молчал. Внутри что-то разрывалось на части, сдыхало, гнило, и воскресало — только чтобы сгнить заново, еще больнее, острее и глубже.  Иногда ему казалось, что там уже ничего не осталось — все давно должно было выгнить, очиститься. Пожар не оставляет после себя ничего кроме пепла, черных от крови сел, городов и полей… Чем ярче пламя, тем лучше оно очищает, не так ли? Должно же оно когда-нибудь выгореть, кончиться? Но ЭТО извлекало из недр души фонтан гноя даже семьдесят долгих, бездарных, пустых дней спустя. Не выгорело. Не кончилось.  И Фоэльх молчал, исполняя последнюю волю шлюхи и лгуньи. Он дал слово. Он клялся ей много раз — целуя ее лживые губы, гладя мягкие медные волосы, изливаясь внутрь ее совершенного тела (как она вообще посмела убить нечто столь совершенное?). Он оказал Таю последнюю милость — ничего ему не сказал. Пусть хотя бы у одного из них будет право на скорбь, на священный образ верной возлюбленной…  У Фоэльха не было права. Не было верной возлюбленной. Не было даже могилы, куда можно прийти втайне от назойливых глаз. Не осталось портретов: он все их кинул в камин в первый день — а когда понял, что делает, пламя уже разгорелось, и лицо, — ее лицо! — было безвозвратно утрачено… Тай безбожно врал: время не лечит. Время лишь помогает привыкнуть.  Остаток вечера пролетел скудно и пусто. Двор был многолюден. Дипломаты улыбчивы. Будущая императрица грациозна и отвратительно холодна.  Фоэльх вернулся в огромные полупустые покои (убрал все скульптуры обнаженных богинь — это ведь он тоже ей обещал), вытянул ноги у камина. Да… Когда-нибудь оно выгорит дотла, выгноится целиком, кончится наконец. Когда-нибудь… Однажды… Пламя ничего не оставит, кроме выжженной дотла земли… У молчаливой скорби цвет черного пепла. У молчаливой скорби запах грозы.  В дверь постучали.  — Входи, — хрипло приказал император.  Она впорхнула бесшумно, как дикая лисица. Юркая, маленькая, аккуратная. Фоэльх не повернул голову в ее сторону — лишь мелькнул где-то рядом рыжий локон и карамельный шлейф аромата. Из всей пестрой плеяды фавориток, наложниц, любовниц и просто каких-то случайных эльфиек, которых император трахал после того, как Тисс эя Вэдтри убила себя, эта была особенная. Неприлично яркая для этого блеклого, унылого двора. Далеко не самая красивая, но… было в ней одно необъяснимое, поистине уникальное качество — она откуда-то знала его. Знала все его привычки. Знала, когда он захочет вызвать ее и что именно сегодня захочет с ней сделать. Фоэльх только думал, что хочет пить — она уже стояла рядом с вином на подносе. Она была покорная — когда надо, ласковая — когда надо, притягательно-безумная — когда надо. Ей даже не приходилось приказывать глотать, разводить ноги шире или стонать громче… А еще она была рыжая. Почти идеального оттенка.  Она уже стояла у его кресла на коленях. Лисья хитреца застыла на уголках ее пухлых губ. Молча улыбалась, снова читая мысли: сегодня император не в настроении вести беседу. Фоэльх все никак не мог запомнить ее имя, и поприветствовал долгим взглядом. Ее зеленые глазки увлажнились, заблестели в темноте благоговейным трепетом. Она протянула ему руки — чтобы он отнес ее по винтовой лестнице наверх. Умненькая эльфиечка и это чувствовала. Тисс, почему-то, избегала заниматься искусством на пурпурной кровати, всегда отнекивалась и кривилась, как какая-то дурочка. Фоэльх так и не разгадал тайны, чем же ей не угодили его любимые кроваво-винные простыни. Он отнес ее наверх. Швырнул на кровать. Отошел к зеркалу и развернул его так, чтобы видеть и себя, и ее. Наложница распласталась на простынях, вытянула свои длинные стройные ноги, с изящными голенями и высоким подъемом стопы. Фоэльх сбросил с плеч изумрудный халат, не сводя глаз со своего отражения. Поймал в зеркале ее взгляд, скользящий по его обнаженному телу:   Иногда казалось, что она видит в нем гораздо больше, чем императора… Бога? Свою воплощенную в реальность мечту?  Были ли у нее какие-то увлечения, кроме того как ублажать его? Чем она занималась все время, что не проводит в его покоях? О чем думала? Кто ее родители и знатного ли она рода? Какая разница? Главное, что она была здесь. Расшнуровывала корсет тонкими пальчиками. Покорно ждала его. Если император прикажет ей оставаться неподвижной несколько часов — она будет ждать его. Если сейчас просто уйдет — она будет ждать его. Столько, сколько потребуется.  Фоэльх рывком поставил ее на четвереньки. Откинул корсет. Задрал юбку. Спустил до колен трусики из белоснежного ажурного кружева (и здесь угадала). Оглядел ее целиком — упругие белые ягодницы, узкая талия, копна растрепавшихся огненно-медных волос… Недоставало какой-то детали для завершения композиции. Фоэльх одним ловким движением порвал ее платье — ткань разошлась с оглушительным треском. Наложница глубже зарылась лицом в подушку. Ее тело била мелкая дрожь предвкушения.  Фоэльх сгреб ее волосы и натянул со всей силы — как узду, заставляя запрокинуть голову как можно дальше.  Она выгнулась и протяжно всхлипнула, принимая его в себя. Она была ужасно узкая, мокрая, болезненно-приятная — вероятно, ее возбуждало одно его присутствие в комнате. Они простонали почти в унисон — разделяя удовольствие этого первого, самого тугого и самого сладкого проникновения.  Ему нравилось трахать ее именно так: полураздетой, в подранном платье. Алеющая от шлепков кожа мелькает сквозь лоскуты, бедра колышутся от глубоких, сильных толчков. Было в этом что-то развязное, какая-то изысканная, высокая пошлость. И так она была почти похожа. Главное, чтобы не смотрела на него. Волосы у нее почти того же оттенка, а вот покорные зоркие глазки, увы — совсем другого… Первый раз она кончила очень быстро: Фоэльх почувствовал, как судорога проходит сквозь ее тело, как она вся сжимается вокруг него, дыхание ее умирает — и воскресает вновь, срываясь в громкий, высокий, напевный стон.  Его любимое ощущение: снова убеждаться, что он способен делать с женским телом. Каждый раз это знание будило в нем волну похоти, кипятило в венах сироп наслаждения, стремительно разгоняло по телу. Уже близко. Фоэльх с силой вцепился в ягодицы, оставляя бордовые следы-подпалины на нежной коже. Стал двигаться быстрее, грубее, остервенело, чтобы нагнать ее прямо сейчас, в этот момент, уже близко, вот-вот, но… Нет.  Тела мерцали в отражении, покрытые мелкими каплями-бисеринками. Как тогда, у водопада… Нет, не сейчас. Нельзя отвлекаться. Ушлая рыжая тварь успела уже кончить раза три или четыре. Фоэльх вертел ее как куклу, ставил в разные позы, заставлял разводить ноги шире, прижимал ее коленки к груди, клал тонкую щиколотку себе на плечо. Тщетно.  Несколько раз он отходил поправить зеркало. Но ни ее захлебывающийся криками рот, ни колышущаяся пышная грудь, ни ярко-красные, твердые соски в тисках его пальцев, ни даже собственное блестящее в полумраке тело не приближали императора к экстазу. Он чувствовал этот разлив, эту подкатывающую пульсацию — но ничего больше. Тогда он решил попробовать кое-что новое. Легонечко попробовать, совсем чуть-чуть.  — Тебе понравится, — ласково прошептал он ей в губы, — даю слово императора. Доверяешь мне, милая?  «Милая». Когда-нибудь, наверное, он запомнит ее имя. Эльфийка кивнула, расплываясь в счастливой благодарной улыбке. Зубки у нее красивые, конечно, ровные-ровные и белые-белые, как жемчужинки. Фоэльх подложил подушку ей под бедра — чтобы чувствовать ее как можно сильнее и глубже. Так все это будет приятнее и легче. Для них обоих. Обхватил обеими ладонями тонкую белую шею. В глазах девчонки мелькнул страх — но лишь на долю секунды, тут же сменяясь почтительным, почти набожным трепетом. Конечно, она ему доверяла. Фоэльх стиснул пальцы сильнее, надавил на пульсирующую венку, — наложница судорожно вдохнула, пока еще могла, инстинктивно вскинула руки, но Фоэльх шелковым шепотом успокоил ее. Порой, для убийства инстинкта выживания достаточно лишь пары слов.  Он двигался сначала медленно, постепенно наращивая темп по мере того, как все сильнее сжимал ее содрогающееся, захлебывающееся не вылетевшими вздохами горло. Она тряслась в его объятиях маленькой жалкой птичкой, пойманной в тугие силки бессердечным ловцом. Щеки стали ярко-пунцовыми, почти карминовыми (красивый оттенок, надо будет его потом воспроизвести), глазки закатились. Так даже лучше. Все равно ведь не те.  — Ты такая хорошенькая, — остервенело шептал он ей в ухо, вдалбливая в кровать. — Хорошенькая, умненькая, очень послушная. Тебе нравится? Ты еще можешь меня слышать?  — Да… да, да! — стонала эльфийка, но Фоэльх слышал отзвук голоса любимой актрисы.  Девка кончила снова (да так бурно, что пришлось приводить ее в чувство; прямо как в первый раз с… опять воскресает воспоминание). Фоэльх — нет.   Он злился. Опять пробовал менять позы и ракурсы. Придушил ее снова. Думал, может, даже ударить ее пару раз — но уж больно миловидное личико, а Фоэльх, все-таки, человек искусства! — портить такой экспонат было бы кощунством…  — На колени, — приказал он, стаскивая ее за волосы с кровати.  Мягкие длинные пальцы плотно обхватили его член. Фоэльх прикрыл глаза.  — Говори. Ты помнишь, что надо говорить?  Наложница закивала, рассмеялась звонким серебристым смехом.  — У вас красивый член. — Я знаю.  Я презирала вас. Презирала каждую секунду, проведенную с вами. — Я знаю.  Я предала вас. Предавала снова, и снова, и снова… И сделала бы это опять, будь я жива.  — Я знаю.  Из вас двоих: удар молнии или ваша любовь — я без раздумий выбрала смерть. Вечность ада я предпочла вечности с вами! Вот настолько сильно я вас ненавижу. — Я знаю, — еле слышно прошептал Фоэльх.  Наложница проглотила все до капли. Выпорхнула из покоев так же бесшумно, как и пришла.  Наступило лучшее время суток. Но отныне император любил ночь не потому что «искусство» (цепочка воспоминаний достраивает себя сама — тепло ее кожи, ее голос в ушах, горечь на языке!) — и любил даже не саму ночь, а этот короткий миг отхода ко сну: когда дрема накатывает волной, сознание размывается, и есть шанс — всего лишь крохотный шанс, что он вновь увидит ее лицо. Он ждал и не мог дождаться этого сна. Он был согласен даже на самое малое: чтобы она приснилась ему кричащей, проклинающей, пусть даже плюющей в него — лишь бы приснилась! Иногда даже отлавливал себя на мысли, что молится каким-то богам, чтобы она, наконец, пришла… Тщетно. Даже во снах она предала его.  Далеко за стенами дворца снова ревела гроза.  *** — В день, когда она покинула меня, тоже шел ливень. — Что… — Фоэльх вскинул голову, — что ты сказал?  В ноздри ударил резкий запах масляной краски. Захотелось прямо сейчас пойти и начать ее рисовать. И чтобы Тай вышел из комнаты. Навсегда.  — Ливень. Ты помнишь тот день, отец? Ты ведь помнишь его не хуже меня, не так ли?  Фоэльх промокнул терпким вином пересохшее горло. Проклял себя за идею отужинать сегодня с сыном наедине. Вино, вина, рубины, она… Что Тай хочет услышать от него сейчас? — Ответь на вопрос, будь добр. Ты помнишь тот день?  — Смутно, — Фоэльх непринужденно повел плечом, — почему ты спрашиваешь?  Принц сцепил пальцы в замок. Начал говорить, рассеянно смотря куда-то сквозь Фоэльха: — Все это… Странно. То, что случилось тогда. Я постоянно возвращаюсь в тот день, воспроизвожу его посекундно, и каждый раз одна и та же цепь мыслей приводит меня в одному и тому же вопросу. Я задаю его себе снова и снова, но не нахожу ответа… — он вскинул голову, пронзительно посмотрел Фоэльху прямо в глаза. — Почему?  Император сжал в пальцах кружевную салфетку. — Почему леди эя Вэдтри не справилась с управлением драконом? — процедил он пустым мертвым голосом. — Очевидно, непригодные для полета условия, а она — слишком юна и неопытна. Мастерство летуна требует концентрации, и даже малейшая неосторожность…  — Нет. — Тай резко поднялся с места. Ножка стула злобно лязгнула по паркету. — Нет. Она не была «неопытна». Она не была «неосторожна». Она была превосходной летуньей, талантливой и трудолюбивой. И имела очень тесную связь со своим драконом. О, отец, ты даже не можешь вообразить себя силу этой связи! Это нечто… Неописуемое, метафизическое, трансценедентальное. Есть вещи, о которых я тебе никогда не рассказывал. В тот день, прямо перед роковым полетом в грозу, мы были вместе. В Гнезде. Только я, она и ее дракон. То, что мы пережили втроем, что происходило с нашими душами, это, это…  Фоэльх видел, как он захлебывается невыразимыми эмоциями, пытаясь подобрать несуществующие слова. Он и сам не смог бы их подобрать, даже если бы имел сейчас на то право. Права не было — только украденная молчаливая скорбь. И оскверненное  воспоминание, которое до сегодняшнего вечера было лучшим в жизни.  — Выйди, — тихо сказал император, не узнавая свой голос. — Ужин окончен. Я устал на сегодня.  — Я… — Уйди из моих покоев прямо сейчас.  — Нет, отец. Нет. — Тай не сводил с него пылкого, черного, злобного взгляда. — Тисс не «не справилась с управлением». Она убила себя.  — Ты же знаешь: круг Магов признал это несчастным… — Мне плевать на выводы Круга! Она убила себя, — повторил Тай с нажимом на это слово. — Я уверен в этом больше, чем в том, что мы с тобой одной плоти и крови. И это решение Тисс приняла до того, как я был с ней в тот день. Там, в Гнезде… Это было прощание… — голос его чуть дрогнул. – Она позвала меня не просто чтобы отдаться, показать дракона и самую сокровенную часть ее светлой души — она прощалась со мной…  — Зачем… — тяжелый язык еле ворочался, а во рту стоял привкус крови, будто Фоэльх ужинал битым стеклом. — Зачем мне знать о твоих последних часах с леди эя Вэдтри?  Тай выпрямился во весь рост: — Я рассказываю тебе все это только потому, что должен прозвучать один вопрос. И я не уйду отсюда, пока его не задам.  — Я не знаю, зачем она убила себя, — яд лжи горчил на языке. Император прикрыл веки. Ужасно хотелось спать. И рисовать ее. И чтобы Тай ушел уже, наконец, и остановил эту муку.  Тай вышел из-за стола, педантично поправил спинку стула. Но покидать покои он явно не собирался. Цокнули металлические каблуки — он подошел вплотную к креслу Фоэльха. На губах его играла какая-то новая, странная, льдисто-едкая улыбочка.  — Не этот вопрос, — усмехнулся он. — Папа. Видишь, ли, дело не в том, что мы делали в Гнезде, а в том, она сказала мне прямо перед вылетом. Уже догадываешься, что именно? Папа. Она просила меня пойти примириться с тобой. Это было ее предсмертное желание. Я понимаю, почему Тисс сказала именно это: мне, своему возлюбленному, она пожелала всего самого лучшего — мирного дома и покоя в семье... А вопрос, который никак не дает мне покоя, звучит вот как. Папа, — он наклонился, дыхание обожгло мочку уха: — почему она была абсолютно уверена, что ты это желание исполнишь? Фоэльх медленно повернул голову, встречаясь с Таем взглядом. В темных глазах сына он увидел худшее, что только мог там найти. Себя.  В дверь постучали.  Это был Доэрлим, страшно запыхавшийся, встревоженный, тараторящий «ваше императорское величество». В руках у него был вскрытый конверт.  — Что это? — Фоэльх поднял бровь.  Доэрлим молча протянул ему бумагу. Странно и судорожно мотал головой, будто шея немного сломана. Прошептал, что это донесение разведчика, и что императору стоит ознакомиться с ним немедленно.  Письмо состояло из одной строки. И когда Фоэльх ее прочитал… «На западной границе Эсшая был замечен дракон, по внешним признакам идентичный дракону леди эя Вэдтри. С ним была рыжая летунья».  …когда Фоэльх ее прочитал, то ощутил как догнивают в котлованах его души останки того, что до сих пор не сгнило. Плавится последнее волокно гнева, отмирает последняя капелька скорби, тает последний грамм боли, — и не останется ничего. Источник иссяк. Все выгорело, кончилось, сдохло.  Фоэльх перечитал письмо несколько раз. — Эти сведения точны? — равнодушно спросил он, зная, что вопрос не имеет смысла: Доэрлим не пришел бы к нему с непроверенной информацией.  — За последние сутки у нас четыре аналогичных донесения, ваше императорское величество. Все с одной географической точки, описания дракона и наездницы совпадают…  Доэрлим что-то еще говорил, но император его уже не слушал. Захлопнул дверь у консула перед носом. Обернулся к Таю, широко улыбаясь. Тот взглянул в лицо отца — и вдруг отшатнулся, будто от резкого и сильного испуга.  — Что… Что с тобой, папа? Что в письме?  — Ничего, — веселым голосом пропел Фоэльх. — Ничего, что касалось бы тебя, сынок!  Он вернулся к столу, крепко сжимая письмо в кулаке. Плеснул полный фужер вина, выпил залпом. Впервые за семьдесят дней почувствовал его вкус.  Теперь все будет правильно. Все будет справедливо. Отныне и навсегда никто не посмеет ничего у Фоэльха украсть, осквернить…  — Мы не закончили разговор, — сказал он с улыбкой. — Разумеется, я отвечу на твой вопрос, Тай! Подойди сюда, будь добр.  Тай приблизился к отцу — и тот раскрыл руки для сердечных объятий.  — Иди сюда. Иди, иди же скорей! — он уткнулся лицом в мягкие волосы сына. — Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, знаешь? Мы не выбираем, любить своих детей или нет. Как можно не любить своего ребёнка, свою плоть и кровь? Если бы у тебя были дети, ты бы понял… Если бы ты только знал… Он снял тяжелую императорскую цепь. Протянул сыну: — Одень ее.  Тай недоуменно отшатнулся, переводя взгляд с цепи на Фоэльха. Золото зловеще поблескивало во мраке. — Одень ее, — тверже повторил император. — Сейчас.  — Я… — Ты ведь всегда мечтал ее примерить, не так ли? — ласково пропел Фоэльх, обматывая вокруг шеи сына золотые звенья. — А тебе идет. Да. Очень хорошо. Ты будешь хорошим императором, Тай. Мудрым и справедливым, добрым и смелым… Этому миру нужен именно такой правитель, как ты, хоть он его и не заслуживает…  — Отец…  — Да, ты все правильно понял, родной! — Фоэльх потрепал его по теплой щеке. —  Я передаю тебе трон! Видишь ли, я устал. Смертельно устал, особенно за последние семьдесят дней. Он снова обнял сына — крепко-крепко и сильно-сильно, как обнимают только самых родных и только перед вечной разлукой. Погладил по волосам, прижался щекой к щеке. Да. Этот гнилой мерзкий мир не заслужил такого проявителя, как Тай.  — Мне жаль, — хрипло прошептал Фоэльх ему на ухо. — Жаль?.. — Жаль, что я так редко говорил, как сильно люблю тебя. Жаль, что проводил с тобой мало времени. Жаль, что твоя мать не дожила до этого момента, чтобы увидеть, как ты вырос…  Он сгреб звенья в кулак. Натянул.  — Лучшей версией меня, —  Фоэльх резко рванул цепь на себя. — Умнее, добрее, благороднее… Твоя мать бы гордилась тобой! О да, она бы так гордилась тобой!  С каждым словом он затягивал обвитую вокруг шеи цепь сильнее, туже, больнее. Тай беспомощно трепыхался, как та рыжая девчонка. Пробовал сопротивляться, вскидывал руки к горлу — но все произошло слишком стремительно, слишком внезапно… Золотые звенья — крепче отцовских объятий. Молчаливая скорбь — сильнее вины.  На дне огромных зрачков принца плескался черный ужас и страх. Прекрасное лицо посерело, по щекам расплылись красные пятна — как водянистые разводы акварели, оставленные небрежным художником… — Тихо, тихо. — Фоэльх осел на колени, не выпуская сына из объятий. — Скоро все кончится. Я люблю тебя. Я очень сильно люблю тебя.  Тай обмяк в его руках, как тряпичная кукла — пустотелая и покорная.  Фоэльх сидел так еще долго, может час или два. Смотрел в одну точку перед собой, гладил сына по голове, по лицу. Целовал холодеющий лоб.  За дверьми ходили люди, кто-то стучался в покои. Бежали стрелки часов, сумрак редел и рассеивался, за окнами уже бледнела золотистая дымка рассвета — а Фоэльх все сидел, неподвижно, и все его мысли занимало одно чувство: любовь.  Из ледяного оцепенения его вывел рев грома — снаружи снова начиналась гроза.  — В день, когда она покинула нас, тоже шел ливень... Знаешь, я питал слабость к символам.  Фоэльх встал, осторожно опустив сына на ковер, поправил одежду. Сделал несколько кругов по комнате размеренным шагом.  — На чем мы остановились? Ах, да… Я исполнил ее желание, потому что люблю тебя. И потому что я ей поклялся. Дал слово императора. Но суть, Тай, совсем в другом…  Принц слушал молча, внимательно.  — Я простил этой шлюхе предательство, — ровным голосом продолжил Фоэльх. — Я простил ей тебя. Я простил ей все — и сделал бы это снова. Я душу перед ней вывернул наизнанку — извини, конечно, за столь банальнейшую формулировку. Ну ты знаешь, Тай, я иногда страдаю этими речевыми излишествами, ненужной поэтикой…  Но всего моего милосердия оказалось недостаточно. Она просто надо мной… посмеялась. Все эти семьдесят дней, — о, если бы ты знал, что я чувствовал! Не пожалею такого даже врагу. Но теперь все кончилось. Теперь все будет хорошо... Да. Я кое-что еще хотел сделать… Он достал пергамент и чернила. Вывел ровненькими изящными буквами:  «Королю Аирдалю лоно Эрлитару. Приветствую, мой дорогой друг и союзник! Верни, будь добр, мою женщину вместе с моим драконом в мою страну. Начиная с той секунды, как гонец прибудет в Лиарлию и вручит тебе в руки это письмо, у тебя будет ровно трое суток.  Если же ты воспротивишься моей вежливой скромной просьбе, случится вот что: сначала я казню каждого эсшайского выродка на территории моей империи. Дипломатов колесую, офицеров вздерну, а для твоей дражайшей родственницы, так уж и быть, сделаю исключение — отрублю голову. Императорская невеста, все же, должна быть удостоена благородной казни.  После чего я призову совет Высоких Домов — целиком состоящий из лордов, у кого есть драконы. И отдам им один короткий приказ.  Через несколько часов драконы будут уже у твоей границы. Я найду ее, Аирдаль. Я загляну за каждый угол. Пролечу над каждым ущельем, сожгу каждое поле, осушу каждую реку и разрушу каждую крепость.  А то, что останется от твоего жалкого королевства, обращу в пепел.  У тебя три дня, Аирдаль.  С уважением, твой верный друг и союзник, Фоэльх эя Эйни Лоно Вэд Ваин Фиркаин».  Он перечитал письмо. Трижды подчеркнул слово «мою». — Я не буду отравлять его, — он подарил сыну добродушную улыбку. — Это был еще один урок, Тай: император никого ни о чем не просит. Тай, почему-то, ничего не ответил.  Фоэльх подошел к камину, перешагнув через сына, и бросил письмо в огонь. Отдал слуге приказ позвать консула. Доэрлим вытаращенными глазами смотрел на лежащего на полу Тая, глупо шевеля губами, но не осмеливаясь произнести ни слова.  — А, это… — повел плечом Фоэльх. — Принц обезумел от горя. Утрата… Утрата поражает рассудок даже сильнейших из эльфов. В него вселилась демоническая сущность, ответственная за убийства во дворце, и напала на меня. Кричал, что оторвет мне голову, или что-то похожее. Гнусный бред. — Он окрикнул слугу. — Пришли кого-нибудь, чтобы убрали это из моих покоев. И почистили ковер. За разгорелся рассвет.  — Доэрлим, собери гвардейцев. Пусть сгонят всех эсшайцев на главной площади через час. Далее: напиши письма главам Высоких Домов явиться на срочный совет. Дай им ясно понять: это приказ императора.  Разгорался рассвет. Ливень барабанил по крышам, смывал скорбь, боль и горечь. Громовые всполохи пели Фоэльху свою победоносную песнь.  Никогда прежде Гроза не казалась ему столь прекрасной.