День Незнания

Отец говорил что отдал бы всё, лишь бы увидеть его в школьной форме. Он никогда не был нежным, сентиментальным, или многословным, так что после такого хотелось верить и ждать. Увы, но за день до первого сентября началась война, на которую отец должен был явиться, так же как Юлий в школу — без вопросов и промедления. Но он ушёл ещё раньше, ничего не объяснив. Хотелось утешиться тем что папа видел хотя бы выкройку новой форменного костюма своего любимого сына, но обида за сестру, которая встречала день своего рождения без родителя была сильнее. Расставание вышло смазанным. Отец сказал два слова про честь и долг, поцеловал маму, потом потрепав по плечу, велел Юлию защищать сестру и после смущённо попросил у Августы прощения что не сможет быть рядом с ней — в её пятилетний первый юбилей. Она, попросившаяся на ручки, не хотела отпускать. Но отпускать было надо. Отец: офицер столичного гарнизона — первый кто должен явиться в часть при начале боевых действий, о которых все уже твердили почти месяц, но все надеялись на отсрочку. Все кроме отца. Напоследок папа сказал, что они победят и он скоро вернётся. В это тоже оставалось только верить и ждать. А первого сентября семилетний Юлий должен был явиться в школу — в первый класс. В новую жизнь, где он, как и отец тоже может с гордостью носить серую форму с белым кантом и подпоясываться кожаным ремнём с светлой бляхой. Юлий, сам того не понимая, уже тихо ненавидел этот костюм, сковывавший движения, этот строгий стоячий воротник, манжеты с пуговицами и эту светлую бляху с имперским орлом. Почему его не отдали в школу на год раньше? Почему император не мог начать войну на пару дней позже? Почему отец ушёл за неделю до начала войны? Разве это не на них напали? Почему в империи были такие законы по возрасту призыва в армию и призванию к образованию? Для маленького беспомощного Юлия это были страшные вопросы без ответов, да и спросить было некого. Вся страна сошла с ума. Вся столица. Весь город. По крайней иначе Юлий не мог объяснить того радостного возбуждения с которым люди в будний день, вместо работы, решили высыпать на улицу, чтобы отпраздновать не всеобщий день знаний, но саму войну и будущую, уже очевидную всем, победу. Юлий знал что его семья столичные жители уже в третьем поколении, но всё никак не мог привыкнуть к этому бюргерскому темпераменту и менталитету жителей большого города. Вокруг слишком громко и ярко, все разговаривают, но никто не слышит друг друга, даже не слушает, все кричат о своём, и при этом об общем, они верят что победят. Как жаль что нельзя было, ударившись о землю и скинув тесную форму, превратиться в серую птичку вроде дрозда и взлететь над толпой, над улицей, над городом, над всей империей, которая внезапно вспомнила что она империя, а значит и амбиции и задачи у неё должны быть имперского масштаба. Посмотреть на всё это. Понять наконец-то, что же случилось? Что происходит? Почему все смеются и радуются, когда ему так грустно и гадко? Он помнил что отец не любит больших гульбищ; папа был трудолюбивым офицером, который даже в выходные не позволял себе лишнего. Вот бы сейчас и на него посмотреть. Долететь до границы. Но Юлий был слишком мал ростом, чтобы видеть даже через человека в толпе. Он только догадывался по знакам, про которые рассказывал родители и показывали в синематографе. От их дома по дороге до школы, как будто разбился состав с красными, белыми и чёрными розами и все жители собрались чтобы собрать их и просунуть шипастыми стеблями в петлицы, надеть на шляпки, украсить транспаранты и знамёна. Красный, белый, чёрный. Цвета империи. Они преобладали в разномастной толпе и, словно смешиваясь, превращались в апогей триумфа народа — в серую форму с белым кантом на солдатах, чёрные пикельхельмы и красные тамплиерские кресты, которые украшали сегодня всё, от полотнищ, рукавов мундиров и пиджаков, до кокард. Румяные солдаты маршировали бесконечной змеёй по улицам столицы, иногда раздуваясь капюшонами из оркестров. От того как они чеканят шаг и улыбаются хотелось и самому маршировать и смеяться до потери памяти, но Юлий, опять-таки, сам того не понимая уже сто раз проклял эти маршевые батальоны. Они стучали каблуками только на второй день войны, когда его отец уехал даже до первого, до начала! Его отец уже был на фронте! А они… Толпа бросала в строй цветы и громкие слова. Лепестки осыпались с плеч солдат прямо им под ноги и розовая нежность таяла под чёрными подошвами больших блестящих сапог, не прилипая к ним, оставаясь на мостовой бесконечным грязным ковром, по которому ещё не раз прокатится этот каток из великолепных ног настоящих патриотов империи. — Герои! Герои! — голосила толпа, но куда громче кричали не люди, или мегафоны с фонарных столбов, а надписи на транспарантах, плакатах и остальном, что откуда-то вытащили и быстро сделали патриотические комитеты. И как только у них вышло за два дня столько понаписать и покрасить? «С нами Бог!», «Слава Кайзеру!», «Понтифик прав!», «Бей униатов!» и жуткое «Смерть еретикам!» — Юлий ни черта не понимал, но ощущал как каждое это слово входит в его голову подобно лезвию и остаётся там навсегда, или до того момента как вернётся папа и всё объяснит. Юлий уже неплохо читал. Его учил отец. Каждое воскресенье после мессы они по возвращении домой, до обеда сидели в гостиной и изучали книги, а ещё газеты. Именно из последних Юлий месяц назад и узнал что теперь в мире появился второй Папа — антипапа, новый церковный раскол, злобные униаты, и отличный повод чтобы устроить войну, чтобы его Отечество смогло вернуть себе утраченные территории. Отец с таким упоением говорил об этом, что Юлий даже радовался этому «Историческому шансу» и «Реваншу», но теперь, когда папа ушёл на фронт, а Юлий шёл в школу без него, радоваться было нечему. Нет. Отец не предал его и не обманул, не сдержав слово. Юлий не маленький — всё понимает. Но та верность и решимость, с которой папа покинул их, избрав войну за Отечество — семье, оглушало почище толпы, или мегафонов и сдавливало всё сильнее любой формы. Вот снять бы толстые очки и не видеть всего этого… — Халльланд-Халльланд выше всех наш! — пели солдаты, толпа неистовствовала и подпевала. То что спустя тридцать лет стране вернулся родимый гимн должно было бодрить, но Юлий с ужасом осознавал, что ещё не начав учиться, очень устал от всего этого разноцветного, зубасто-глазастого, говорливо-глухого бесчинствующего триумфа непонятных вещей над его маленькой детской жизнью. Над его мечтой. — Юлий не горбись! — нежно вырвала его из забыться мама, которая всё это время держала его за руку и смотрела на окружающих похожими глазами. Юлий никогда не помнил чтобы она одевалась во всё чёрное и даже её великолепная широкополая шляпа сегодня была именно этого цвета. Только красная роза у сердца — единственное свидетельство что фрау Трабер не в трауре, показывала что она со всеми, а не против. Но и не против Юлия. Она просто хотела его подбодрить. Какой она всё-таки была красивой и бледной. Серьёзной. — Не горбись! — повторила шедшая по другую сторону от мамы Августа, тоже только для того чтобы подбодрить и напомнить ему что надо держать марку. Он как-никак сын офицера, героя, фронтовика. Первоклассник, сын первоклассного отца! Негоже ему брести в школу с постным лицом, будто на заклание. Надо было послушаться, Августа была словно ангелочек — вся в белом и даже не сильно капризничала из-за того что мама не разрешила ей красную розу и маленький флажок империи. А ведь такие сегодня были почти у всех детей, которые проснулись уже не в слабой, зависимой от соседей, стране, а в могучей независимой империи, которая разумеется должна снабдить всех своих граждан патриотической атрибутикой, иначе какой же это праздник без чёрного орла? — С Днём Знаний! — встретились на перекрёстке соседи и друзья семьи — Кротевичи. Юлий тут же просиял. Под ручку с фрау Кротевич шёл его друг — Поль. Тощий светлый глазастый мальчик. Его отца тоже не было в столице и он тоже не сильно радовался. Ну что же. Вдвоём не так одиноко. — Точно день знаний! Я сегодня столько нового узнала, — после того как раскланялись пошутила мама и отпустила Юлия к другу. Они тут же схватились за руки словно сиамские близнецы и уже бодрее, молча пошагали дальше. Им всё было понятно без слов и не надо было пытаться перекричать толпу, которая продолжала свой радостный праздничный гомон. — Сегодня Полония — завтра Верлина! Сперва униаты, потом язычники! Помирания, Польциния и Елезия это только начало! Остхалия будет наша! Вент и Вельтия с Цинтрой тоже! Священный Рейх вновь воссияет! — чеканил утробный голос из мегафонов, чем приводил столичных жителей, провожающих своих сыновей, братьев и мужей на фронт в абсолютный восторг. Юлий с Полем переглянулись. Они знали карту материка Адама наизусть. Соответствовали родителям — как-никак герр гауптман Кёниг Трабер был офицером, а Кшиштоф Кротевич торговым агентом. Как они по-доброму и весело спорили за семейными обедами про границы и маршруты! Без оскорблений и злобы. Просто папа Юлия намекал что папе Поля было бы легче работать, если бы некоторые регионы вновь вернулись под корону Первого Рейха, а папа Поля, только урезонивал его тем что не для того полонцы пролили столько крови в Адамову войну, чтобы потом ради выгоды всё потерять. Не потеряли. И вот теперь была война. Но об этом мальчики говорить не собирались и только крепче сцепляли руки, стараясь не слышать о чём говорят их матери. — Как думаете, будут погромы? — тихо шептала фрау Кротевич, поправляя неумело нацепленную имперскую ленту. — Вряд ли, раввинат договорился с Рейхстагом о принятии войны, как и полонская диаспора, — сухо откликалась фрау Трабер, стараясь скрыть от дочери своё мрачное настроение. — Слава Богу, — неловко крестилась фрау Кротевич и вздыхала: — А я говорила Кшиштову что командировка в Конунгнорд плохая идея, как он сейчас будет с его паспортом Рейха… — Ничего, если всё пойдёт как обещают маршалы, то скоро ваш муж вновь будет в границах империи, возможно даже увидится с Кёнигом, чтобы опять поспорить… — выдавила фрау Трабер, со странным волнением наблюдая как над городом парит огромный цеппелин на чьём красном корпусе красовались чёрные цифры «01.09.1864». Война началась не в этот день, но в этот день императором был подписан указ о мобилизации. Как Рейх мог допустить, чтобы героями были только кадровики? Юлий с Полем завороженно следили за представлением в воздухе. Курсанты лётных училищ слишком юные чтобы бомбить города — которые скоро должны были вернуться в состав Рейха, кружили вокруг цеппелина словно мухи вокруг огромной вишнёвого праздничного пирога. К хвостовому оперению аэропланов были прикреплены чёрно-белые полотнища с красными крестами. Крылья красных самолётов красовались имперскими орлами и прочей символикой. Это было так красиво что толпа даже попритихла, наконец-то дав пению солдат и оркестра занять центральное место в марше до вокзала, где уже заждались составы. Параллельно пути в школу как раз на виднелся один железнодорожный переезд, от одного взгляда на который вера в победу становилась незыблемой. На платформах рядами, в открытую, стояли броневики, панцири, штурмовые орудия, артиллерия и вездеходы. Всё пестрело флагами и красными крестами. Всё купалось в цветах. У Юлия было странное подозрение что через неделю в столице не останется ни одной розовой клумбы, а в разгромленных оранжереях устроят склады для трофеев героической армии. Когда невдалеке показалась школа, а колонна солдат завернула за угол и стало поспокойней, Траберы и Кротевичи поняли что рано обрадовались. Ведь из толпы провожающих на фронт, они попали в водоворот провожающих в школу, а последний отличался в худшую сторону. Увы, но взрослые не умеют разорваться напополам, чтобы одна часть радовалась войне, а другая за детей, идущих в школу. Так что и здесь было то же, что и на других улицах Штейнберга, только количество детей и подростков в толпе возросло кратно. Это по-настоящему напугало Юлия. Ведь тому что не умеют взрослые — их дети учатся за секунду, перенимая черты поведения и образуя свою — неповторимую реакцию на жизнь. — Кайзер дал приказ войскам В бой идти по хуторам! Панов псеков не жалей! Схизмо-псов по морде бей! — горланила группа старшеклассников и никто не думал их одёрнуть. Среди них были выпускники, уже сменившие школьную форму, на мундиры Штрайткрафте и красовавшиеся букетиками рекрутов-добровольцев. Имперский механизм действовал как часы. Сегодня на фронт уезжали те кто постарше — завтра восемнадцатилетние парни. Юлий крепче сжал руку Поля. Они шли достаточно далеко от распевавших чтобы не бояться встречи взглядами, но недостаточно, чтобы вообще не слышать. Юлий понимал почему друг побелел и задрожал, но не понимал другого — зачем всё это? Разве эти горлопаны идут не в школу, а на фронт? Какое они имеют право петь такие песни? Какое они имеют отношение к армии, с которой сейчас его отец ведёт бой на границе, защищая империю от вторжения? И какое отношение имеют все эти толпы гражданских с розами в петлицах и с имперскими лентами? Какое они имеют право говорить за его отца? — Псеков режь, еретиков! Режь проклятых жалких псов! Завтра будем ты и я — Первая империя! — продолжали петь старшие и вот уже младшие подпевают, а родители с умилением следят за этим единодушием. Все, кроме мамы и матери Поля. Юлий отлично видел что им это не по душе и, если бы мама могла, она бы заткнула Августе уши. — И всё-таки погромы будут… — пересекая границу школьного двора простонала фрау Кротевич, а мама только нервно дёрнула щекой, будто это не отменяет её слов про договорённости, которые точно спасут диаспору. Ни Юлий, ни Поль что такое погромы не знали, но тон матерей заставлял их сердца биться чаще. Они были слишком малы чтобы драться, но уже носили форму и ремни, как взрослые. Им предстояло защищать свои семьи пока отцов нет рядом. — Повезло, что наши мальчики будут в одном классе! — выдохнула фрау Кротевич, когда сыновей уже вызвали в строй первоклашек. Юлий всё ещё держал Поля за руку, но заодно успел и подметить другого друга в соседней колонне. — Жаль что мы не в одном классе! — усмехнулся Эдвин Старк, подмигивая. Как же он был счастлив. В толпе родителей чётко различались его отец, мать, а где-то среди старшеклассников был его брат Адор. Рядом с Эдвином стоит Брут Халлер — его отец, друг отца Юлия — Гутэрих, сейчас тоже на фронте, в одном полку! — Ничего страшного! В одну школу же ходить будем… — криво улыбнулся в ответ Юлий и тут же замолк, ведь построенных первоклассников, призвал к покою сам директор — Ветеран Адамовой войны! Вот кто должен на линейке объяснить детям что происходит… — Дорогие ученики! — начал герр директор, но тут же сорвался на тон недавней провожающей толпы: — Нет! Будущие солдаты! Я рад приветствовать вас сегодня в этот День Знаний на этой линейке! Это начала вашего пути к взрослой жизни! В храме знаний вы получите ответы на все вопросы и сможете стать достойными гражданами нашей империи… Юлий обрадованно закрыл глаза представляя, но тут же осёкся, рука у Поля была ледяная. Он в отличии от Трабера, уже понял куда ведёт директор. — Которая сейчас стоит на пороге исторического возрождения! — воздев руки к небу, словно священник на мессе, прогудел директор и устрашающе вращая запястьями, продолжил: — Как вы знаете от своих отцов и матерей, из газет, радио и объявлений министерства связи наша империя вступила в войну против сил зла! Во имя Истинной Веры и Мировой Справедливости! Подлые словитские свиньи, поправ все устои морали и нравственности, без ведома Святого Престола избрали себе собственного антипапу, вместо законно избранного на последнем Конклаве Папы Пия Третьего! Более того — они вступили в Унию с восточными церквями соседних государств, чем окончательно разорвали все договоры с нами! Они предали Веру Христову и Пакт Адама! Коварные Руспубликанцы-Полонцы подкупленные Руанскими демократами ударили нам в спину! Они оказались недоговороспособными и более того — ночью тридцатого августа атаковали нашу границу, обстреляв ни в чём неповинных граждан империи — наших соотечественников! Поэтому наш Государь — Император Ойген Первый, скрепив сердце, следуя мудростью предков, принял единственно мудрое решение и заручившись поддержкой Святого Престола объявил Святую Войну еретикам и нечестивцам! Седьмой Крестовый Поход на Север против Словитов! Да здравствует Кайзер Ойген, Католическая Церковь, Первый Рейх и наши бравые Штрайткрафте! Ура! — Ура! — разорвали на мелкие клочки повисшую тишину школяры и их родители. Юлию показалось что вот-вот у него из ушей потечёт кровь, но нельзя было отнять руки у Поля, который уже не просто белел, но задыхался от ужаса. Его отец был сейчас там — в Полонии… — Победа будет за нами! Смерть псекам! — продолжили превращать линейку в хаос старшекурсники, чьи красные лица были искривлены какой-то странной незнакомой гримасой и осенний ветер доносил странный едва знакомый аромат, не свойственный вчерашним детям. Директор с умилением воззвал к порядку. И продолжил чеканить по распорядку. Оказывается у мероприятия был чёткий план, а не только эмоциональные вопли. Даже если империя и сошла с ума, но любви к церемониям у граждан было не отнять. Школьный оркестр сыграл гимн. Потом принесли знамя. Директор лично наградил выпускников, отправляющихся добровольцами на фронт медалями. Долго трепал самого младшего из них — закончившегося программу экстерном по плечу и щеке. Потом с речью выступали представители столичной мэрии, Рейхстага, правящей партии, императорского дома и армии. Но Юлий уже ничего не видел и не слышал. Кожа его стала холщовой, а ноги налились чугуном. Внутри все холодело и осыпалось. Яркое беспощадное солнце закрывал огромный кровавый цеппелин, но всё равно в толпе было жарко как в преисподней. Ремень сдавил желудок, воротник душил, очки запотели от каплющего с форменной чёлки пота. Юлий забыл как дышать. Чувствовал только одно — жуткую обиду за отца. Стоило ему уйти, как всё пошло наперекосяк. Юлий мог понять зачем нужна война, армия, солдаты, офицеры, призыв, мобилизация, император, Рейхстаг, ему всё это объяснили. Но он отказывался понимать и воспринимать зачем было всё остальное. Эта помпа и громкие речи с фанфарами. Разве герои уже не ушли на войну? Зачем было устраивать праздник для тех кто будет идти за ними и примазываться к их победе? На этот вопрос ответил сам директор: — И как сегодня эти герои уходят на фронт, только выпустившись, так и вы, спустя года — так же уйдёте сражаться за нашу Святую Империю! Но уже на другую войну! На войну за доминирование нашей нации и державы над миром! Ничего не бойтесь! Враг будет уничтожен! Победа будет за нами! Правда восторжествует, а ложь будет заклеймена! Мы будем гордится вами, а вы империей, которую завоюет наше поколение! «Наше!» — передразнивал внутри Юлий, которые отлично знал, что именно «старшее» поколение, в своё время проиграло всю империю в Адамову, после чего последовали десятилетия унижений, в которые вырос сам Юлий и его отец. Про деда он знал только одно — когда была возможность убить, хотя бы одного рутенского захватчика на улицах Штейнберга, Томаш Трабер струсил. А отец нет и Юлий не будет… — Кротевич? Ты что, псек? — насмешливо, по пути в школьный класс, спросил всю линейку стоявший рядом с ними щербатый крупный мальчишка с глазками-бусинками. Поль затравленно глянул на шагающих рядом, заинтересованных ребят и помотал головой. Юлию захотелось разбить кому-нибудь голову. В тени холодных школьных коридоров было полегче дышать, но быстро заполнившая их детвора крала воздух так же быстро как на улице и опять над головой висели красные полотнища с белыми буквами. «Победа», «Победа». Что эти тыловые крысы знали о победе? — Что ты врёшь? Фамилия-та псекская! Или ты юден? — хохотнул жирдяй и незаметно для учителя толкнул Поля. Юлий, уже ни черта не видевший, ни лиц соседей, ни узкой спины классного-руководителя, с которым они только познакомились, поймал друга и огрызнулся: — Он халлиец! И католик! Как мы! — Тогда пусть перекрестится и скажет что антипапа Казимир — свинья, как и все псеки! — загыгыкал жирдяй, ловя момент когда учитель скрывается за поворотом на лестнице. Глаза Поля округлились, он было хотел что-то сказать, но тут из-за спины послышалось: — А я его знаю! Его отец торгаш-псек! Он сейчас в Полонии, даже не пришёл на линейку к своему щенку! — Вот это я понимаю! — осклабился жирдяй, — Юден-псек с беглым папашей! И ты думаешь мы потерпим тебя в одноклассниках? — Потерпите, или будете иметь дело со мной! Повторяю — он халлиец! — рыкнул Юлий, показывая кулак. Это не имело на жирдяя никакого эффекта. Кулак у Юлия был маленький и жалкий. — А ты тоже псек, четырёхглазый? — поинтересовался он по-светски, выдёргивая Юлия с Полем из строя и задерживая на лестничной площадке. К нему тут же присоединились пара крепких ребят с имперскими бантами на форме. — Нет! Он офицерский сын! Его отец на фронте! — вдруг послышался голос снизу — это поднимался класс Эдвина Старка, чей учитель как будто и не заметил потасовки в углу площадки. — Ух ты! — с деланным уважением отпустил Юлия жирдяй, однако продолжая держать Поля за воротник: — И чего ты тогда защищаешь псека? Ты хоть понимаешь что твой отец сейчас на фронте может убить его отца? — Что? Неправда! — только и смог выдохнуть Юлий, а дальше всё было как в тумане. Только красная пелена на глазах, запах крови, слёз, треск очков, формы и невероятная боль. Не телесная. Душевная. Что какие-то удары и синяки, когда обида сжирает изнутри? Почему всё пошло так? Почему война, на которую ушёл его отец, оказалась настолько омерзительна в тылу и почему Юлию пришлось защищать от неё, не только свою семью, но ещё и лучшего друга? Не мог его отец Кёниг Трабер убить отца Поля — Кшиштофа Кротевича. Или же… Фрау Ариадна фон Трабер стояла перед директором школы герром Армером Кригвигом прямая как стрела, готовая к выстрелу, с гордо поднятой головой и большим вопросом в глазах. Она чего-то подобного и ожидала от обычной школы, но не в первый же день! Её муж был героем, её брат был героем и её сын тоже. Она ни одному из них не желала таких испытаний, но, увы, была бессильна. Что может обычная женщина в жестоком мужском мире? О, многое! Тем более, если не такая уж и обычная… Перед директором на столе лежал аттестат об окончании одного известного женского учебного заведения с девичьей фамилией фрау Трабер, к ней же многозначительно прилагались и ряд соответствующих титулярных документов. Да, во многом это был блеф, но даже оторванная от именитого семейства, изгнанная, променявшая славу и богатства на семью и детей, фрау Трабер знала что всё равно может устроить любому в империи превесёлую жизнь полную проблем. Поэтому взгляд и поведение у неё были подобающие. Угрожающие. — Так значит вот что стало с имперским общим образованием за последние годы, я-то думала что отдаю сына в приличное место, а не в зверинец! — давила Ариадна, испепеляя взглядом комиссию из пару учителей, школьного инспектора, преподавателя по военной подготовке и ещё пары человек причастных к разнимаю драки на лестнице и конвоированию драчунов в кабинет директора. Сейчас они сидели за дверью под присмотром врачей. Фрау Трабер была спокойна за сына сейчас, но вот за его будущее… — Фрау Трабер, или мне лучше обращаться к вам Ваша Милость, фрайфрау фон Шиндлер? — дрожал герр Кригвиг и, видя что ответа на этот вопрос не будет, продолжал: — Ваша Милость, но это же дети! Кто знал что семья Дита Мерца окажется такой неблагополучной… — Ну к примеру инспектор, или члены приёмной комиссии! — хмыкнула Ариадна фон Трабер, про себя нервно смеясь над этим лизоблюдом. Она не была женой барона. Она была женой простого юнкера, который получил приставку «фон» и титул случайно — от проходимца отца, женившегося на одной императорской родственнице третьим браком. Как это было чудесно. Её пробило на ностальгию, ведь она была не женой, но дочерью, да отвергнутой, но дочерью барона! И да — ей уже приходилось в жизни не раз орать на чиновников от образования, чтобы кого-то защитить. — Он скинул моего сына с лестницы! Сын мелкого лавочника чуть не убил сына офицера и дворянина! Вы хоть понимаете что будет если мой муж об этом узнает? Он сейчас на фронте — но будьте уверены, когда он вернётся, то спустит с лестницы всю вашу шарлатанскую шайку! — холодным железам голоса изрезала слушавшим все уши Ариадна, и тут же ответила на их очевидный немой вопрос: — Вот так! Хочешь чтобы сын воспитывался с народом — как все! Чтобы был плоть от плоти, чтобы знал кого будет защищать в будущем, а что выходит? Ему разбивают очки и сбрасывают с лестницы дети каких-то люмпенов! — Простите, но наша семья из честных торговцев! — тихонечко подал голос сидевший у дверей рядом с женой молодой полный мужчина с имперским бантом на жилете. Ариадна на него даже не посмотрела и только обронила: — Как и Кротевичи, вот только их сына с истерикой и нервным приступом была вынуждена забрать мать, а ваш отпрыск отделался лёгким испугом! Это вы в своём магазине научили его разбивать людям головы сбрасывая с лестницы? У вас в семье есть военные? А добровольцы? Кто-нибудь воюет, или только наводит хаос и беспорядки в тылу? — Нет, Ваша Милость! Умоляю простите нас! — тут же упал на колени герр Мерц, потянувший за собой и супругу, которая смотрела на Ариадну с таким ужасом, что даже хотелось прекратить этот кошмар, но фрау Трабер не могла остановиться. Носовой платок в её сумочке всё ещё был пропитан кровью её сына. — Господь учит прощать даже врагов, но ничего не говорит про право на справедливость! Я это так не оставлю! Я если надо дойду до императора! Тут уж на колени упали все присутствующие. Портрет императора над столом директора призванный в свидетели не шелохнулся. Глаза фрау Трабер свидетельствовали что она способна дойти и дальше. А что может быть страшнее разгневанной женщины? Разгневанной матери? Юлий сидел в коридоре и обалдело трогал повязку на голове, хотя врач строго-настрого запретил ему это делать. Он собственно стоял рядом и с опасением следил за движениями мальчика, но сделать замечания не решался. В школе уже давно шёл классный час, который Юлий пропустил. Свой первый классный час! И всё из-за какого-то жирдяя! Кстати где он? Неважно. — Не может быть. Не может быть. Мой отец не убийца… — убеждал себя Юлий то ли вслух, то ли про себя. Рядом не было Августы, мать вручила её фрау Халлер на время, а сама пошла «разбираться». Чёрт. А ведь папа велел Юлию защищать сестру и маму, а не наоборот. Что за ерунда! — Мой отец не убийца, не убийца… — продолжал Юлий, слепо веря в это. Собственно не только веря. Разбитые очки было не вернуть. Он ничего больше не видел кроме расплывчатых пятен. Серых, белых и красных. Правда откуда красные, если он не прицеплял ни роз, ни имперской ленты? Ах да, это же просто его кровь. Этот жирдяй так толкнул его что он полетел с лестницы и разбил голову. Ну что же… — Мой отец не убийца. Он не убьёт герра Кротевича, он его спасёт! — убеждал себя Юлий, чувствуя как через дырку в голове что-то уходит. Что-то чистое и светлое, что-то детское и мягкое, уходит навсегда. Так вот почему Юлий не плакал! Не потому что «Мальчики не плачут» и даже не потому что отец учил что «Если все будут плакать, это никогда не закончится», а потому что из его головы и так уже текли кровавые слёзы! И как было хорошо и просто! Глаза были сухими, горло было свободно — стоячий воротник оторвали в драке, заодно с верхней пуговицей. Когда Юлий летел и ещё не обливался кровью ему даже казалось что это весело и правильно — ему в бою порвали форму! Теперь он как отец — защитник и фронтовик! Ведь в тылу тоже свой фронт! Фронт борьбы правды с ложью, человечности с скотством. Но про эту радость пришлось забыть, потому что форма из серой стала красно-коричневой, светлая чёлка искупалась в киновари и даже ресницы потяжелели и залепили глаза, когда густые ручьи устремились по его голове от темени, до самого подбородка. Рот обожгло вкусом железа. Очки лежали где-то рядом и Юлий бы точно потерял сознание, если бы его не подняли такие знакомые ледяные руки и родные тонкие губы не стали умолять на незнакомом непонятном наречии: — Юлиусу, нэ умирау! Юлиусу! Юлиусу штрахт нихт! Благаме ни! И больше ничего. Дальше только плечи учителя, голос Эдвина Старка и Брута Халлера, потом крик матери, мягкие материнские ладони, холодные пальцы врача и строгий похожий на отцовский голос: — Не трогай! Убери руки! Дай наложить повязку, герой! Какой герой? Он что ли? Тот кто не смог никого защитить и сам полетел с высоты своих мечт, на жёсткий кафельный пол действительности? Смешно! Чтобы сказал отец, если бы увидел его таким? Чтобы сказал папа… — Я уж думал этот толстяк все кишки выблюет, хорошо его ткнул этот малыш… — тихо поделился с врачом, стоявшим подле Юлия, его коллега, вернувшийся судя по аромату из уборной. — У паренька поставлен удар, руки маленькие, но быстрые. Сразу видно сын офицера. Я бы в слепую так не смог… — ответил врач и всё-таки выдавил: — Ну не трогай ты повязку, инфекцию занесёшь! Как ты завтра в школу пойдёшь, если рана загноится? — А я завтра пойду в школу? — вдруг вышел из оцепенения Юлий и именно в этот момент из кабинета вышла мама и обняла его. Юлий не видел её лица и глаз, но почувствовал по запаху и звуку чёрного платья, на котором теперь не было красной розы. Тогда Юлий почему-то по новому понял её фразу обращённую к отцу «Я не хочу тебя хоронить». Надо было уважать это желание. От мамы пахло победой. — Всё будет хорошо, мой хороший! Сейчас герр Каппель отведёт тебя в твой новый класс, в котором учится Эдвин и Брут, у них классный час только начался так что не переживай что опоздал! — прошептала она, аккуратно доставая из сумочки футляр с запасными очками. Юлий опять забыл как дышать. — А Поль? — тихо спросил он, уже зная ответ. — Я постараюсь что-нибудь придумать, но это зависит от фрау Кротевич… — печально произнесла мама и уже уверенней добавила: — Но тебя я никуда не буду забирать! Ты хотел пойти в ту же школу что и друзья — ты пойдёшь! — Спасибо мама! — только и успел хрипнуть Юлий, чувствуя что вот-вот расплачется, но новые толстые очки спасли его от этого позора. Нет! Он никуда не убежит! Он будет как отец — встречать невзгоды лицом в лицу, глядя прямо в глаза! Глаза… — Дит, немедленно извинись! — толкнул побелевшего и осунувшегося жирдяя его полный потный такой же белый отец, за которым от взгляда фрау Трабер, пряталась его невзрачная мать. Куда это с них подевались имперские банты? Если честно, Юлию не были нужны никакие извинения, но этикет и любовь к церемониям у взрослых обязывали. — Я… Я прощу прощения! Я больше так не буду! — уронил голову Дит, у которого зубы стучали почище сапог солдат о мостовую. Какой он отбивал марш? Марш проигравшего. — Юлий. — коротко кивнула мама. И Юлию ничего не оставалось кроме как выпрямиться, с достоинством поправить всё что осталось от воротника и выдавить: — Извинения приняты. Претензий не имею! Но руку Юлий протягивать не стал, ещё чего не хватало. Он потерял слишком много крови для такой вежливости и пускай в медпункте его хорошенько умыли после перевязки, но от трогания повязки кончики пальцев всё равно были липкими и горячими. Взять бы в эти пальцы оружие и идти помогать отцу, но нельзя — нужно сперва отучиться в школе свои десять лет. Дальнейшее Юлий помнил обрывками. После раскланивания с Мерцами, чей сын потерял место в школе, у Юлия жутко закружилась голова и он даже было согласился что лучше пойти домой, но школьный доктор дал ему какую-то настойку и боль ушла. В новом классе его встречали как героя. Эдвину с Брутом даже стараться не пришлось, драка произошла на глазах у всех ребят и на них то что Юлий с пробитой головой, перевязанный и в новых очках, теперь будет учиться с ними произвело неизгладимое впечатление. Они впервые в жизни видели столько крови и теперь глядели на него как на воскресшего Лазаря. Да это он полетел с лестницы, его столкнули, он проиграл битву. Битву, но не войну. Оказалось Юлий таки нехило врезал этому Диту в живот, что тот после броска согнулся в три погибели, а как известно силу и живучесть мальчишки ценят куда больше чем победы. Тем более всем хотелось дружить с сыном офицера, не столько потому что отец офицер, сколько потому что в мироощущении класса Юлий стал отражением фронтовика Кёнига Трабера, а не его жалкой тенью. — И мы — те кто в тылу, должны быть достойны своих родичей фронтовиков, так же как себя сегодня показал ваш одноклассник — Юлий фон Трабер! — закончил классный час, взмыленный и перенервничавший учитель Карл Кнехт. Что такого ему сказала мама, что он весь урок смотрел сквозь Юлия? Неважно! Юлий был жив. Юлий был рядом с друзьями. Увы, но он был не настолько наивным чтобы не понимать что Поля вряд ли получится вернуть после всего произошедшего. Это было досадно, но что-то внутри юного Трабера подсказывало что потери только начались и сегодняшний праздник, День Знаний, на самом деле большой страшный День Незнания. Незнания того что уготовало завтра. Потому что когда завтра он пошёл в школу война не закончилась, и после завтра, и через месяц, и через год, и через два, и через десять. Про победные реляции первых дней забыли уже через неделю, после того как Полонцы пошли в контрнаступление и воссияла звезда пана Гетмана Ежи Герша, в честь которого полонских солдат стали называть гешпанцами. Фронт за три дня продвинувшийся на сто километров за день откатился назад, чуть ли не до самой границы. Империя вступила на путь долгой изнуряющей позиционной войны. А вернувшийся с фронта через полгода в отпуск посеревший, похудевший отец уже закономерно не имел никакого интереса к форме Юлия и только пил, иногда с тоской, сквозь похмелье, замечая маме: — Кротевичей депортировали в республику как инородных, в то время как Кшиштова депортировали оттуда как гражданина Рейха. Вчера помогал ему решить вопрос через консульство, вроде договорились о коридоре для родни через Верлину… Юлий давно простивший отцу его молчание про обещание, радостно продолжал выводить в тетради цифры. Его отец не убил герра Кротевича. Он его спас. Юлий оказался прав. Прав во всём. Ведь отец продолжал: — Война сплошной бардак, мы, конечно, знали на что шли, но не думали что это приобретёт такой масштаб… Мама смотрела на папу странными глазами, вздыхала и продолжала помогать Юлию доделать домашнюю работу. Им обоим почему-то было особенно очевидно одно. Ничего они не знали. Ни-че-го.