Неправильный Поттер. «Пуффендуй». Версия 2.0 от соавтора

             

⟣ · · ⟡ · · ⟢

             В книгах не приводился текст сопроводительного письма, которое Гарри Поттер сжимал в кулачке вместо документов и мешочка с фамильными драгоценностями, как положено подкидышам из порядочных и уважаемых семей. Читатели просто предположили, что Дамблдор в этом послании сообщал Петунии Дарсли о смерти её сестры и зятя и просил взять сына тех на свое попечение. Позже — когда Роулинг принялась выправлять «серый» образ бородатого старца — было упомянуто, будто Дамблдор не просто сообщил голые факты, а выразил надежду, что тётя и дядя будут относиться к Гарри со всей возможной теплотой и заменят сироте утраченную семью. Но было поздно. Фикрайтеры всего мира уже принялись изгаляться в своём творчестве над содержанием знаменитой эпистолы. Кто был поковарнее, те накладывали на письмо заклятье ненависти к бедолаге Гарри, которое активизировалось по прочтении. Менее изощрённые просто изливали в пресловутый лист пергамента унции словесного пренебрежения и фунты угроз от лица Дамблдора в адрес Дурслей. Причём угрозы могли относиться к абсолютно противоположным случаям: и если бы тем вдруг пришло в голову отдать подкидыша в приют, и если бы вздумали полюбить сироту как родного.       В том, что это то самое письмо, я не усомнился ни на миг: «Какую же ещё бумаженцию можно хранить аж в сейфе? Только письмо с того света… эээ… из параллельной всеэээ… из мира магии, бля. Стоит ознакомиться».       Я развернул слегка помятый лист недешёвой плотной пергаментной бумаги, куда Веном тут же сунул нос, перепрыгнув со стола на моё кресло. И мы втроём вчитались в изумрудные строки финтифлюшечного почерка.       Петуния, девочка моя. Уверен, ты помнишь директора школы Хогвартс, где столь блестяще училась твоя сестра, и в которую ты не могла быть принята по причине твоей неспособности к колдовству.       Я, Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор, спешу известить тебя, дорогая моя девочка, что в ночь на первое ноября сего года сестра твоя Лили и её супруг Джеймс Поттер, скончались скоропостижно, оставив сиротой единственного сына. Для мальчика будет лучше, если он вырастет в стороне от сияющего мира магии, и твоя семья подходит для этого как нельзя более. Прими же с достоинством эту ношу, девочка моя, исполни родственный долг, стань опорой сироте, как и подобает добросердечной женщине. Это единственное, что ты можешь ещё сделать для своей сестры.       Мальчика зовут Гарри, он появился на свет в последний день июля прошлого года и рос в большой любви и потакании. Твой племянник, Петуния — без малейшего сомнения — крайне одарён магически. Поскольку же ты не обладаешь драгоценным даром магии, справиться с сорванцом будет непросто. Возьму на себя смелость предложить тебе сызмальства прививать пострелёнку строгие нормы и рамки и в выборе способов полностью полагаюсь на твой родительский опыт.       Оставляю тебе Гарри, девочка моя, с надеждой через десять лет увидеть среди первокурсников Хогвартса покладистого милого мальчика, стойкого к лишениям сиротской жизни и воспитанного в уважении к авторитету старших.

Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор

Кавалер ордена Мерлина первой степени

Директор школы магии Хогвартс

Председатель Международной конференции магов

      Веном, закончив читать раньше меня, презрительно фыркнул и вернулся на стол.       Томми транслировал отвращение и неприязнь, с чем я был полностью согласен.       «И ни слова дурного вроде бы. Но и добрых тоже что-то не видать. Прям как в том анекдоте, где муж жалуется на невоспитанность молодого любовника жены: «Ни мне «здрасте», ни тебе «спасибо»!» Вот и здесь: ни «здравствуйте», ни «до свидания», ни «соболезную твоей утрате, девоч…» Тьфу! «соболезную, Петуния». Уж промолчу про «пожалуйста», «будь добра», «заранее благодарен». Раздал ЦУ, козёл старый, и был таков».       — Вежливое вроде бы письмо… — начал я, но был перебит.       — Именно что «вроде бы». — Вернон раздражённо дёрнул себя за левый ус.       — Вижу, — согласился я. — А по сути тётю тыкают носом в то, что магии ей не видать. — «И делают это так откровенно, что прямо фу. Вот зачем было упоминать «неспособность к колдовству»? Или что Петуния не обладает «драгоценным даром»?»       … — явно нецензурная реплика Вернона заблудилась в усах.       — Та-даммм! — воскликнул я, немного, как мне показалось, напугав его, и тоном ведущего телешоу провозгласил: — И в номинации «Умение топтаться по больному» победителем становится Альбус Дамблдор, кавалер, директор и председатель. — «Но пока не верховный чародей Визенгамота. Эта должность тогда ещё была за Краучем-старшим, но подождать оставалось считанные дни».       — Да уж, — едко усмехнулся Вернон. — Полезной информации о тебе тоже не густо. Зато вот, пожалуйста…       Он забрал у меня письмо, вчитался и ткнул пальцем в строки:       — Маг ты сильный, но разбаловали тебя. И жизнь тебе надо устроить сиротскую, с лишениями. В выборе средств не стесняться, но вколотить преклонение перед авторитетами. А он потом на это полюбуется. Заметил, Каспер?       — «Заметил», — и поддерживаемый возмущением солидарного со мной крестража я с искренним интересом и долей яда поинтересовался: — А чё ж не устроили?       — Нууу… — Вернон, к его чести, не смутился и не начал выгораживать их с Петунией, выдав что-нибудь наподобие: «Чтоб мы так с ребёнком? Да никогда!» Пожав мощными плечами, ответил: — Сначала нам вообще не до чего было, поднялась суета с документами. А потом Мардж сказала… Это она с тобой и Дадликом сидела первые недели. Так вот, она сказала, что брехня всё это. Что ты очень даже послушный, спокойный и не избалованный совсем.       «Это да. Я такой. Был. В год и три. Спасибо тебе, пёсья мама Марджори, за добрые слова. С меня презент. Жди».       — А потом мы и сами убедились, — продолжал Вернон. — Ты не чудил, не скандалил, ел всё, что давали.       — Кроме манной каши, — вставил я справедливости ради.       — Хэх! Ну да, «кроме». С кашей боролся неустанно. — Он хохотнул ещё и примолк, улыбаясь и глядя куда-то внутрь себя, привычно теребя кончик всё того же левого уса.       Томми чуть загрустил.       «Я не понял: ты манку любишь, что ли?»       Грусть усилилась.       Я передёрнулся от отвращения: «Не ожидал от тебя такого, братишка».       В целом с Верноном мне было понятно всё, — «С тобой, Томми, кстати, тоже», — кроме одного: что дядька будет теребить, когда сбреет усы? Ну а если серьёзно, то…       — Дядя, а почему ты мне сейчас это письмо показал?       Он помолчал, вертя в пальцах сложенный лист. Потом скомкал тот и бросил, попав чётко в корзину для бумаг.       — А я и не тебе показал, — заговорил Вернон. — Я — себе. Себе напомнил, что от нас с Туни ждали. И чего мы так и не сделали. За что на нас всякие там кавалеры и председатели могут… — следующее слово он прокривлялся: — разгневаться.       — Ты… боишься? — уточнил я осторожно, стараясь не задеть хрупкое мужское эго, но про себя радуясь, так как страх Вернона способствовал бы его согласию на предложенную мной авантюру.       — Опасаюсь, — признал он и тут же вскинулся: — А что? Сам-то ты ведь тоже.       — «Тоже», — не стал отрицать я.       — Гарри, мы ведь даже не знаем, отчего твои родители померли.       Переход Вернона с «Каспер» на «Гарри» всегда являлся верным признаком серьёзности его отношения к предмету разговора.       «А и правда, — только сейчас понял я. — Дамбл им не написал. Хотя ему верить-то… Я, получается, тоже не в курсе. Как узнать бы?»       — Вдруг этот Дамблдор сам их и… — тут Вернон явно сильнее нужного потянул несчастный левый ус и, поморщившись от неприятных ощущений, чуть смущённо пробормотал: — Ты извини, что так о них…       — Ничего, — перебил я. — Ничего. Это… — «Что «это»? Это было давно? Это неважно? Не нужно это вспоминать? Мне всё равно? Не считаю Поттеров за родителей, потому что для меня матерью навсегда останется совершенно другая женщина?» — в итоге я выбрал нейтральное: — Не будем об этом.       Можно было добавить: «Ты и тётя мне как мама и папа», и любой ребёнок так, наверное, и сказал бы. Но я ребёнком не являлся, потому ограничился уже озвученным.       — Да. Ладно, — поспешил согласиться Вернон. — Просто… просто родители твои, они такие очарованные были директором этим чёртовым.       Он откинулся на спинку кресла, раздражённо сжав подлокотники.       «Не удивлён. Юных дурачков красивые идеи очаровывают на раз-два».       От Томми повеяло смущением; Веном, уже лежавший на столе поджав лапы, шумно вздохнул.       Помолчав немного, Вернон заговорил медленно:       — Мы с Туни тогда на днях буквально повенчались. Церемония скромная была. Только-только траур по твоим деду с бабкой закончился, так что неприлично было празднество закатывать. Вот мы поженились тихонечко и решили встретиться с твоей матерью и её тогда ещё женихом.       — Встретились? — тихо спросил я у снова погрузившегося в молчание и воспоминания дядьки.       — «Встретились», — выплюнул он. — Мы у них спрашиваем о планах на будущее. А они: «Какие планы? Война! Борьба! Добро против зла! Дамблдор сказал то! Дамблдор сказал сё!» Не слова, а сплошные лозунги. Послушали мы это да потом и решили с Туни: пусть дети навоюются. Наиграются, устанут, осядут, успокоятся. Вот тогда и поспрашиваем. Кто ж знал… — Вернон вздохнул и глянул в сторону окна.       Я проследил за чужим взглядом и с удивлением наткнулся на темноту за полосками жалюзи: «А мы, оказывается, долго тут «за жизнь» беседуем».       Он снова заговорил:       — Когда Туни рассказывала про своё детство и про мир этот ваш… волшебный, я сначала ей не поверил. Расстроился сильно, что невесту себе выбрал с прибабахом.       — «Сначала»? А потом поверил?       — Ну так да. — Теперь рывок достался правому усу. — Она мне учебники матери твоей показала, книжки с живыми картинками. Тут хошь не хошь, а поверишь. Так что поверил. Понравилось даже. Но когда твоих мать и отца вживую встретил да послушал, тогда разонравилось. А Дамблдор — особенно. Ты пойми, Гарри, — Вернон подался вперёд и, впившись взглядом мне в глаза, продолжил строго: — Вчерашние школьники не должны воевать. Хоть против тёмных сил, хоть против зелёных или сиреневых. И уж точно не по указке директора школы, будь тот даже самым распрекрасным и мудрым. Понимаешь?       — «Понимаешь», — смиренно отозвался я.       — И заруби себе на носу, мальчишка! — он прищурился и погрозил пальцем. — Чтоб не смел мне такого вытворять!       — «Не смел». Эээ… не посмею, — заверил я, самый послушный мальчик на свете.       Скепсис переставшего смущаться Томми напоминал извечное: «Ну-ну».       «А я чё? Я ничё. Я же не «по указке». Я сам по себе. Тем более я не «воевать». Я так… партизанить по чуть-чуть планирую».       — Это чушь! Чушь! — продолжал горячиться Вернон. — Для борьбы с преступниками есть полиция. Армия, в конце концов! — стукнул он кулаком по подлокотнику. — А если ни первые, ни вторые ничего не предпринимают, так может, эти «тёмные силы» не такие уж тёмные? Может, просто сила чужая кому-то не нравится? Очередному старику, который собирает ордены всякие из внушаемых подростков? А если эти подростки тоже чем-нибудь… это… прогневают своего лидера, что тогда? А? Тогда что? Нате вам, люди без «драгоценного дара», племянника-сироту и воспитайте послушнее, чем были его родители? Так, что ли? — От экспрессии дядька поперхнулся и закашлялся.       Я на автомате наколдовал стакан, наполнил водой и подал вышедшему из строя оратору, соглашаясь про себя: «Всё может быть, всё может быть».       Воду Вернон выпил залпом, не мучаясь излишними подозрениями, и поблагодарил:       — Спасибо, лишенец.       Покрутив «мой» стакан в пальцах и оглядев со всех сторон, он сравнил тот с пустым, из-под виски, стоявшим на столике, и восхитился:       — Хэх, ты смотри, а? Из ничего сделан, а как настоящий.       — «Настоящий» и есть, — слегка обиделся я. — Просто… просто временный.       — «Временный» — значит ненастоящий, — поучительно произнёс Вернон.       — А чё это «лишенец»-то? — буркнул я, решив не вдаваться в тонкости определений трансфигурированных из воздуха предметов.       — Так сказано ж тебя в лишениях воспитывать, вот и будь лишенцем. Хотя бы на словах, — усмехнулся он, возвращая стаканы по местам: один на столик, другой мне.       — Принято. Буду, — покладисто кивнул я, под чужим заинтересованным взглядом заставил стакан исчезнуть и подвёл итог беседы: — Значит, дядя, ты согласен, что мой план — это не чересчур и ты всё сделаешь, как я сказал?       — Нет. Твой план — это конечно «чересчур», Гарри, но я всё сделаю, — пообещал Вернон, снова становясь собранным и сдержанным.       Веном смотрел на моего дядьку с подозрением, а мы с Томми пребывали в растерянности.       «Как у него получается одновременно и соглашаться с внушённым, и сохранять критический взгляд на вещи? Или моё внушение настолько отличается от жёсткого «Империуса»? Или это потому так, что внушённое совпадает с точкой зрения жертвы?» — задавался я вопросами, пока «жертва» сама не прояснила.       — Мне фамилию менять, может, не особенно хочется, а усы сбривать и вовсе жаль, — признался Вернон и погладил своё волосяное богатство, издёрганное за этот нервный разговор. — Но Дамблдор мне внушает здоровые опасения. А раз ты говоришь, что таким образом никакие колдунишки из «армии добра» нас никогда не найдут, то я всё сделаю. Да и кто ж откажется улучшить жилищные условия вот так запросто? — он усмехнулся, но, оглядев кабинет, пожаловался: — Хотя этот дом мне тоже жаль, — и тут же обрадовался найденному выход: — Но дом я просто застрахую и выгодоприобретателем по страховке укажу Мардж.       «Понятно. Кнут и пряник. Страх и выгода. Всё как всегда».       Томми поддержал меня в выводах; Веном еле слышно фыркнул.       — Но, дядя, ты понимаешь, что тётушка Марджори тоже должна будет считать вас мёртвыми? — уточнил я.       — Хэх! Тут ты, пацан, не беспокойся, — задорно ухмыльнулся оживившийся Вернон, потянулся к усам, но, заметив свой порыв, опустил руку. Потерев подушечкой большого пальца подушечку указательного, словно ус там всё-таки был, сообщил, заговорщически понизив голос: — Мардж, она та ещё артистка. Так притворится, что любо-дорого смотреть будет.       Я недовольно сжал губы и обменялся понимающими взглядами с Веномом, раздражённо мотнувшим хвостом.       «Но откуда бы ему знать, что маги могут проверить, кто там «артистка», а кто по-настоящему скорбит? Ну ничего, это решаемо, — я не собирался оставлять этот момент на самотёк. — Прости конечно, Мардж, не это я имел в виду, говоря про презент, но… Но Марджори Дарсли будет уверена, что семья брата мертва. А потом, когда полиция закроет дело о пожаре и выдаст тела для захоронения, она просто забудет своё горе. Уж на обычный «Обливиэйт» моего куцего владения ментальными практиками хватит. Наверное. Ладно, потом разберёмся. Но нужно будет ей всё же что-нибудь подарить».       — Вот только не совсем я понял, как мы погибнем? Ты ведь уже в школе этой вашей будешь. Так как же? — И Вернон выжидательно уставился на меня.       А я — на него. Смотрел и думал: «Интересно, какова вероятность, что он без внушения задал бы такой вопрос десятилетнему мальчику? Минус сто процентов? Или минус двести?»       Томми снова было весело.       «Ну хоть кому-то».       — Не забивай себе голову, дядя, — подпустил я немного магии в голос. — Справлюсь. — «Как-как… Бойни «Теско» по-прежнему к моим услугам, равно как и трансфигурация. Хотя интересно: из мяса в труп — это какая трансфигурация? По идее должна быть из неживого в неживое. Или органика — это по-любому живое, даже если уже нет? Спрошу потом у МакКошки, пусть охуеет от глубины научного интереса ихнего Избранного».       Вдвоём с Томми мы злобно порадовались грядущей шалости, и я призвал из корзины неопрятный ком. Расправив, провёл ладонью над измятым письмом и вручил поблёскивавшему заинтересованным взглядом Вернону реанимированный лист, ставший абсолютно гладким. Попросил:       — Верни в сейф. Вдруг пригодится?       На том мы и разошлись. Вернон побрёл окучивать супругу и играть с дочерью. А мы с коллегами по корпорации направились проведать лучшего друга любого мужчины — холодильник.

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      Подогрев остатки обеденного пюре и котлет, навертев пять сэндвичей с сыром и ветчиной и настрогав салатик, я поделился с Веномом и уселся трапезничать сам.       Сосредоточенно жевал и лениво размышлял на избитые темы морали. Было ли мне стыдно за очередное вмешательство в жизни и разумы родственников? По-прежнему — ничуть. Я давно принял ситуацию и все связанные с той неудобства. Начинать разводить сейчас сожаления было бы по меньшей мере лицемерно, по большей — глупо и чревато последствиями. Последствиями негативными, естественно, и в первую очередь — для Дарсли. Финеас правильно сказал: они являлись моей слабостью, причём слабостью очевидной для любого. В каноне Гарри Поттеру на родственников было плевать, но и то тех в конце концов сообразили хотя бы вывезти из эпицентра грядущей заварушки. Правда, организовано это было откровенно убого. Впрочем, не более убого, чем операция «Семь Поттеров».       «Ну да не будем о грустном».       Но мой враг куда ближе «к телу», чем были Пожиратели Смерти к каноничному Гарри Поттеру. Потому и спрячу я свою слабость раньше и надёжнее.       «Хотя про близость врага — это, бля, ещё вопрос, если из Отдела по образованию Поттеру запросто присылали писульки с угрозами за неправомочное использование колдовства несовершеннолетним. Ведь письмо от Муфалды Хмелкирк было именным, а контроль налагается на адрес. Не верю, что никто из министерских работников не сообразил сопоставить первое со вторым. Но не о том речь. Дарсли конечно не виноваты, что им достался такой я. Но ведь и я не выбирал оказаться в их семье. Всё решили за нас. Ну так будем играть партию с теми картами, что нам раздали. И тут уже только от меня зависит, с каким результатом эта партия закончится. Я сделаю всё возможное, чтобы остаться в выигрыше. И чтобы Дарсли вместо отбоя оказались в дамках. И плевать, что это совсем другая игра. А мораль, гуманизм, честность, невмешательство в личную жизнь и в саму личность — это всё прекрасно конечно. Но только в мирные времена».       Томми был во всём со мной согласен, и я не сомневался, что жизненная философия Венома привела бы того к таким же выводам.       Сэндвичи незаметно закончились, салат тоже.

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      В кухню вошла Петуния, пожелала «мальчикам» приятного аппетита и принялась копошиться, жужжать блендером, побрякивать посудой.       Через пару минут на шум подтянулся Дадли. Ввалился, чем-то крайне довольный; привстав на цыпочки, кое-как стянул с полки тарелку; перекидал туда три котлеты со сковородки, в процессе подвернувшись Петунии под руку. Получил от матери полотенцем по заднице и, весело хохоча, брякнул тарелку передо мной. И уставился просительно-выжидательно, почти так же, как его отец совсем недавно.       Я поморгал, потом сообразил, что от меня требуется. Провёл над тарелкой ладонью, и от котлет потянулся ароматный парок.       — Вот это, я понимаю, чудеса, — радостно провозгласил Дадли. Нагло спёр у меня ложку пюре и, закатив от удовольствия глаза, заурчал от вкуса блюда, запретного для склонных к набору веса спортсменов. Вздохнув жалостливо, присовокупил к котлетам достанную из холодильника миску тёртой морковки и убежал на диван, к телевизору, едва не врезавшись на выходе из кухни в Вернона с Розмари на руках.       Петуния указала вошедшему мужу на уже приготовленную для того большую кружку чая без сахара и тарелочку со всего одной сиротливо лежащей печенюшкой. Сама подхватила дочь и бутылочку с чем-то, похожим на сок с мякотью, и присела напротив меня.       Задумчивый Вернон маленькими кусочками поглощал угощение. Съев всё до крошки, помыл за собой посуду и покинул нас.       Розмари тоже справилась с противненького цвета густой жидкостью, на вкус которая, судя по всему, была куда приятнее, чем на вид.       Попросив меня простерилизовать бутылочки…       — Ну как ты умеешь, Гарри. Ладно?       — Понял, тётя.       …Петуния, напевая какую-то детскую песенку, унесла уже зевающую Розмари.

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      В кухне, менее чем на четверть часа ставшей центром притяжения одной отдельно взятой ячейки британского общества, снова воцарилась тишина и покой. И некультурно стянув зубами с вилки последний кусок котлеты, я впервые — почему-то именно сидя за поздним ужином в насквозь мирной магловской кухне — с безжалостной ясностью осознал, что магический мир куда…       «Реальнее? Примитивнее? Проще? Резче? Страшнее?» — я не знал, каким одним эпитетом это понятнее обозначить.       В общих же чертах идея, посетившая меня, была такова. В мире магии в любой момент времени абсолютно каждый обитатель намного ближе к вооружённому конфликту, чем в мире нормальных обычных людей. Ближе к ранению и смерти — возможно, мучительной и растянутой во времени, — несмотря на все чудеса магической медицины. Потому что каждый там носит с собой не просто инструмент. Палочка — это универсальное средство, в единый миг могущее стать оружием. Жизнь в мире магии — это жизнь на фронтире, на Диком Западе, в те времена, когда у каждого висела пара Кольтов в кобурах на бёдрах. Когда руки, вместо того, чтобы засунуть в карманы, опускали на рукояти револьверов. Да, это в большей степени затрагивало мужчин, притом тех, кто хоть что-то из себя представлял по уровню магических сил, но от шального заклятья никто не был застрахован.       Думать о таком было неприятно и пугающе. Причём пугало не стать жертвой, а привыкнуть жить на поле боя. Цивилизованная девушка конца первой четверти двадцать первого века — до сих пор, как оказалось, жившая во мне — отчаянно сопротивлялась, не желая сдавать позиции.       Томми сопровождал мои размышления недоумением, что меня и не удивляло. Бедный злой мальчик шестьдесят с лишним лет назад пришёл именно в такой мир, и пытаться объяснить ему что-то там за гуманизм значило просто тратить время зря.       «И ведь Снейп точно такой же. Оба».       Действуя механически, я очистил нашу с Веномом опустевшую посуду и налил обоим молока. Придвинул поближе к себе тарелку некондиционных печенюшек — все красивенькие Петуния унесла на встречу с прожорливыми фрейлинами-соклубницами, — выбрал одну, с цукатами, и постарался расслабиться, отбросить невесёлые философствования.       Получилось, но не надолго. Пару минут я смаковал печенье и ни о чём не думал, но постепенно мысли сосредоточились на том, как именно буду реализовывать проект под кодовым названием «смерть опекунов Гарри Поттера». И примерный план, простой как медный кнат, начал понемногу обрастать деталями.       Во-первых и в-основных, мне нужно будет заранее посетить тот цех бойни, где обрабатывают не говяжьи туши, а свиные. Я знал, — «Земной тебе поклон за наши странные знания, друг всех человеков Интернет», — что по размеру и строению внутренних органов к людям ближе многих млекопитающих именно свиньи.       «Не удивлён. Вот вааще ни капельки! Хрюндель человеку и по духовным меркам во многом близок, к сожалению».       В общем, трансфигурировать в человеческие тела именно свиные туши неопытному мне будет гораздо проще, чем какое-либо иное мясо.        «Кроме человечины, конечно. Но подозреваю: раздобыть свинину в любом количестве — несравнимо проще, чем бесхозные трупы. Пусть и всего лишь три. Хотя… Если знать места… Но я не знаю. Вроде бы. Так что пусть будет свинина. Главное, помнить, что брать надо непотрошёную. Приятного аппетита мне, кстати».       Томми шутку оценил.       Некоторая сложность заключалась в том, что при нарушении целостности трансфигурированного объекта тот возвращался к первоначальному виду. А огонь целостность всяко нарушил бы. Но тут на помощь мне пришли бы руны. Несколько знаков, нанесённых на «трупы» специальным зельем, закрепили бы превращение. Также имелся альтернативный вариант: вложить в преобразование столько магии, чтобы свиные туши раз и навсегда трансмутировали в человеческие тела, как это происходит с алхимическими элементами в атаноре. Такое я смог бы провернуть исключительно с одним телом за раз, если…       «Если вообще «смог бы». Но у меня ведь есть накопители. Почему бы не попробовать? Ведь так или иначе готовить «реквизит» буду заранее и хранить под чарами стазиса. Решено. Попробую».        Веном насытился и теперь, заметно раздавшийся в талии, сидел спиной к мискам и аккуратно собирал языком со щёк крошки и молочные брызги. Делом это было кропотливым, но лапы он в ход не пускал. Никогда.       Петуния постоянно удивлялась, что «мой питомец» ни разу не поухаживал за своей шубкой так, как положено котам и низлам, зато регулярно заставлял меня мыть его.       Я же просто тихо радовался, что в девяностые цивилизация потребления ещё не достигла вершин своего безумия, и с домашними животными пока не настолько цацкались, как это стало модным в моей первой жизни.        «А то, подозреваю, он меня и зубы ему чистить дважды в день заставлял бы».        Мимоходом я представил: Веном с распахнутой пастью и взрослый я со специальной щёточкой в одной руке и не менее специальной пастой — «Обязательно со вкусом куриной печени!» — в другой. От смеха чуть не захлебнулся молоком.       Веном покосился на меня с подозрением.       Я тут же скроил постную рожу и предложил ему печенюшку с изюмом.       Он с привычным презрением наморщил нос.       Я не расстроился и сам тут же вонзил зубы в немного кривобокую вкусняшку.       Томми веселился над нами, но в щёточку и печеночную пасту не поверил, похоже. Веяло от него чем-то таким… Подозрениями.       «Да не пиии… не вру я. Вот бля буду! — поклялся я страшной пацанской клятвой. — Можешь ночью посмотреть. Только не переусердствуй, не хочу, чтобы мне подружкина «сумчатая» псина приснилась».        Акела, кстати, принципиальную позицию Венома по вопросу вылизывания разделял на тысячу процентов. У меня, как и у Снейпа один точка ноль, никогда не возникало странного желания глотать шерсть и грязь.       «А потом ещё и отрыгивать. Упаси господь! И снова — приятного мне аппетита».       Отогнав ужасные видения, я сосредоточился на «убийстве» родственников. Выбраться из Хогвартса планировал ближе к утру второго сентября. Попасться не опасался, поскольку в первую ночь учебного года по замку если и бродят, то не под утро.        «Под утро все уже спят: не только умаявшиеся первые курсы, но и упившиеся старшие, и уставший Филч со своей Миссис. Да и опыт у меня в этом деле уже имеется. Если чё — на потолке пережду», — припомнил я эпический поход за Диадемой.       Аппарировав в Литтл-Уинджин, я воспользовался бы маховиком времени, одолженным у Финеаса. Не сомневался, что мой камрад пойдёт навстречу своему особому клиенту в благом начинании сжечь семью маглов. Отмотав время назад, я обработал бы соседей на близлежащих улочках. Тех, кто «лично видел» предшествовавшим вечером возвращение семьи Дарсли с отдыха на море. И после осталось бы только…       «Ну собссна, только подложить в постели свинские «тела» и поджечь, — с сомнением глянув на молоко и печенье, я взгрустнул: — Вот вроде наелся, а только про шашлычок речь зашла, так сразу захотелось».        Томми, говоря по-простому, угорал над моим внутренним монологом.       Я же только вздохнул смиренно: «Угу, «волчий аппетит» — это прям про меня. На чём я там остановился? А! На «поджечь». Да, нужно будет запалить как следует со всех сторон, чтоб сгорело почти дотла. Чтоб потом пожарные не подумали, будто дом как-то пустоват был. Дом ведь и правда будет к тому времени почти пустым. Ни вещей, ни мебели почти не останется, всё уже перевезём. Бензинчику плеснуть? Или «Инсендио»? Или и то, и другое?»       Применять магию я не боялся. В этом доме всё и так было настолько пропитано следами моей магической жизнедеятельности, что разобраться: что именно и когда было выдано в эфир, не представлялось возможным. Особенно если бы я несколько дней повоздерживался от структурированных заклинаний, пользуясь только чистой силой и ещё сильнее размазывая следы.       «Вот как-то так. А вернувшись в Хог, попрошу у Выручайки спальню. Ещё разок отмотаю время назад и доберу часы сна, пока блудодеи и прочие приключенцы нетрезвые по замку шарахаться будут. Встану снова под утро. Отправлю Финеасу маховик с воронами. Дождусь, когда предыдущий я выйду из общежития какого-нибудь там факультета, куда меня судьба под видом шляпы забросит, и займу собственное место в ещё тёплой постельке. Всего делов! Ну и кто тут гений?»       Томми на риторический вопрос ответил весёлым одобрением.       Я же наградил себя ещё одной печенькой, идеально круглой, но со слегка пригоревшими сверху шоколадными каплями. И отметил несколько не менее важных пунктов. Например, не забыть разрушить рунические цепочки, обеспечивающие сейчас дополнительный объём помещений в доме номер четыре. Также нужно было внушить Вернону с месяц после «кончины» не контактировать с сестрой.        «А то получится, Мардж тут горюет, а брат звонит ей со сковородки, понимаешь ли. Ну или там с облака, всё равно нехорошо. Некомильфо, как говорят французы».       Я понимал, что Вернону с Петунией стоило вообще начать жизнь с чистого листа, как делается в программе по защите свидетелей. Без контактов со старыми знакомыми, которым пришлось бы рассказать о смене фамилии. Увы, идея была слабо реализуемой. Вернон вряд ли добровольно согласился бы лишиться столь ценимого британцами ресурса, как связи.        «Хотя всегда можно «помочь» ему принять верное решение. Посмотрим. Но хотя бы, для пущей надёжности, надо будет спалить… А нет, два пожара — это подозрительно. Тогда устрою-ка я в архиве мэрии Данкс-Грин прорыв водопроводной трубы. Для бумаг и компьютеров это так же губительно, как и огонь. И записи о том, что Вернон Дарсли и его семья уже вовсе не Дарсли, исчезнут. А со старых документов предварительно нужно будет снять копии и хранить те у Мардж, якобы на всякий случай. Типа… — тут я даже усмехнулся: — Ага. «На всякий». Как раз на такой, когда дом сгорит со всеми подлинниками. Подозрительно? Нет. Так многие делают. Не дома поджигают, а… Хотяааа… В общем, многие дают родственникам на сохранение запасные комплекты ключей и документов. Вот пусть Вернон и обеспечит этот момент. И тогда, если моих хрюшек кремировать по копиям старых документов, под старой фамилией, а прах увезти для захоронения на исторической родине, в Данкс-Грин, тооо?..»       То никто — «Уж точно не какой-нибудь маг», — и никогда — «Уж точно не в начале девяностых, когда компьютерный учёт ещё не стал повсеместной нормой», — не предположил бы, что это всё может быть сфабриковано. А бывшие Дарсли могут быть живы-живёхоньки.        Я сыто икнул и откинулся на спинку стула. Сидел и, загадочно улыбаясь, гладил туго набитый живот, хвалясь про себя: «Да я точно гений. Вот в школе классуха говорила: когда жуёшь — тупеешь. Привирала педагогиня нудная, привирала. Вон я сколько всякого придумал, пока жевал. Ну точно гений! Криминальный».       Заметив на себе ошалело-весёлый взгляд Венома, прикинул, как, должно быть, выгляжу со стороны. Руку с живота тут же убрал, как и улыбку с лица. Прочистив горло, сделал морду кирпичом и поднялся, игнорируя фонтанирующего насмешкой Томми. Прибрал за нами, парой движений рук простерилизовал бутылочки, как было прошено, накрыл остатки печенья тканевой салфеткой и махнул Веному, зовя «в номера».       Дуэт гениев — зелий и криминала — пошагал вперевалочку на второй этаж, переваривать, пока третий гений завидовал, несолоно хлебавши.        Я был крайне горд собой и даже не подозревал, что, будучи ослеплён гордыней, позабыл отвести в своём плане время на один очень важный пункт. И жизнь, как водится, всё расставила по местам, дала понять, у кого в голове мозги, а у кого — опилки и крошки от печенья.

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      В штаб-квартире корпорации «Цербер» наш триумвират завалился на мою кровать. Хотел я поделиться своей придумкой с Веномом, заодно проговорить вслух, чтобы найти недостатки. Но тот устроился в изножье и задремал, слабое тело низла требовало своих часов сна.       «Ладно. Ещё успеется», — решил я и улёгся на спину, подложив правую руку под затылок, а левую — на грудь. Лежал, бездумно поглаживая ободок перстня. Почему тот был теперь всегда приятно-горячим, я, естественно, не знал, и даже Диадема была бессильна тут помочь. Но предполагал, что и здесь не обошлось без Тома из Медальона. И предполагал также, что позже Томми точно во всём разберётся, когда обретёт тело. Пусть и не сразу, но разберётся. Повторения инцидента с ожогом и отстранением меня от управления телом я не боялся. Просто по-носорожьи тупо верил, что это была разовая акция. Интуиция мне нашёптывала или глупость… Я предпочитал считать, что первое.       Томми аккуратно перебирал мои мысли и млел под касаниями не хуже иного кота. Как крестраж может ощущать то, что воздействует на внешнюю оболочку, я даже не пытался понять. Как Томми относится к такой моей привычке — задумался только сейчас. Сам я воспринимал это как нечто среднее между прикосновениями к нежной щёчке Розмари и пёрышкам воронов. То есть как выражение приязни к чему-то… — «Кому-то», — кому-то младше и нуждающемуся в защите.       «Надеюсь, ты воспринимаешь это так же, — обратился я к своему ментальному сожителю, одновременно смущаясь и веселясь. — Говорят, объятья помогают ребёнку не вырасти маньяком. Ты конечно уже. В смысле вырос уже, а не маньяк. Хотяааа… — получив совсем лёгенький электрический разряд, я полушутя подытожил: — В общем, лечись лаской, ребёнок-маньяк. Выздоравливай».       Медленные от сытости мысли так и застопорились на теме маньяков. И я в который уже раз порадовался, что Дамблдору наплевать на то, как выполняются данные им в письме рекомендации по воспитанию подкидыша. Ему от своего будущего тела нужно было лишь одно: чтобы то схлопотало «Аваду» от Волдеморта. Что он однажды уже и постарался обеспечить сразу же, прямо на первом году пребывания Избранного в Хогвартсе.       Но Квиррелл не оправдал возложенных надежд, — «Погорел, так скать, на этом деле», — и больше наученный горьким опытом Волдеморт в лапы к Дамблдору не дался.       Пришлось менять стратегию, раз с наскока не получилось. Тогда Дамблдор затеял игру в долгую: приложил фантазию, чтобы убедить Поттера добровольно отправиться на встречу с создателем живущего в мальчишке крестража. На что и были потрачены остальные школьные годы Избранного, за которые Поттер окончательно уверился, что Волдеморт его в покое не оставит. Точку в истории поставило мутное пророчество, открытым текстом сообщившее: либо Избранный, либо «тот парень». И Поттер принёс себя в жертву. Что и требовалось Дамблдору.       А всё оттого было затеяно, что, как я понял, крестраж в живом носителе может уничтожить только сам создатель. Любой другой уничтожит «начинку» целиком. Если сможет конечно. Например, как Невилл уничтожил Нагайну пропитанным ядом мечом.       «Хотя без головы по-любому жить было бы трудно, — пошутил я. И не сразу понял, с чем — вернее, «с кем» — связан прилив чужой грусти. — Бляааа, прости! Я не подумал, что ты был с ней знаком лично. Извини. Я такой чёрствый. В общем, извини».       Чувствуя себя виноватым, я заёрзал, устраиваясь на боку. Потом прислушался к чужим эмоциям. Обиды не было, и я выдохнул с облегчением, возвращаясь к теме странного интереса Дамблдора к Избранному.       В целом понятно было, что подпихивание Поттера под «Аваду» Волдеморта значило, что Дамблдору необходимо было живое тело. Пусть и с душой хозяина, зато с головой без чужого крестража. Точнее, тело было необходимо с душой только поначалу, а там Дамблдор сначала подселил бы собственный крестраж, а потом и целиком подтянулся бы.       «Но почему именно в меня?! Точнее — в Гарри Поттера? Почему? Что в этом мальчишке было такого? Ни денег, ни имени. Ни ума, ни внешности. Я бы понял, если бы он хотел в тебя, Томми, вселиться».       На столь «щедрое» предложение мой «брат по разуму» ответил приливом отвращения и уколом в палец.       То, что Поттер стал крестражем Волдеморта, было стечением обстоятельств. Но выдумка про героическую победу маленького ангелочка над великим злом стала обдуманным ответным ходом со стороны Дамблдора. Он не выставил героями родителей Поттера.       «Понятно почему — это не принесло бы ему никакой пользы».       Он отвлёк внимание от необъяснимого феномена мальчика, пережившего убивающее заклинание.       «И это понятно почему. Зачем бы ему, чтобы ребёнка изучали? Есть ведь маги не глупее Дамблдора. Тот же Фламель, например. Рано или поздно — а скорее рано — кто-нибудь из умников разглядел бы то самое пятнышко на ауре и заинтересовался бы».       Также Дамблдор не приписал себе победу над очередным тёмным лордом, хотя запросто мог бы.       «В принципе тоже понятно».       Разрекламировав «победу» младенца над Волдемортом, Дамблдор просто создал своему следующему телу нужную репутацию. Прославил Гарри Поттера как ребёнка, обладающего необъяснимой силой, но применяющего ту исключительно во благо. Пока Избранный рос, имя того мелькало в газетах, чтобы общественность не забывала. При этом героя позволялось умеренно поливать дерьмом. Чтобы потом — совсем «потом», после окончательной победы над «злом», — стало возможным напомнить общественности о пролитом почём зря дерьме. И ткнуть носом в то, как же терпелив и скромен незлобивый этот юноша Гарри Поттер. Ведь пресловутая общественность жаждет видеть у власти как раз таких. Обязательно сильных, чтобы защищали эту крикливую общественность, но скромных и не мстительных, чтобы общественность могла критиковать правителя безбоязненно.       То есть Дамблдор хотел, живя в теле Поттера, снова выстроить политическую карьеру, но уже имея чистую «кредитную историю». Безо всяких там убийств сестёр за плечами, без любовей с тёмными лордами, без опустившихся братьев. Идеальная история идеального мальчика-сироты, который столько всего наделал хорошего, после того как чудом выжил. И страшно представить, каких высот он мог бы достичь. В прошлый раз Дамблдор взошёл на политический Олимп в возрасте шестидесяти трёх лет, а в этот планировал начать прямиком с семнадцати.       «И вот теперь переходим к непонятному. Почему же, бля, именно Гарри Поттер? Что такое было у этого малыша уже в год и три, что выделило изо всех остальных в глазах Дамблдора? Ради чего даже спустя почти пятнадцать лет он не отказался от своего плана стать именно Гарри Поттером?»       Недоумение у нас с половинкой злого мальчика было одним на двоих. Глубокое такое недоумение.       Чтобы не перегревать почём зря мозг, я отбросил этот вопрос и ещё разок порадовался, что Дамблдор не держит под плотным контролем своё будущее тело. С тех самых пор, как улеглась спровоцированная мной шумиха вокруг Волдемортовых крестражей, я ни разу не видел «мистера Юлиуса» поблизости от нашего дома. Вот Флетчер, тот регулярно появлялся у Фигг. Но не для того чтобы проследить за мной, а за своим червонным интересом. Иногда даже оставался ночевать. Это я знал точно, потому как видел собственными глазами. Ведь держал руку на пульсе и присматривал за имеющимися в моём распоряжении ниточками, ведущими к «Великому Светлому». Благо ниточек тех было раз, два и обчёлся. Причём буквально. Фигг, Уизли и… и всё. От Кричера я знал, что при нём Дамблдор в «Норе» ещё не разу не появлялся, и имя того в разговорах не звучало. А Фигг я проведывал лично и регулярно…       «Да, раз в полгода — это не еженедельно, но всё равно ведь «регулярно». Просто нечасто».       Так вот, я регулярно проверял, как держится на Фигг мой «Империус». На Дарсли ранее сделанные установки не пришлось подновлял ни разу, но я опасался, — «Кто знает? А вдруг?» — что внушённое мной шло в разрез с жизненными принципами соседки-кошатницы или с данным ей Дамблдором поручением. Вот и навещал. Регулярно. А заодно и новости выспрашивал. Полезных новостей не имелось от слова «совсем», но это как раз успокаивало.       И однажды ночью, привычно усыпив обитателей дома номер семь по улице Магнолий, я аппарировал в девичью спальню…       «Да, она не девственница — спасибо Флетчеру, — но ведь девы разные бывают. Фигг — дева старая».       Так вот, я аппарировал в девичью спальню и обнаружил, что в постели-то дева Фигг не одна. Тогда мне и предоставился шанс расспросить насчёт новостей ещё одного члена небезызвестного ордена. Тут улов был пожирнее, но только чуточку. От Флетчера я узнал, что Дамблдор поручил ему и до сих пор — а дело было пару лет назад — не отозвал поручение присматриваться к старинным украшениям, всплывающим у перекупщиков и торговцев краденым. Особенно к перстням, медальонам и диадемам. И к вещам принадлежавшим Основателям Хогвартса, буде таковые где-нибудь мелькнут. Тогда я в очередной раз убедился, что про крестражи Волдеморта Дамблдор знал если не всё, то очень многое. Вот, собственно, и все результаты моего присмотра.       Устав валяться без дела, я тихо-тихо, — «Да, могу когда надо. Зверь я или кто?» — чтобы не разбудить Венома, перебрался за письменный стол. Мне предстояло сочинить письмо Лорду-Блондинке.       Защита звания мастера была назначена на четырнадцатое декабря, пятницу. В моём распоряжении было почти три недели на обдумывание стратегии и пошив парадного костюма. Мистер Твилфитт и миссис Таттинг уже работали над заказом, а сценарий пьесы, главной задачей которой было шокировать приёмную комиссию и вольных слушателей, уже сложился в моём воображении. Главные роли отводились мне, Финеасу и аж целому министру магии. Но предварительно было необходимо попасть на аудиенцию к этому министру и подкупить взяткой его самого и страшную женщину в розовом. В том, что Долорес Амбридж будет стоять за правым плечом Фаджа, я не усомнился ни на минуту. А поскольку Фадж был ставленником политической формации чистокровных традиционалистов «Люциус Малфой сотоварищи», логично было именно к Люциусу и обратиться.

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      Спустя полчаса времени и несколько испорченных черновиков кое-что оформилось. Томми на середине пути был отправлен полежать на столе, поскольку слишком «громко» возмущался моему нежеланию плести словесные кружева.       Я зачитал письмо разбуженному Веному и внёс правки в те места, где когтистая лапа ткнула в кляксы в текст. Когда конечный вариант был одобрен высшей мохнатой инстанцией, я переписал на чистовик не слишком витиеватое послание. В письме, в небольшом количестве слов я откровенно продавался. Просил Люциуса организовать мне в кратчайшие возможные сроки встречу с «министром Фаджем» и гарантировал за это собственное долгожданное появление во плоти в любой день после четырнадцатого декабря. Я специально допустил описку, назвав Фаджа не кандидатом, а министром, хотя выборы были назначены только на грядущую среду. В мире магии, где предвидение не чудо, а обыденность, такая «ошибка» натолкнула бы Люциуса на размышления о моих способностях. Да, я вполне обдуманно стремился хотя бы в таких вот мелочах показаться ещё интереснее и загадочнее, чем уже прослыл.       «Или просто «интереснее и загадочнее»? Без «ещё»? Ну и подумаешь!»       Я не питал ложных надежд, что за эти годы Люциус не разузнал обо мне вообще ничего. Геральт Певерелл не однажды появлялся в Британском Министерстве магии, а Люциус Малфой чувствовал себя там как рыба в воде. Пусть не четыре года назад, но сейчас — точно. Так что наверняка он уже был в курсе по крайней мере моего возраста. И этот возраст, прямо сказать — разочаровал бы серьёзного человека. А уж если Люциус просмотрел чьи-нибудь воспоминания с участием моей тощей персоны, то и вовсе… Но пока учился, я старался нигде не светиться, кроме студенческих кабаков, а за это время из костлявого Кощея, которого видели министерские работники, превратился в шикарного молодого человека.       «Очень молодого. Даже чересчур. Но таки шикарного, замечу без ложной скромности. Но всё-таки очень молодого. Потому стоит добавить себе хотя бы загадочности, раз уж не получится пока — пока нет звания — добавить крутости. А кто бы отказался? Вот то-то же».

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      Свёрнутый трубочкой пергамент я положил в специальный контейнер, который был доверен Деймосу, как с самого детства более аккуратному и сдержанному. Потом погладил сонно нахохлившихся на своей полке воронов.       — С утра пораньше доставите письмо Люциусу Малфою, — дал я наказ. — А позавтракаете потом! — погрозил пальцем парочке, старательно делающей вид, что суть претензий не ясна. — А то знаю я вас, опять в кровище уляпаетесь нарочно. Тоже мне, вестники Апокалипсиса.       Мои птички, наверное благодаря нашей связи и вложенной мной в них магии, выросли не просто умными, а поразительно умными. У этих мерзавцев даже завелось чувство юмора, весьма специфическое притом. Прекрасно осознавая, какое впечатление производят своей инфернальной внешностью на неподготовленных людей — ну и на не́ людей тоже, — они полюбили усугублять. И развлекались именно так, как я сказал. Ловили по дороге какую-нибудь несчастную мышку-птичку и заявлялись к получателю письма с окровавленными когтями и клювами. Не то чтобы им часто предоставлялся шанс пошутить, переписку я вёл примерно… ни с кем. Но было бы желание, а уж повод всегда найдётся. Я узнал об этом «милом» развлечении не после первого раза и даже не после второго. «Заложил» пакостников Финеас, подробно расписав, в каком виде они являются передавать ему очередные заряженные мной накопители.       — Никакой самодеятельности. Понятно излагаю? — строго поинтересовался я у своих шутников.       Оба закивали и покорно склонили шеи, демонстрируя покладистость.       — Вот даже поверил бы, если бы не чувствовал вас, — усмехнулся я, почёсывая мягчайшие пуховые бородки.       По связи до меня доносилось довольство и лукавство, словно они придумали что-то новое, и идею не терпелось реализовать.       Я закатил глаза: «Вот же ж… На мою голову», стало понятно, что без пояснений не обойтись.       — Послушайте… Это письмо для меня очень важно́. А вы — это первое впечатление обо мне. И это впечатление должно быть… Ну… Таким… — Я покрутил кистью, подбирая слова, но не смог и просто передал по связи вид со стороны на двух важных воронов и свою за них гордость.       Сам я мог сколько угодно потешаться над «Люци», шмоточником и самым ярым ценителем собственной красоты, но не мог отрицать, что на данный момент Люциус Малфой был одной из самых — если не самой — весомых политических фигур Магической Британии.       Не знаю, поняли меня двое из яйца или нет, но лукавство исчезло, а самодовольство затмило даже радость от хозяйской ласки. Оба приосанились, вытянулись и так распушились, что солидно увеличились в размерах.       — Вот! Вот это правильный подход, — одобрил я, пальцем «пунькнув» каждому по горделиво задранному стальному клюву. — Лорд Малфой обожает всё уникальное. Вы у меня, конечно же, и так уникальнее некуда, но если впечатлите его ещё и своим уникальным интеллектом… Поверьте, этот человек сможет оценить вас по достоинству. Гарантирую. И это… Павлинов не жрать! Поняли?       Я не был уверен, что белые павлины в садах Малфой-мэнора — это не лютый фанон, но предупредить был обязан.       Мои птички снова закивали, соглашаясь, что чужих павлинов жрать — это совсем не дело.       За такое послушание я не поленился навестить холодильник и принести братве по куриной грудке на клюв.

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      А там и Кричер подоспел с отчётом. Он, кстати, уже не раз заставал меня под чарами маскирующего артефакта, но демонстрировал поразительное равнодушие к облику временного хозяина. То ли разделял принцип гоблинов о невмешательстве в дела магов, то ли видел куда глубже, чем люди. Так или иначе, в моей личности не усомнился. А может, и не к такому привык за десятилетия, проведённые в доме Блэков.       «Ну да. Нравится оборотню мальчишкой притворяться и в магловском доме жить, ну так и пусть. Делов-то!»

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      Проснувшись утром в понедельник, Фобоса и Деймоса я уже не застал и сам тоже погрузился в активную деятельность. Проект по запуску первого магического мобильника требовал внимания своего «родителя».       Местом расположения центрального камня я заранее выбрал остров Мэн. Островок этот располагался на приблизительно равном расстоянии от Англии, Ирландии, Шотландии и Уэльса. На местном наречии столица, город Дуглас, называлась «Долиш». Естественно, я не смог пройти мимо такой пасхалки. Шесть маленьких частей решил разместить в самых окраинных точках островов Британского архипелага. Одну на острове Ирландия, в местечке с тоже говорящим названием — Диггл. По одной на Шетланде и на Гебридах. Две части остались бы на самом большом из островов — на Великобритании: одна в Норидже, Англия; другая в Абердине, Шотландия. И последний маленький камушек спрятался бы на острове Гернси, в Нормандии.       Поиск укромных местечек, размещение камней и наложение всякого рода защитных чар потребовали четырёх дней напряжённой работы.       В процессе я вёл переписку с Лордом-Блондинкой.       В первом же письме, ещё в понедельник принесённом воронами, между восторженными восхвалениями, посвящёнными моим птичкам, затесалось и обещание в ближайшее же время организовать просимую встречу.

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      А поздним вечером среды, очевидно сразу после подведения итогов голосования, важный чёрно-белый филин приземлился на подоконник постоянно открытого окна моей комнаты.       «Палевно», — подумал я.       Укоризненный взгляд Венома подтвердил вывод.       Филин, сверкавший золотым кольцом с гербом Малфоев на свободной от контейнера для писем лапе, заметно растерял гонор, обозрев мой зверинец из трёх чёрных особей. Скромно протянул лапу, позволив открыть контейнер и приманить уменьшенное письмо, и стал угощаться выданной мной курятиной, дожидаясь ответ.       Фобос и Деймос сверлили чужака кровожадными взглядами, что нет-нет да и соскальзывали с оранжевых филиничьях глаз на полированное золото гербового колечка. По нашей связи до меня долетали отголоски алчности.       «Я, блядь, такой эмпат с вами всеми стал, что скоро психоаналитиком работать смогу», — выругался я на очередные чужие чувства в собственном разуме.       Томми тут же притворился, что его нет.       В полуофициальном письме меня извещали, что мистер Геральт Кай Певерелл внесён в график встреч нового министра магии аж на восемь часов вечера пятницы.       — Горит, прям, на работе-то новый министр, как погляжу, — сыронизировал я, показывая Веному время аудиенции.       Он покосился на меня неодобрительно.       Конечно, стоило не шутить, а сказать Люциусу большое спасибо за такую оперативность. И стоило приложить побольше усилий к тому, чтобы Фадж не пожалел, что вместо отдыха после напряжённой недели вынужден тратить пятничный вечер на посетителя, впихнутого в график явно в последний момент.       Отдельно сообщалось, что меня ожидают в качестве почётного гостя на приём в Малфой-мэноре, который состоится в субботу двадцать девятого декабря. В программе приёма перечислены были фуршет, ужин и бал.       — А почему и фуршет, и ужин? — растерянно спросил я у Венома. — Я не жалуюсь, просто не слишком ли… жирно?       Он так расшипелся в ответ, что я сразу понял: «Хьюстон, у нас проблемы. Очередные, бля».       — Тише, проф, тише. Я чего-то не знаю?       Он кивнул аж несколько раз, из чего я заключил, что проблемы серьёзные.       — Ладно, будем разбираться по порядку, — постановил я и сел писать ответ. На приглашение ответил конечно согласием. В качестве же материального выражения своей благодарности за устроенную встречу с министром чуть позднее планировал отправить посылку.       Проводив филина Малфоев и пообещав своим сорокам-воро́нам по блестяшке в ближайшее же время, спросил у Венома:       — Ну и? Как общаться будем? Что-то мне подсказывает, что ще́почки нам тут не помогут.       Он, видимо, тоже хорошо помнил давнишний змеепад, потому позволил себе фыркнуть насмешливо. Вспрыгнув на стол, уставился мне в глаза.       Я вздохнул и принялся за уже ставшую привычной за эти годы игру в «да»/«нет»/«ну почему ты такой тупой, хоть уже и не Поттер?!» Спросил:       — Я ляпнул глупость, когда удивился и ужину, и фуршету в программе одного вечера?       Веном кивнул глубоко, словно намекая на бездонную пропасть моей необразованности.       — Угу, — я почесал шею и задумался: — «Ох уж этот мне высший свет. Кто б помог разобраться? У самого Люциуса не спросишь — позорно. У кого же? Собссна гря…»       Вариантов, кроме Финеаса, не было.       Так что с утра пернатая парочка отправилась с записочкой в Гринготтс, я же продолжил установку камней.

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      Утром пятницы попрощался с Петунией, предупредив, что могу не появиться на ужине. Уже не врал, что провожу время в библиотеке, ведь за столько часов, сколько за эти годы Гарри Поттер отсутствовал дома, можно было вдоль и поперёк перечитать любую библиотеку. Так что я давным-давно внушил тётке, что, если ухожу, волноваться не нужно: занимаюсь исключительно делом, и всё будет хорошо. Вернон ко мне и так не лез, доверяя как взрослому. Дадли жизнью кузена интересовался редко, да и обмануть того было попроще. Тем более зачастую и сам Дадли, и Вернон отсутствовали дома наравне со мной.       Время до обеда было потрачено на запуск кай-фонной сети. Первый же пробный оказался удачным, что не могло не радовать. Находясь на противоположных концах острова Британия, мы с Финеасом поболтали «по мобилке» и отправились праздновать успех. Отобедали гоблинскими деликатесами в непустой в этот раз комнате отдыха.

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      Потом Финеас, добрая душа, пустил меня за свой стол.       Разместившись с удобством, как та лисичка из сказки — в заячьей избушке, я обложился приобретёнными здесь же, в банке, слиточками золота разных цветов. И с помощью волшебной палочки принялся наносить украшательства на приготовленные в качестве взятки кай-фоны.       Потребность в мастерской становилась всё очевиднее; вид Финеаса, в собственном кабинете переместившегося на место посетителя, давил на совесть. Я успокоил противный атавизм обещанием в самое ближайшее время разобраться с копиями завещаний, переданными мистером Риджестоном. Сейчас для этого не было ни минутки свободной.       «А вот как только разгребу… — помечтал я ровно секунду и вспомнил: — А там начнутся продажи кай-фонов, и точно случится какой-нибудь аврал. А после — моя защита. И ещё — семестровые тесты в Хай-Камеронс. И бал. С фуршетом и ужином. Придётся вспомнить: сколько зубчиков у рыбных вилок и для чего нужна ложка с дыркой».       По совету Финеаса я уже приобрёл книгу про тонкости великосветского образа жизни и теперь знал: фуршет — для всех, ужин — для избранных. Все приглашённые будут перемещаться по залу с бокалами и закусками в руках, общаться, собирать сплетни и строить козни. Но только к особым гостям в определённое время подойдут слуги и проводят в столовую для участия в ужине. Это честь — сидеть за столом с хозяевами. И этой чести я, толком никому не известный, но в общем-то всем интересный Певерелл, был вот так слёту удостоен. Конечно не из-за фамилии. И даже не из-за фурора, произведённого «Молнией». А как спаситель наследника.       Я не собирался притворно стонать и кривляться, как делают миллионы попаданцев в фанфиках: «Ах зачем мне эта светская жизнь? Ах зачем мне эта политика? Ненавижу и то, и другое. Ввязываться не собираюсь. Я от этой суеты устал ещё три жизни назад. И вообще, я выше этого».       Выше я точно не был, — «Политики, в смысле. А так-то — да, ещё как», — смысл и полезность светской жизни осознавал. Имел больше двух извилин в мозгу, потому запомнить незнакомый ранее бальный этикет смог в кратчайшие сроки. Оставалось повторить расширенный вариант застольного.       «Или «столового»? Уточню».       Нельзя было сказать, что в политику я прям рвался, но понимал, что тут как с кухней: хочешь вкусно жрать — возьми да приготовь. «Готовить» я не собирался. На это скупо отпущенной мне природой склонности к интригам точно не хватило бы. Но вот подобраться поближе к коллективу шеф-поваров считал не лишним. Геральту Певереллу просто нельзя было оставаться безвестным артефактором, одним из многих, а необходимо было обрести репутацию и завоевать расположение сильных мира сего. Хотя бы потому, что главный противник, который питает к моей персоне необъяснимый интерес, с удобством расположился на самой верхушечке. Так что балы, рауты и прочие походы в курилку с лордами на некоторое время обязаны были закрепиться в расписании. Помощь лордам в избавлении от Метки, как и пара громких артефактных проектов, сильно помогут мне стать желанным гостем в домах древнейших и благороднейших. А уж там, глядишь, смазливую мордашку «того самого Певерелла» начнут узнавать не только в бюджетных барах Дублина, Лимерика, Дандолка и Килкенни, а и в среде священных двадцати восьми.       В плане же этикета трудностей я не видел вообще. Ведь что первая жизнь, что вторая проведены были отнюдь не в «Норе».       «Ну только если чуть-чуть».       Даже Петуния, накрывая стол к субботнему и воскресному обедам, выкладывала у каждой тарелки не по единственной паре вилка-ножик. А уж жить в Москве, посещать столичные рестораны и не узнать: куда класть салфетку; куда ставить сумочку; куда откладывать приборы, когда с блюдом закончил, — это и вовсе умудриться надо. Так что ни бал, ни ужин меня не пугали и не напрягали, напрягало отсутствие мастерской.       «Ай ладно. После нового года точно найдётся свободное время, и тогда уж… — я очень надеялся, что в заветной тоненькой стопочке всё же затесалось завещание на участочек. Ведь собственная жилплощадь нужна была не только из-за мастерской. — Не к Дарсли же Северуса приглашать? — что появится возможность пригласить, я надеялся ещё сильнее: — Ну почему нет? Будет же он у Люциуса на балу. Ведь будет? Будет? Да точно будет. Вот и познакомимся. А там… Он привлекателен, я — чертовски привлекателен. Чего зря время терять?»       Пока голова думала, руки делали. Дизайн аппаратов я сразу же представил будто воочию, как только меня посетила идея взятки. Рисовать умел отлично, потому на воплощение задуманного много времени не потребовалось. Со своим аппаратом я поступил просто: в центре задней поверхности полностью чёрного — включая металлическую рамку — матового параллелепипеда изобразил геометрическую стилизацию знака Даров Смерти, залил жёлтым золотом и отполировал. Размерами знак также дублировал «семейный кулончик» — стороны треугольника имели два дюйма длины. Получилось…       «Ммм… Ну не верх элегантности, ну так и я не королева Елизавета, которая икона британского сдержанного стиля, — кай-фон привлекал взгляд, но я подумал: — Пусть будет. Реклама не помешает. Да и неплохо смотрится-то. Этак… ммм… по-мужски, что ли? Лаконично».       Финеас, слегка стесняясь, попросил на свой стандартный девайс — глянцевый чёрный с золотыми торцами — нанести золотым контуром герб его семьи.       Естественно, я не отказал и тут же, не сходя с места, придумал брать заказы у будущих клиентов на оригинальные дополнения к достаточно скучному строгому дизайну аппаратов. Цену попросил назначить умеренную.       Финеас в ответ предложил принимать заказы на изготовление аппаратов отличных от чёрного глянца цветов.       Я уже думал сделать эту услугу общедоступной, но за такой спецзаказ цена должна была «кусаться». Не потому, что сложно было сделать корпус другого цвета, а исключительно для того, чтобы заплатившие деньги люди чувствовали себя особенными. А Малфои и Фадж смогли бы по достоинству оценить мой подгон.       В общем, кай-фоны четы Малфой — белоснежные, лаково блестящие, в серебристых рамках — украсил выполненный белым золотом герб их рода. А на аппарате предназначенном Драко герб был маленькой меткой в верхнем правом углу, остальное место занял дракон. Самое то, чтобы почувствовать себя особенными.       «Не то чтобы какой-нибудь Малфой хоть когда-нибудь чувствовал себя иначе».       Полностью матово-золотой кай-фон Фаджа украшать было бы излишне, аппаратик и так являл собой воплощённую мечту всех оптом обитателей Гарлема. Ну а розовый с матово-золотыми боковинками, для стражницы министра, я, опираясь на свои знания, в данный момент украшал гравировкой милой котячьей мордочки, которую собирался залить золотом и заматировать. Возможно, стоило бы на аппарат Фаджа нанести крошечное розовое сердечко где-нибудь в уголке, но…       «Я же взрослый человек. Почти мастер артефакторики. Носитель древней фамилии. Как можно? Никак! А жаль».       Томми тоже сожалел. Обо всём сразу, он Фаджа заранее не уважал.       «Не завидуй. Вот станешь настоящим мальчиком…»       На этой и правда поднадоевшей шутке я заработал электрический разряд.       «Ай! Ну ты чего? Я же правду говорю. Вот стааа… В смысле вырастешь когда, сделаем министром тебя», — пообещал я ему, в общем-то и не шутя.       Почему я не захотел подарить такой же, как у меня, матово-чёрный аппаратик Северусу? Потому что мы были не в тех отношениях, чтобы дарить друг другу подарки.       «Надеюсь, только пока. Да и гордыня у моего зельевара прокачана до запредельного левела. Хер он от меня примет, а не подарок, — насупившись, думал я. — Впрочем, вот тут точно возмущаться не стану. Ух я тогда ему!..»       С привычных шуток рейтинга «восемнадцать плюс» мысли тут же скатились до сценок «строго старше двадцати одного». Я мечтательно улыбнулся, в подробностях представляя, как именно Северус принимал бы всё то, что я так стремился ему показать, дать, отдать, а также ввести, вставить и засунуть.       В реальность меня вернул очередной укус крестража, но совсем лёгкий, чтобы рука не дрогнула. Потому что мечты о Северусе, покорно принимавшем мой член на всю длину, несильно мешали одновременно трудиться над мордочкой котёнка на мобильнике Амбридж. Я уже привык к многозадачности, ведь страстные грёзы о роскошном зельеваре преследовали меня примерно половину времени, которое я проводил не во сне.       «Хотя и во сне тоже. Преследывают. Хвала магии за чистящие чары для белья, а то тётечка моя была бы сильно озадачена. Боюсь, тогда пришлось бы врать про энурез как причину частых стирок простыней».       В общем, как я и сказал, мечты о Северусе мне совершенно не мешали, — «Ну пока член в ремень не начинал упираться, а потом-то да, маленько мешало», — наоборот, помогали скрашивать время за скучными, но необходимыми занятиями. Например… Да за всякими, главное было в бассейне чересчур не увлечься.       Но видимо, сейчас я как раз таки увлёкся. И понял это только полностью закончив гравировку. Я посмотрел на результат трудов так и этак, но к однозначному выводу не пришёл.       «Может, просто кажется? — потому обратился к Томми: — Слушай, мне кажется, или этот котёнок действительно как-то слишком уж сладострастно облизывается?»       Он ответил недоумением и растерянностью, а я припомнил, что необходимый для вынесения вердикта опыт у обитателя перстня отсутствует.       Призванный в судьи Финеас сказал, чтобы я не забивал себе голову, и что будущей владелице «может даже понравиться».       — Значит, всё-таки не кажется, — заключил я, созерцая не по возрасту похотливое животное. — «Это я не про себя».       Впрочем, могло ведь и правда понравиться. Если Амбридж окажется даже более испорченной, чем мы с Финеасом. Существовал конечно вариант, что она окажется менее испорченной и не заметит ничего такого. Так или иначе, подарок всё равно был бы хорош, что значило: забивать голову действительно не стоит.       Разложив по коробкам презенты, я оглядел неиспользованные кусочки золота и решил сделать колечки для Фобоса и Деймоса: «Пообещал ведь. А то и правда не дело: у всех есть, а мои который год «бесприданницами» бегают. Летают, в смысле».

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      «Хорошо, что у Певереллов такой простой герб, — думал я десять минут спустя, приплавляя выпуклый жёлто-золотой знак Даров к широкому ободку из белого золота. — Или это не герб? Да и пофиг! Зато узнаваемо».       Финеас заворожённо наблюдал за процессом.       Смотреть действительно было интересно. Золото плавилось на весу, и все манипуляции производились исключительно магически. Изделие не нуждалось в полировке, получалось сразу красивым и блестящим, без нагара и копоти. Насколько я понимал, силовая ковка в далёкой-далёкой галактике Небесной Реки примерно так и выглядела. И нет, это не я привнёс сюда метод из другой вселенной. Меня и прочих будущих артефакторов научили этому в Академии, в рамках курса ювелирного искусства. Процесс был достаточно трудоёмким, требовал наличия живого воображения, способности к высокой концентрации и немалого запаса сил. Зато и результат — при должной квалификации мастера — поражал. Я был ничего таким мастером, квалифицированным.       Ещё через десять минут оба кольца были готовы. Хотя, пожалуй, лучше было бы назвать это браслетами. Выглядело мощно, но мне нравилось. Во-первых, вороны были крупнее филина Малфоев в полтора раза как минимум. А во-вторых, захотелось побаловать питомцев, о врождённой любви которых к блестящему глупый хозяин просто позабыл.       Финеас и Томми одобрили.       Золота всё равно осталось предостаточно, времени тоже хватало, так что я решил изготовить утешительный приз для Марджори Дарсли, которой в следующем году предстояло потерять разом всех родственников. Сделал пуссеты в виде так любимых ею бульдогов. Опередил моду лет на двадцать, а то и больше, изготовив парные украшения не полностью идентичными. Один бульдожек цеплялся за мочку пастью, другой — передней лапой. Зная степень обожания Марджори этих псин, я был уверен: идея ей точно понравится и носить серьги она будет.       Пока укладывал бульдогов в наколдованную коробочку, что-то скреблось в памяти, но вспоминаться не желало. А вот когда взгляд упал на знак, нанесённый на мой кай-фон, вспомнилось, окатив стыдом: «Мммать! Я же так и не вернул Петунии золото, из которого кулончик себе сварганил. Стыдобааа! Четвёртый год ношу, а тётка бедная без компенсации. Свинство, однако».       Я задумался, чем бы порадовать женщину, недавно снова ставшую матерью, любящую готовить и возиться в саду…       «Цветы! Однозначно. Петунии. И… и лилии? Почему нет?»       В воображении мгновенно сложился образ нежного, но довольно заметного гарнитура из серёг, кулона и кольца. Лилии из белого золота, петунии из так называемого красного, оттенок которого приобретается за счёт добавления меди.       Я приступил к работе. Воздух вокруг сияющих комочков дрожал от жара. Двуцветные струйки послушно сплетались. Серебристая превращалась в прямые стебли, узкие листья и крупные чашечки лилий. А розовая — в округлые листочки и более мелкие цветки петунии, обвивавшей лилии словно лиана. Металл тёк густым мёдом и послушно застывал в нужной форме.       Можно было отложить это на другой день, но когда я следовал голосу разума? Так что подарок-компенсация для Петунии в память о сестре Лили был готов через каких-то полчаса. Кольцо представляло собой широкий плоский венок. Серьги — растущие словно ниоткуда цветы. Кулон начинался так же, затем разделялся надвое и переходил в тонкую цепочку. В первой жизни я очень любил(а) растительные и анималистические мотивы в ювелирных украшениях, так что даже позавидовал немного.       — У Вас, определённо, талант, мистер Певерелл, — похвалил мою работу Финеас.       Томми искренне согласился.       Я смущаться не стал, поблагодарил обоих за добрые слова, запаковал и этот подарок и поспешил попрощаться с кем мог. С кем не мог — да в общем-то и не хотел, — с тем вместе перенёсся со ступеней банковского крыльца в свою комнату.

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      Потом я бегом добежал до бассейна, потому что время уже поджимало.       Вернулся.       Оперативно поужинал-таки с семьёй и поднялся к себе «делать уроки».       В комнате взял специально сделанную на досуге простенькую белую деревянную шкатулочку с расширенным пространством. Уложил туда три белых кай-фона, снабжённых подробными инструкциями, и заранее написанное письмо, объясняющее суть проекта. Обвязав шкатулку серебристой ленточкой, подошёл к полке со своими почтальонами, уже нетерпеливо тянувшими шеи.       — Так, драгоценные мои. Летим к лорду Малфою и отдаём подарок, — показал я им шкатулку и вручил ту Деймосу.       Он аккуратно прихватил клювом петельку из зачарованной на прочность ленточки и, слегка оттолкнувшись, спрыгнул с полки на подоконник, подрулив хвостом. Для этакой мелочи не было нужды раскрывать огромные чёрные опахала, длиной больше роста Гарри Поттера.       — Фобос, — привычно восстановив полку, где остались борозды от когтей, обратился я ко второму, — на тебе охрана. Сам видишь, у Деймоса рот… пасть… клюв занят.       Более деятельный и боевитый брат закивал, топчась на месте и поглядывая на подоконник, где терпеливо ждал более спокойный и благоразумный близнец.       — Головами отвечаете за то, чтобы доставить подарок неповреждённым. Не отвлекаетесь, не охотитесь, не балуетесь. Летите прямо и коробочку не трясёте. Оплошаете… — я задумался над карой, — тогда я вам больше ничего не доверю, — пригрозив на словах, по связи послал братве грусть и разочарование.       Оба ворона встрепенулись, заискивающе заглядывая мне в глаза. По связи пришла в ответ уверенность в своих силах.       — Ну-ну. Глядите! Сделаете всё хорошо, получите по колечку, — пообещал я, сопроводив посыл картинкой воронов с буквально только что изготовленными кольцами на лапах.       Красные глазки блеснули любому волдеморту на зависть. Чужие восторг, жадность и гордость затопили сознание. Пришлось даже встряхнуть головой и прекратить общение. К счастью, этот канал связи я мог регулировать, в отличие от присутствия Томми, которое было всеобъемлющим.        Выпроводив парочку почтальонов-клептоманов, я оделся попроще — всё равно снимать и куда-нибудь складывать придётся — и аппарировал на Косую аллею. Меня ждали в «Твилфитт и Таттинг».

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      Я счёл нужным появиться на приёме у министра в новом костюме, который ранее планировал обновить на защиту мастерства.       «Ничё, схожу два раза в одном и том же. Чай, не девочка» — так думал я, пересекая запруженную народом, заснеженную Косую аллею.       Накрывший пушистыми шапками крыши и деревья, хрустевший под ногами снежок явно был наколдованным, поскольку пар изо рта хоть и вырывался при каждом выдохе, но температура была не ниже сорока градусов. С крыш, козырьков и подоконников свисали сверкающие в огнях многочисленных гирлянд сосульки. В витринах, чьи стёкла обрамили завитки морозных узоров, прибавилось тематических украшений. У входа почти в каждую лавочку виднелась многоярусная круглая подставка с украшенными глазурью имбирными пряниками. То тут, то там, прямо на засыпанной нетающим снегом брусчатке, уютно потрескивали маленькие костерки, над которыми булькали котелки с духмяным глинтвейном и травяным чаем. Рядом бодро подпрыгивали разнаряженные в шубки и шапочки домовики с поварёшками в ручках, завлекая покупателей писклявыми голосками. В воздухе пахло горящими дровами, витали соблазнительные ароматы карамели и корицы. Маги всех возрастов с удовольствием покупали пряники и стаканчики с горячительными горячими напитками.       — Не то чтобы действительно хоть кому-нибудь требовалось согреться… Но как говорится — нет повода не выпить, — буркнул я под нос и поймал себя на некрасивом чувстве: — Это ж я… Томми! У тебя зависть заразная.       Чужая насмешка с оттенком удовлетворения — «От свершившейся мелкой мести, не иначе», — наполнила сознание.       Я подумал-подумал, да и купил три стаканчика глинтвейна, наколдовав крышечки и удобную подставку. В конце концов, стоило немного расслабиться перед не самой простой встречей. Всё ж таки с руководителем страны увижусь, пусть даже и почти фиктивным. И пить в одиночестве я не собирался.

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      Зеркальные двери ателье, за исключением чёрного логотипа «Т & Т» покрытые затейливым колючим кружевом, распахнулись мне навстречу. Лицо обдало тёплым воздухом, наполненным запахами хвои, апельсина, гвоздики. Тонкоголосые колокольчики над головой вызвонили какую-то незамысловатую весёленькую мелодию. Мимо, шелестя крылышками и что-то вереща, пронеслась и скрылась за одним из диванов стайка крохотных пикси, то ли зачарованных ради праздника, то ли действительно от природы имевших золотистый цвет.       «Да ну нах! — скупо поразился я. — Ты это видел? — спросил у Томми, словно он мог не увидеть то, что увидел я. — Скажи же — крашеные?» — Последний вопрос прозвучал примерно так, как подавляющее большинство женщин спрашивает мнение подруги при виде натуральной яркой блондинки — с затаённой надеждой.       От Томми потянуло неуверенностью, а меня, всё ещё стоявшего на пороге, кто-то — «Известно кто», — потянул за полу пальто.       — Вежливый сэр будет проходить? Хозяева уже ждут вежливого сэра в примерочной, — сообщил мне тоненький голосок.       Опустив взгляд, я увидел конечно же домовушку-куколку. Сегодня она была вся в белом, а рукава блузки, длинную юбку и чепчик украшали золотые стилизованные узоры инея, больше похожие на изысканные пейсли. Скромные бусики из прозрачных камушков бордового цвета — один в один гранатовые зёрнышки — обвивали худенькую шейку.       Мои губы совершенно неконтролируемо разъехались в умилённой улыбке.       «Надеюсь, я тут от восторга никаких звуков не издал? — вполне серьёзно поинтересовался у Томми, любуясь этакой лапочкой. — Не могу сдерживаться, у меня перед ней какая-то слабость. Ну чисто игрушечная же!»       Судя по обилию нарядов у домовушки, миссис Таттинг питала к ней такую же слабость. Или же не наигралась в детстве в куклы.       Томми ответил незлой насмешкой, а я наконец поприветствовал домовушку:       — Здравствуй, куколка. «Сэр будет проходить», обязательно будет.       — Вежливый сэр может отдать Долли глинтвейн. Долли сама подаст напитки и закуски вежливому сэру и хозяину с хозяйкой. — И она потянула ручки вверх.       «Угадал с именем, однако. Ничего удивительного. Её просто невозможно называть иначе», — веселился я, изгибаясь в три погибели и вручая Куколке-Долли подставку со стаканчиками.       Стайка золотистых пикси выпорхнула из-за дивана и закружилась вокруг люстры-юбки, весело пища.       «Не, ну точно крашеные же! Или?..»

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      Вполне естественно, что первым вопросом, который я задал мистеру Твилфитту и миссис Таттинг, оказавшись в зеркальной примерочной, — конечно же только после того как поздоровался, — был таковой про окраску пикси.       Возможно, кому-то было бы интересно узнать: который я сегодня по счёту клиент, пришедший в ателье с глинтвейном. Но не мне. Я просто снова умилился. На этот раз — заметно румяным щёчкам и задорно блестевшим глазкам двух пухленьких немолодых модельеров, сегодня тоже одетых иначе, чем обычно. И мистер Твилфитт, и миссис Таттинг в преддверии праздников нарядились в одинаковые костюмы. С той только разницей, конечно же, что на нём были брюки, а на ней — юбка в пол. Но и то, и другое было чёрным, а пиджаки — как наряд Куколки-Долли — белыми с золотыми «морозными узорами». Золотистые рубашка и блузка дополняли образы. Бабочка мистера Твилфитта и украшения миссис Таттинг привлекали взгляд глубоким винным цветом. Абсолютно седые и уютно-округлые, они казались сказочными персонажами, этакими эталонными бабулей и дедулей из дворца сказочной принцессы. И когда мистер Твилфитт воспитанно икнул в кулачок, я не менее воспитанно сделал вид, что ничего не заметил.       «Пятница. Седьмой час вечера. Имеют право».       Куколка принесла глинтвейн, перелитый в высокие золотые кубки, нарезанный кружочками апельсин и горький шоколад, наполнившие примерочную запахами нового года и ожиданием чудес.       Мы отпили по паре глотков, закусили, поболтали. Пикси оказались хитом нынешнего зимнего сезона. Декоративными, специально выведенными для создания атмосферы праздника. От прототипа — диких корнуэльских — отличались не только золотистым цветом кожи, но и куда более мирным нравом. А главное — вегетарианством. Торговал этой прелестью — «Угадай, кто?» — небезызвестный контрабандист владелец зоомагазина Уилл Такер.       Спросив, кто дал Долли столь подходящее имя, я узнал, что та была подарена миссис Таттинг на свадьбу её бабушкой, и имя у Куколки на момент дарения уже имелось.       Через несколько минут вежливой болтовни я попал в цепкие лапки партнёров в бизнесе и в жизни. Насколько помнил, мистер Твилфитт в нашу первую встречу именно так представил миссис Таттинг.

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      Спустя четверть часа я, облачённый в новый шерстяной тёмно-серый с искрой костюм и изумрудного цвета рубашку, потерялся в собственных многочисленных копиях, отражавшихся в зеркальных стенах в профиль, анфас и со спины.       Миссис Таттинг, стоя на своей лесенке, почти невесомо гладила затянутыми в белые нитяные перчатки ладонями мои плечи и грудь. Гладила не просто так, желая погладить кого-нибудь молодого и спортивного, — «Хотя… Ей бы я позволил. По-дружески. Скорее даже по-матерински», — а выпуская потоки магии через ладони.       — Наряд не летний, шёлк на подкладке плотный. Костюмная ткань тоже плотная, викунья с кашемиром. Натуральные ткани, Геральт, всегда обсаживаются по фигуре. И не лишним будет помочь им принять форму. Тогда пиджак сядет идеально. А перчатки — чтобы не оставлять следов и не приминать ворс, — поучительно рассказывала миссис Таттинг, заметившая моё недоумение. — Повернись спиной. Молодец, так и стой. Не шевелись.       Так я и стоял. В желудке плескался стаканчик глинтвейна, распространяя по телу расслабление. Тому же са́мому способствовали чужие лёгкие ладошки, что теперь скользили от позвоночника к лопаткам и плечам. Мог бы спать стоя, точно вздремнул бы. Тем более Томми молчал о чём-то своём, не мешая и не отвлекая.       Пока я притворялся манекеном, мистер Твилфитт чуть в стороне сосредоточенно наколдовывал варианты фрачного наряда для такого, как он сам же и обозвал, фактурного меня. Он заявил, что столь видному юноше на бал к Малфоям идти необходимо именно во фраке и ни в чём ином.       «Видный юноша» не спорил, миновав все стадии принятия и прочно зависнув в смирении. Уже прочитал в той самой этикетной книжечке, что не только фрак надеть придётся, а и остальное, что в иной обстановке считается неуместным: брюки с лампасами, лакированные ботинки, белый жилет, перчатки, и — «Мать её ети», — белую бабочку. Нет, я ничего не имел против бабочки лично, — «После лакированных штиблет уже всё равно», — просто… Когда-то давно я очень уважал(а) мужчин, которые умели и практиковали завязывание галстуков всякими сложными узлами. Двойным Виндзором, например. Знать бы тогда, что самой придётся извращаться…       «Хоть погуглил бы заранее. Ей-богу, с кожаным ошейником, полученным от Северуса, фрак тоже неплохо смотреться будет. А управиться получится куда легче».       Словно прочитав по моей насупленной физиономии эти траурные мысли, миссис Таттинг заверила, что для завязывания бабочки уже давно придуманы специальные чары, чем сильно утешила. Утешила ровно до тех пор, пока, спрыгнув с лесенки, не принялась гладить по пояснице, без стеснения спускаясь через прогиб на ягодицы и ниже.       Я растерялся. Но поскольку мистер Твилфитт на этакое безобразие не реагировал, тоже решил не надумывать лишнего и потерпеть.       А он разглядывал оттенок атласных лацканов на фраке и лампасов на брюках, бормоча под нос:       — Ммм… Нет, определённо не бордо. Пурпур? Глубокий пурпур. Пробуем? Пробуем. Иии…       Последовала серия взмахов руками и очередное бормотание. «Глубокий пурпур» мистеру Твилфитту тоже не понравился и был последовательно заменён на «горький шоколад», «грозовое небо», «глубины океана», что-то там ещё и «хвойную зелень». На «зелени» он и остановился.       «Спросил бы меня, я б сразу сказал: «Не тратьте время понапрасну, мистер Твилфитт, берите сразу… ммм… Как там? Еловые иголки? Сосновые колючки? Зелёный, короче. Вы ж с самого первого заказа всё под цвет моих глаз шьёте». Может, оно и правильно, так делать, но хочется разнообразия. Может, синенький попросить?»       На самом деле все перечисленные цвета были настолько тёмными, что оттенок угадывался только под ярким светом люстры. На мой взгляд, смело можно было выбрать просто чёрный.       «Но кто я такой, чтобы советовать кутюрье? Всего лишь говорящий манекен».       Томми не был со мной согласен в вопросе цветов.       «Мы, что ли, в разных спектрах с тобой видим? Они же все одинаковые. Да одинаковые, говорю тебе! Ну… почти».       Когда я совсем уже было дозрел действительно попросить сделать лацканы и лампасы синими — чисто из вредности, — миссис Таттинг сочла, что достаточно нагладила мою задницу. И сразу заставила пройтись, повернуться, наклониться, присесть, снова повернуться. Спросила:       — Ну как тебе?       Я в очередной раз повернулся и, глядя через плечо, попытался рассмотреть, ради чего терпел все эти странные двусмысленные прикосновения.       «Не то чтобы мне было неприятно, но…»       И завис, любуясь.       — Это правда я? — брякнул, не успев прикусить дурной язык. Если спереди видеть себя привык, то вид сзади поразил.       — Ну конечно, — с ласковой насмешкой протянула миссис Таттинг.       От Томми потянуло лёгкой завистью и восхищением.       — Я же не просто так говорю, что ты очень фактурный юноша, Геральт, — присоединился к нашему диалогу мистер Твилфитт, переводя наполненный гордостью взгляд с моего отражения на свою партнёршу и обратно.       А в отражении было на что посмотреть. Широкие плечи контрастировали с заметно выраженной талией. Та плавно переходила в накачанный зад. Пиджак не облегал тело, а словно обтекал, нигде не топорщась и не обтягивая, но подчёркивая контуры и объёмы фигуры. Чтобы так сшить без магии, пришлось бы закладывать уйму вытачек и складочек.       Когда же миссис Таттинг парой жестов расстегнула пиджак и сняла тот с меня, я смог оценить, как, по её словам, «отлично сели штанишки». Нельзя было сказать, будто брюки облегали зад словно капроновые колготки, но бесспорно — все достоинства моей спортивной формы были заметны.       — У тебя умопомрачительные бёдра, Геральт, — протянула миссис Таттинг, аккуратно прижимая к груди мой пиджак. И подарила нежнейший взгляд мистеру Твилфитту.       Мог бы покраснеть — от такого комплимента в такой обстановке обязательно покраснел бы. Но краснеть я перестал(а) ещё в самой первой жизни.       — Миссис Таттинг признанная мастерица, — сдержанно похвалил — «Или похвалился?» — мистер Твилфитт, посылая ответный наполненный обожанием взгляд.       — Я не каждого так обихаживаю, ты не думай, — погрозила мне пальчиком в белой перчатке миссис Таттинг. — Только тех, кто этого действительно заслуживает.       — Спасибо большое, — промямлил я, оглядывая собственную задницу и гадая, чем же заслужил такой сервис и любовь. Догадка не замедлила появиться: — «Так задницей же. Очевидно ведь».       Мы ещё немного постояли, любуясь статным молодым человеком, отражавшимся в зеркалах. Моя благодетельница осталась довольна проделанной работой и своим манекеном. Самолично надела и застегнула на мне пиджак, попутно наговорив целый ворох комплиментов осанке и выправке.       Я же перебирал способы, как сделать так, чтобы Северус вот это вот всё тоже увидел. И понятно, что синие лацканы и лампасы так и не попросил. Просто забыл.       — А теперь пойдём выберем тебе платочек, — объявила миссис Таттинг.       — У меня тот Ваш подарок ещё цел, — вякнул я, думая, что она имеет в виду носовой платок с монограммой, подаренный ими к первому заказу. Использовал я тот только по особым случаям. Например, для хранения крестражей Тёмного Лорда Волдеморта. Сейчас в платке жил… Точнее, уже не «жил», теперь — просто хранился Медальон.       — Несомненно, это замечательно, — похвалила меня миссис Таттинг, глядя с мягкой укоризной, — но мы будем выбирать тебе шейный платочек. Под цвет твоих чу́дных глазок. — И она поманила меня за собой.       — А-а. Ну хорошо, — промямлил я, послушно идя следом, словно телок на верёвочке. — «Хоспади, зачем только рот раскрыл? Дерёвня!»       Одно из зеркал открывалось словно дверь. Хотя, вполне возможно, что и не одно, а все. В общем, перед нами предстал ранее спрятанный за зеркалом стенд с висевшими на деревянных рейлингах узкими полосками тканей. Сверху вниз цвета плавно переходили от более тёмных к светлым, справа налево — от коричневых к нежно голубым, через зелёный, охряный, синий и серый.       Миссис Таттинг ловко выхватила откуда-то сбоку нечто серебристое и приложила мне к груди:       — Ну вот. Идеально. Пойдём, я покажу тебе, как завязывать.       И мы пошли.

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      Через пятнадцать минут я, весь из себя красавчик, умник, спортсмен, комсомолец…       «Упс. Ошибочка. Не то кино».       Через пятнадцать минут стильный «юный» джентльмен, удачливый коммерсант, в ближайшем будущем признанный мастер и… и да, таки красавец, поднимался в лифте на первый уровень Министерства магии, на удивление быстро проскочив паспортно-визовый…       «Да что ж я заговариваюсь-то?! Нервы?»       В общем, в этот раз на проходной дежурил спокойный бывалый аврор. Он без неуместных восторгов и лишних подозрений снял данные с моей волшебной палочки и показал, каким лифтом пользуются те, кому назначен приём у министра.       И сейчас я поднимался в том самом лифте, любуясь на своё отражение в латунных поверхностях. Идеально сидящий костюм, идеально начищенные ботинки, идеально-слизеринское сочетание изумрудного шёлка рубашки и серебряного — шейного платка. Последнее призвано было подчеркнуть зелень моих глаз и серебро ободка, кое-кем оставленного на память. Перекинутое через левую руку пальто цвета графита завершало образ. Носить мантии я собирался начать примерно… никогда. Весь такой идеальный я поднимался обратно вверх, на первый уровень.       Читая книги про мальчика со шрамом на лбу, я/девочка не сразу поняла, что нумерация уровней в Министерстве магии устроена логично, по порядку. А вот логистика организована через одно место. То самое, которое мне сегодня ласково и без намёков нагладили в ателье. Лифт, замаскированный под телефонную будку, опускает посетителей с уровня земли не на первый подземный уровень, а сразу на восьмой, то есть по сути на минус восьмой. На восьмом — минус — уровне располагается атриум и прочие службы. Ниже — на девятом подземном уровне — залы суда и Отдел тайн. По идее это был бы подвал, если бы британцы не решили, что безопаснее зарыть своё министерство под землю целиком. «Благодаря» этому странному решению, первым делом все посетители попадали на, как я уже сказал, минус восьмой уровень. И потом, уже оттуда, поднимались обратно вверх на других лифтах.       «У всех стоят себе небоскрёбы, и ничего. А мы как гоблины, бля. Зачем? Хотели похоронить бюрократию?» — бухтел я про себя, выходя из лифта на первом подземном уровне, который действительно был ближе всего к поверхности земли, но до которого пришлось добираться через пятнадцать этажей.       «Вот же ж залууу… задумка странная», — продолжал ругаться я, уже идя по коридору в сторону приёмной.       Кстати, широкий светлый коридор отделан был точно так же, как коридоры третьего уровня, по которым я набегался три с половиной года назад, сдавая экзамены и получая гражданство. На полу — натёртый до блеска дубовый паркет. На стенах: снизу до середины — деревянные панели в тон паркету, выше — просто штукатурка. И по обеим сторонам — двойные высокие, тоже из светлого дуба, двери с латунными номерами и табличками. Это импонировало. Как любому далёкому от власти человеку, мне грело душу видеть, что рекомая власть ко всем относится одинаково и не окружает себя показной роскошью. Так что я уже куда приветливее смотрел на авроров, предъявляя палочку к осмотру на пункте охраны непосредственно перед приёмной.

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      В весьма обширной приёмной уже было роскошнее, но это и понятно. Кожаная мягкая мебель для посетителей, пара каминов с мраморными резными портиками, несколько высоченных раскидистых пальм в необъятных дубовых кадках. На зачарованных окнах с видом на заснеженные горные вершины, сейчас озарённые почти полной луной, застыли тяжёлые бархатные портьеры цвета венозной крови, в тон к дорожкам на полу. Одна кровавая дорожка вела от входных дверей к столу секретаря. Другая, пересекаясь с первой строго под прямым углом, — к двустворчатым дверям в правой и левой стенах. И за большущим письменным столом — главное украшение, Долорес Амбридж. В приглушённо-розовом твидовом костюме от «Шанель»; с укладкой и сдержанным профессиональным макияжем на лице, выражение которого было тоже сдержанным и профессиональным. Здесь, в этой приёмной, она была на своём месте и производила правильное впечатление. Этакая строгая дама-секретарь, всю себя посвятившая служению глубоко уважаемому начальству.       «Ну? Что я говорил?» — обратился я к Томми, будто тот хоть когда-то со мной спорил.       Он резонно ответил насмешкой.       «Не отвлекай, пожалуйста, — попросил я, идя по тёмно-алой ковровой дорожке к столу секретаря. Точнее — помощницы министра. Главной и, наверняка, единственной. Потому что такие не делятся.       — Добрый вечер, — со всей возможной вежливостью поздоровался я, чтобы нечаянно не настроить против эту непростую женщину.       Амбридж, поднявшаяся мне навстречу, ничего не успела ответить, поскольку напольные часы в высоченном массивном корпусе начали громки и гулко отбивать восемь вечера.       «Какой я, однако, пунктуальный, — похвалил себя. Что-то когда-то краем уха я слышал насчёт того, будто у британцев пунктуальность — это приходить с последним ударов часов. — Вот сейчас и проверю».       Очень было похоже, что слышал я не просто байку. Амбридж не стала пытаться разговаривать сквозь бой часов, а мило улыбаясь выплыла из-за стола. И засеменила полными ножками в розовых туфельках на низком каблучке к дверям справа. И именно с последним ударом часов она распахнула двери и объявила:       — Министр Фадж, к Вам мистер Певерелл. Ему назначено на восемь.       Что донеслось из кабинета, я не расслышал, но Амбридж продублировала:       — Министр готов Вас принять, мистер Певерелл. Прошу.       Она чуть отступила, давая мне пройти, и слегка склонила голову.       Я не стал выделываться, припоминать ей шрам на руке и прочее, тоже обозначил вежливый кивок и шагнул в кабинет.

⟣ · · ⟡ · · ⟢

      — Позвольте представиться, министр Фадж, Геральт Кай Певерелл, — повторно склонил я голову, стоя в дверях.

⟣ · · ⟡ · · ⟢