Обитель Зла: Осколки человечества

[Сеул. Подземная штаб-квартира «Амбрелла». Комплекс «Осколки».

Два месяца спустя.]

В свете ярких ламп спортзала Юнги описывает в воздухе плавные, смертоносные дуги. Катана в его руке вращается плавно и легко, сияя короткими серебряными вспышками. Он смещает центр тяжести, уходит в полуприсед, делает плавный перекат стопы и выводит клинок перед лицом, медленно заводя его за спину, и проводит свободной рукой по гладкой поверхности лезвия. Снова размахивается, свист клинка рассекает тишину, и в прыжке наносит удар по невидимому противнику. Каждый взмах точен, словно запечатлён крупным планом в замедленной съёмке: мышцы под тонкой тканью футболки напрягаются, жилы на предплечьях проступают, дыхание сбивается. Оружие самураев оказывается столь же действенным против ходячих мертвецов, как и простая бита, но с неоспоримым преимуществом — изящной, безжалостной эффективностью. Он заканчивает очередное движение, замирая в стойке, и именно в этот момент краем глаза ловит движение в дверном проёме. Хоуп. Он стоит, опершись плечом на косяк, сложив руки на груди, и наблюдает. Молча. Сколько он там уже стоит? Юнги откидывает взмокшую челку отросших за это время волос и смотрит на него в ответ, грудь тяжело вздымается в попытке отдышаться. После пары секунд обстрела взглядами, Хоуп отлипает от стены и неспешными шагами приближается. Движения, полные скрытой силы, больше напоминают огромного хищника, готового набросится. Без лишних слов он выхватывает катану из ослабевших пальцев Юнги. Лезвие ловко переворачивается в его руке, он чуть взвешивает его, оценивая баланс. Тем временем Юнги замирает, пытается восстановить дыхание, следя за каждым его жестом, сердце всё ещё бешено колотится от нагрузки. И вдруг холодная сталь остриём приставляется к его горлу. Легко, без давления, но от прикосновения с разгорячённой кожей пускает мурашки по шее и груди. — Я ждал тебя тридцать минут, а ты тут скачешь с мечами, — с ноткой возмущения говорит Хоуп. Юнги вздыхает, отводя подбородок от лезвия на безопасное расстояние. — Увлёкся. Потерял счёт времени. — Увлёкся значит, — констатирует Хоуп, убирая катану. — Вижу, у тебя получается уже намного лучше. На этих словах в груди Юнги загорается маленький, тёплый огонёк гордости. Он и правда старается. Ему нравится чувствовать вес меча в руке, его сбалансированность, предсказуемость траектории. Ирония в том, что это сам Хоуп чуть больше месяца назад, после очередной вылазки, бросив на него оценивающий взгляд, сказал: «Хорошо машешь битой. Попробуй катану, тебе подойдёт». И если честно, Хоуп был прав: умение махать битой — почти искусство, а меч лишь более изящная его версия. Прошло уже целых два месяца его пребывания тут. За это время случилось многое. Но самое главное — они вроде как нашли общий язык с Хоупом. Медленно, с трудом. Сначала тот неделю ходил мрачнее грозовой тучи, глядя на Юнги так, будто это он лично распространил Т-вирус и уничтожил человечество. Но потом Чимин предоставил результаты анализов — Юнги был не заразен. И лёд понемногу тронулся. Хоуп начал смягчаться, стал разговаривать с Юнги. Сам звал его на вылазки, аргументируя это сухой практичностью: «Твои способности могут быть полезны». Юнги видел, как тот старается привыкнуть к нему в компании друзей, и Юнги шёл навстречу семимильными шагами, так яростно, что иногда самому становилось стыдно за эту рвущуюся наружу потребность быть рядом, но что-то постоянно словно оттягивало Хоупа назад, заставляя вновь дистанцироваться, становиться холодным и недосягаемым. Они до сих пор обмениваются колкостями и саркастичными замечаниями, но теперь это где-то на уровне привычных подначек между приятелями. И от этого становится чуточку легче дышать. Да, в глазах Хоупа всё ещё нет того узнавания, той глубины, что рвёт душу на части. В них всё ещё видна капля недоверия, тень сомнения. Но Юнги уже благодарен и за это — за взгляд, в котором нет прежнего, обжигающего отвращения. Он и сам пытался смотреть на Хоупа с космическим холодом, строить ледяные стены. Но тому хватало одной ухмылки, одного слова, чтобы этот лёд растопить за пять секунд. Хоуп даже стал улыбаться чаще. И это безумно красиво. Иногда он улыбался и для Юнги, и тогда он понимал, что эта солнечная, широкая улыбка — лучшее, что он видел за весь этот долгий кошмар. Сдаться этой улыбке — равносильно проиграть в войне. А Юнги не хотел. Но он сам, сам того не замечая, начал улыбаться в ответ. Даже сейчас, глядя на его серьёзное лицо, так сильно хочется снова увидеть эту улыбку. Может Хоуп не такое уж Зло. И в его обители Юнги очень даже нравится. Юнги так сильно старался не вляпаться, но он облажался. Облажался по полной, влюбившись в своего соулмейта ещё, наверно, при первой встрече, в ту самую секунду, когда ощутил в нём родственную душу. Он до последнего отнекивался, не желая признавать, что может чувствовать что-то к тому, кто его презирает. Но пришлось капитулировать перед очевидностью, потому что чёртовы бабочки в животе разрывали, и сопротивляться им становилось всё сложнее. Противиться зову соулмейта, в принципе, бесполезно, как ни старайся. Чем дольше они находятся рядом и контактируют, тем сильнее становится связь, но она как каналы между приёмником и передатчиком забита помехами, сумраком и тенями, и с каждым днём шум всё сильнее. Так что Юнги просто плывёт по течению, стараясь не захлебнуться в этом водовороте собственных чувств. — Из-за тебя у нас меньше времени на тренировку, — голос Хоупа возвращает его к реальности. — Так что, пакуй свою игрушку и пошли. Он возвращает катану, рукоятью вперёд, и разворачивается к выходу, не дожидаясь ответа. Юнги быстро, почти лихорадочно, упаковывает меч в ножны и бежит за ним следом, подстраиваясь под его широкие шаги. Полчаса назад у них должна была начаться тренировка по стрельбе, но не из огнестрельного оружия. Юнги сам напросился к Хоупу в ученики, чтобы тот научил его стрелять из лука. И эти совместные часы, наполненные сосредоточенной тишиной или язвительными разговорами, краткими указаниями и редкими, одобрительными кивками Хоупа, — наверное, лучшее, что происходило с ним за всё время пребывания в «Осколках». Они переходят в соседний зал, превращённый в импровизированный тир. Стены здесь увешаны зеркалами по бокам и деревянным стендом с уже потрёпанными мишенями, некоторые испещрены дырами от стрел до такой степени, что от них практически ничего не осталось. Юнги берёт лук, чувствуя, как дрожь в руках от предыдущей нагрузки мешает чётким движениям. Тетива упруго тянется назад, но мышцам не хватает стабильности, плечи будто разбалансированы. Кажущаяся простота стрельбы из лука обманчива — требуется не просто прицелиться и отпустить тетиву, а контролировать каждую мышцу. Неожиданно он чувствует тепло за спиной. Чужой подбородок едва касается его плеча, почти невесомо, но этого хватает, чтобы Юнги забыл впустить кислород в лёгкие. Горячая ладонь ложится между лопаток: мягко, полностью прижимаясь, кажется, Хоуп одним прикосновением может заставить его тело слушаться. Лопатки сами сводятся, спина прогибается. — Ты напряжён, — его голос звучит прямо возле уха, тёплым выдохом цепляя кожу так, что у Юнги пробегает дрожь вдоль позвоночника слабым током. Чёрт. Нет. Нет, нет, нет. Это слишком. Как можно расслабиться, когда твой соулмейт почти прижимается к тебе со спины, дышит в шею, а его дурманящий запах зимнего леса окутывает с головы до ног так, что можно потерять связь с реальностью? Другая рука Хоупа ложится на его локоть, мягко направляя выше, поправляя стойку. Прикосновение, скользящее по обнажённой коже предплечья, заставляет дрожь усилиться. Напрягается не только тело — Юнги чувствует, как жар растекается ниже пояса. Этого ещё не хватало! Свободные штаны пока скрывают полувозбуждённое состояние, но если дело пойдёт дальше... Он хочет продлить эти секунды близости, но ещё момент — и скрыть реакцию станет невозможно. Резким движением он дёргает плечом, отстраняясь. — Отойди, — фыркает он, стараясь звучать увереннее. — Это ты мешаешь сосредоточиться. Хоуп отступает на шаг, и на его губах играет язвительная ухмылка. — Я виноват, конечно. Думал, помогу, а ты тут... на грани прорыва. — Прорыва в чём? В истерике? Твои методы «обучения» кого угодно до истерики доведут. — Зато действенные. Смотришь теперь в сторону мишени, а не в пол. — Это потому, что в полу нет твоего отражения, которое отвлекает. — Вечно я должен виноватым быть, да? Сам трясёшься, как осиновый лист, неужели так устал от тренировок? Или может, руку твою подержать, чтобы не дрожала, а? — Не устал, просто не люблю, когда сзади кто-то стоит и дышит в затылок. Это, вообще-то, нарушение личных границ. Хоуп коротко смеётся, и этот звук приятно отзывается где-то в груди Юнги. — Что ж ты раньше молчал? — он снова подходит ближе, грудью прижимается к спине и заглядывает сбоку в лицо Юнги с ехидной улыбкой. — Теперь я знаю ещё один способ действовать тебе на нервы. Хочется сказать: «Можешь прижаться сильнее, на самом деле мне безумно нравится ощущать твоё тепло», но вместо этого Юнги снова дёргает плечом, заезжая локтём наглому соулмейту по уху. — А ну, двинься. Иначе подумаю, что ты запал на меня, — отмахивается Юнги и расставляет ноги чуть шире. В паху начинает неприятно давить. — Меня не особо интересуют дворняжки, даже такие породистые, как ты, — парирует Хоуп, но всё же отходит на пол шага и потирает пострадавшее ухо. Юнги закатывает глаза так, будто хочет увидеть свой мозг. Дурацкое прозвище раздражает, но уже не с такой силой. Оно будто стало привычным и даже каким-то родным. — «Не особо» значит? Звучит не так категорично, как «совсем не интересуют». Так у меня есть шанс? — он оборачивается, глядя на своего соулмейта, и подмигивает, дерзко задрав один уголок рта вверх, показывая зубы и дёсны, от чего воздух щёлкает между щекой и зубами. — Замолкни, наконец, и начни уже стрелять, ты тратишь моё время, — сурово отвечает Хоуп, но Юнги успевает заметить на его лице лёгкое замешательство. Хоуп подходит снова, уже не так близко, но всё равно достаточно, чтобы чувствовать его присутствие, оно притягивает, как гравитация. Он пару раз поправляет положение кисти, плеча, угла выноса. Иногда едко комментирует, иногда с неожиданной терпеливостью объясняет, как держать дыхание, чтобы стрела не ушла в сторону. Юнги выпускает первую стрелу. Мимо. На метр выше цели. — Неплохо, — хмыкает Хоуп. — Можешь претендовать на звание «мастер по уничтожению потолочных плит». Ещё несколько раз он поправляет стойку, уже без прикосновений — только чёткими, немногосложными указаниями. Юнги щёлкает языком и выпускает вторую стрелу. Уже лучше — хотя бы край мишени. Третья стрела попадает почти в центр. Чуть сбоку, но уже ближе к яблочку. — Видал? — у Юнги на лице явный восторг, он почти гордится собой. — Видал, — отвечает Хоуп, закладывая руки за спину. — Чудом тебя, конечно, не назвать, но ты уже меньше похож на проклятие. Считай — прогресс. Кто ещё для кого тут проклятье, Юнги готов поспорить. — Ты просто не хочешь признать, что у меня есть талант, — ухмыляется Юнги. — Признаю, — неожиданно мягко бросает Хоуп. — Но мне нравится, когда ты сам это признаёшь. Выглядишь… симпатично довольным. Юнги давится воздухом. Каждая такая фраза как стрелка компаса, указывающая на то, что он давно пытается не замечать. Это действительно симпатия или всё тот же сарказм? — Всё таки считаешь меня симпатичным? — стреляя прищуренным взглядом, Юнги ухмыляется язвительно. На это ему ничего не отвечают, только закатывают глаза и кивают на мишень, веля сосредоточиться. Юнги выпускает ещё несколько стрел под пристальным наблюдением своего тренера. До идеала ещё далеко, но теперь они хотя бы вонзаются в мишень, а не пролетают мимо. Они заканчивают тренировку, возвращают инвентарь на место. Усталость приятно тянет руки, а в голове лёгкий сумбур от близости и брошенных друг другу слов. Это до сих пор удивляет и радует, что у него есть хотя бы возможность проводить время с Хоупом, быть ему приятелем, если их можно так назвать. От этого на душе становится чуточку тише, хоть и не утешает весь шторм испытываемых эмоций. После душа в голове тоже становится спокойнее. Вода смывает запах пота, но не стирает память о тёплом дыхании у уха. Юнги предпочитает не думать об этом, чтобы не допустить повторного возбуждения. Он переодевается в свежую одежду, встряхивает влажные волосы и выходит в коридор. Хоуп уже ждёт его у дверей, прислонившись к стене: руки в карманах привычной кожанки на голый торс, лицо спокойное, будто он встречает так Юнги не в первый раз. — Меня караулишь? — Юнги искренне удивляется. — Решил под ручку сопроводить до столовой за успехи в стрельбе? Вот это сервис! — Не паясничай, дворняжка. Ты так трясся на тренировке, что я решил убедиться лично, что ты не свалился где-нибудь без сил и черепушку свою не разбил, — он отходит от стены в сторону лифта, игнорируя протянутый для его руки локоть. — Шуруй в столовую, ужин остывает. Юнги смеется над ним беззвучно, потряхивая плечами. Знал бы он, от чего Юнги дрожал — возможно, не был бы таким заботливым. — Переживаешь за меня, — без вопроса констатирует Юнги. — Значит ли это, что я тебе уже не безразличен? — продолжает он ёрничать, уже стоя в лифте. — Я в ответе за каждого на этой станции, так что не обольщайся. Мне просто показалось, что ты выглядел слабым во время тренировки. Да, Юнги перед ним действительно становится слабым. Лишь потому, что чувства рядом с этим человеком обостряются и близость сводит с ума. — Может, пару месяцев назад я и выглядел, словно меня высосали из собственного тела через трубочку, но я вернулся в форму. Да и слабаком никогда не был. Гляди, скоро буду как Чонгук или Тэхён. Он демонстративно показывает бицепс на правой руке, которому до размеров Чонгука, или даже Тэхёна ещё минимум пару лет качаться. Хоуп, глядя на его руку, смеётся слишком звонко, до оглушающего эха, отбивающегося от металлических стен лифта. — В душе накачал, пока карася душил, что ли? — отсмеявшись, с улыбкой спрашивает Хоуп. — Тогда левой тоже надо поработать, а то будешь выглядеть не симметрично. Юнги на его слова хихикает тоже, сузив глаза до маленьких щёлочек. Это приятно — смеяться рядом с ним, с человеком, который, казалось, совсем недавно даже спиной умудрялся показать свою брезгливость. Может до лучших друзей им ещё далеко, но Юнги готов ждать. Столовая, как обычно, гудит ровным, уютным шумом — звенят ложки, кто-то смеётся, кто-то уже вполголоса жалуется на расписание завтрашних дежурств. Тут пахнет жареным мясом, овощами и чем-то сладким, что наверняка припасено на десерт. Друзья уже позаботились о них: на их привычном столе стоят два подноса с порциями. Хоуп, прокладывая путь уверенным широким шагом, кивает и улыбается направо и налево своей светлой, обезоруживающей улыбкой, кого-то хлопает по плечу, обменивается парой слов. Он здесь свой, родной, солнце этого подземного мирка. Юнги же плетётся следом, чувствуя себя немного неуклюжим привидением, он тоже здоровается, но куда более осторожно, чуть скованно. За два месяца он уже знает несколько лиц, парочку имён и, кажется, перестал вызывать нервное подёргивание у половины выживших. Это уже победа. Их стол — это их маленькая крепость. Тэхён, Чонгук, Намджун, Чимин и, конечно, Эрика. Иногда к ним присоединяется дядя Рэй, но он обычно исчезает первым, сбегая в свой лес. Юнги давно уверен, что старик появляется в жилом секторе исключительно для того, чтобы поспать, а всё остальное время обитает в своём цифровом лесу, как какой-то кибернетический дух. Изредка к ним так же присоединяются Джебом и Ник, но сегодня они со своей компанией, так что пространства хватает. — Привет всем, — кидает Юнги, проходя к свободному месту. Рука машинально ложится на плечо Чимина, который что-то увлечённо жуёт. — И тебе привет, птенчик, — говорит он, и его пальцы сами собой тянутся к раздувшимся от еды щекам друга. С Чимином у них сложились свои ритуалы. После первого анализа крови, которого ожидаемо оказалось недостаточно для полного исследования, последовали другие, и Юнги стал частым гостем в медблоке, что послужило началом новой дружбы. Чимин оказался не просто медиком в белом халате, а славным парнем, чуть застенчивым и наивным, с потрясающей способностью надувать губы от малейшей провокации. Юнги обычно не может удержаться, чтобы не побрякать по ним пальцем, после чего отскакивает с хихиканьем под недовольное ворчание, мол нечего грязные руки в рот сувать. Чимин всегда улыбается, встречая его, даже когда ворчит. Забавный, живой, тёплый. И щёчки у него тоже такие же магнитные — Юнги пару раз ловил себя на желании потрепать их, как моську пушистого котёнка. На самом деле они с Чимином похожи — Юнги казался тихим, пока привыкал к новому окружению, Чимин же привыкал к присутствию нового человека в компании друзей, и, как оказывается на самом деле, оба любят немного поюморить и повеселиться. На том и сошлись. Тэ, завидев Юнги, расплывается в своей фирменной улыбке-сердечком, глаза в полумесяцы, губы растягиваются так, что становится светлее вокруг. Юнги отвечает такой же мягкой улыбкой и садится напротив. Хоуп занимает место на углу, рядом с Эрикой. Он наклоняется и оставляет на её щеке лёгкий, привычный поцелуй. Острая, знакомая боль вонзается Юнги под рёбра, но он уже научился с ней жить. Он с с этой болью сросся и она стала чем-то вроде старого шрама, который иногда ноет на погоду, но жить не мешает. Юнги уже почти смирился. Почти. Намджун откашливается, поправляет очки и, чуть приподняв бровь, замечает: — Никак не могу привыкнуть, что вы двое слишком часто ходите парой. Кажется, ещё вчера вы готовы были перегрызть друг другу глотки. Хоуп поднимает взгляд от тарелки, его глаза сужаются. — Кто-то должен присматривать за нашим живым детектором зомби. А то ещё заблудится. — Заблужусь прямиком в твою кладовку с припрятанными пайками, если будешь меня злить, — парирует Юнги, не глядя на него, разрезая кусок консервированной ветчины. — Попробуй. У меня там капкан припасён специально для мелких воришек. — Мелких? Я ниже тебя всего на три сантиметра, а в своих берцах — выше на два. — Я стяну с тебя твои берцы и надеру ими твою заздницу. — А, нет, показалось. Они всё ещё лучшие враги, — Намджун кивает своим словам, возвращаясь к еде. Хоуп на это фыркает. — Слишком громкое слово. «Лучшие» — точно лишнее. Юнги приподнимает подбородок, усмехаясь: — Да, враги — это слишком романтизированно. Скорее… конкуренты. По взаимному раздражению. — Если бы соревновались, я бы победил. У меня талант раздражать людей. — Смелое заявление. Хотя да, ты в этом, пожалуй, чемпион, — припоминает Юнги его сегодняшнюю попытку встать за спиной и дышать в ухо. Лучше бы не вспоминал — самому становится дурно. — Ой, смотрите, какой он дерзкий сегодня, — Хоуп наклоняется на локти, будто рассматривает его. — Это потому что научился, наконец, попадать стрелой в мишень, да? — Ну, в кого-то же я должен попадать, — пожимает плечами Юнги. — В тебя ж, к сожалению, стрелять нельзя. — Пока нельзя, — подмигивает Хоуп. — Подожди до завтрашних тренировок. Пока остальные наблюдают за их перепалкой, Тэ вскидывает брови, пережёвывая кусок хлеба. — Я чет до сих пор не пойму, — говорит он с полным ртом, — вы так флиртуете или объявили друг другу холодную войну? Юнги и Хоуп одновременно замолкают и почти синхронно отводят взгляды, будто их застукали за чем-то неприличным. Намджун сдерживает смех уткнувшись в тарелку. Чонгук смешливо фыркает, и даже не думает отвлечься от еды. Эрика закатывает глаза с молчаливым «ну все, началось». В этой компании Эрика, кажется, единственная, кто без особой охоты идёт с Юнги на контакт. Или так кажется только ему. Она не проявляет к нему ни интереса, ни агрессии. За эти два месяца они пересекались только в столовой и в медотсеке, и то не каждый день. Юнги полагает, что у них просто не было возможности пообщаться и узнать друг друга, поэтому он не акцентирует на их знакомстве особого внимания. Ко всему, ему не особо хочется заводить крепкую дружбу с девушкой, в которую влюблён его соулмейт и которая, возможно, носит его ребёнка... Тем временем разговор за столом плавно перетекает в обычную дружескую болтовню. Все обсуждают сделанные за день дела, Чонгук жалуется на тренировку выносливости, Тэхён рассказывает байку о том, как чуть не наступил на крысу, сбежавшую в лаборатории, а Чимин пищит: «Крыса была милой, между прочим». А Намджун сияет начищенной монеткой, как гордый хозяин французской винодельни, когда напоминает: — И да, сегодня дегустация новой, особо ядрёной партии «Намджуновского первочка»! Готовьте свои носы и гланды! Смех и шутки снова заполняют пространство за их столом, отодвигая личное напряжение в сторону. Юнги отпивает глоток воды, чувствуя, как знакомое противоречие разрывает его изнутри: мучительная близость и невозможность быть ближе. Но сегодня вечером, возможно, немного алкоголя поможет если не забыть, то хотя бы притупить остроту этих лезвий.

***

Цифровой лес каждый раз напоминает о времени до конца света, он слишком красив, чтобы быть настоящим, и слишком убедителен, чтобы воспринимать его как программу. Закат просачивается сквозь высокие ели полосами медового света, расплываясь по земле тёплыми пятнами. Где-то тихо, ненавязчиво играет музыка со свежего CD — меланхоличная гитара, идеально вписывающаяся в иллюзию дружеского похода, смешивается с искусственным, но удивительно убедительным пением птиц. На экране горит небольшой костёр, пиксели пойманного ветром огня дрожат, как от настоящего жара. Если прислушаться, можно уловить треск дров, хотя здесь всё ненастоящее. Но звучит и выглядит так, будто можно протянуть руки и почувствовать тепло. Возле огня на стене полукругом расселась их компания — и не только они: по лесу вдоль стен разбросаны другие компании, чьи костры светятся так же ярко. Тэхён без раздумий плюхается прямо на пол, вытягивая ноги и подложив под голову свёрнутый свитер. Чонгук и Чимин втискиваются вместе на одном широком кресле-валуне, и это зрелище одновременно и милое, и до тошноты слащавое. Юнги до сих пор не знает, кто из них решился первым сделать шаг и признаться в чувствах, но, честно говоря, он просто рад, что их фаза со "случайными" прикосновениями, робкими взглядами и неловкостью наконец закончилась. Теперь птенчик Чимин умилительно смотрится на коленях своего бронетранспортёра, ластясь к нему и пытаясь прижаться ближе, хотя куда уж ближе. Чонгук тем временем зацеловывает его лицо, куда дотянется. Умилительно, до зубного скрежета. Тэхён и Юнги уже много раз говорили им, что не обязательно слюнявить друг друга всегда и везде. И этого совета друзья придерживаются только в столовой. И лишь потому, что Чонгук занят поглощением пищи в промышленных масштабах — у него то белковое окно, то углеводная загрузка, то просто — вечная любовь к еде. Но больше всего Юнги сейчас удивляет другое: Хоуп ставит своё кресло почти вплотную к его, аргументируя это экономией пространства. Конечно. Чистая забота об экономии пространства. На полянке размером почти в сто квадратных метров... Юнги делает вид, что верит. Их плечи почти соприкасаются, и от этого простого факта всё внутри Юнги сжимается и одновременно поёт, щекочет в животе крыльями бешеных бабочек. Алкоголь уже разлит по металлическим кружкам, действительно, как в походе, и все делают осторожные глотки — первак Намджуна штука коварная: пьётся легко, а бьёт так, будто тебя резко приложили о бетон головой. Юнги уже пробовал пару раз. — Смотрите-ка, они опять пытаются сожрать друг друга, — Тэ с усмешкой кивает в сторону Чимина и Чонгука. — Скоро сольются в одно целое. Кто-нибудь, принесите мне ведро, на случай если меня вырвет от этой сладкой парочки. — Ты просто завидуешь, — парирует Чимин, покраснев, но не пытаясь сдвинуться с колен Чонгука. — Мне? Завидовать? — Тэхён фыркает, но Юнги ловит на себе его мимолётный чуть погрустневший взгляд. — У меня есть нечто получше, — он многозначительно потряхивает своим стаканом с мутной жидкостью. Намджун, сидящий чуть поодаль в важной позе наторелого создателя, поправляет свои вечно спадающие очки. — На этот раз, уверяю, убрал все посторонние примеси. Чистый дистиллят с лёгкими нотами... э-э-э... сложного ароматического профиля. Юнги медленно потягивает свою порцию. На вкус это... крепко. Очень крепко. С лёгким привкусом подгоревшего сахара и чего-то химозно-фруктового. — Ну что? — Намджун смотрит на всех с ожиданием. — Чувствуете благородство букета? — Букет отличный, завтра именно так будет пахнуть мой похоронный венок, — хрипит Тэ, залпом выпивая всё и с гримасой стуча себе по груди. Над ним все смеются, даже Хоуп заходится хохотом и всей тяжестью обрушивается на Юнги. Юнги уже замечал его привычку заваливаться набок при смехе и неважно кто находится рядом — он мог упасть на колени к кому угодно, но Юнги не думал, что когда-нибудь окажется на линии огня. Тёплое, твёрдое тело прижимается к нему от плеча до бедра. Голова Хоупа на мгновение касается его груди, волосы щекочут подбородок и шею, а горячая ладонь, по инерции, для упора ложится на его бедро. Юнги как-то машинально тянется рукой к чужому плечу, большой палец на секунду касается горячей гладкой кожи у основания шеи. Он тут же одёргивает ладонь, будто обжёгшись, перекидывая её на спинку соседнего кресла. Хоуп, кажется, замечает это движение — он выпрямляется чуть быстрее, чем следовало бы, но вида не подаёт, продолжая улыбаться. А Юнги сидит, застыв, как истукан. Там, где секунду назад к нему прикасалось тело Хоупа, теперь пляшут мурашки. Он пытается издать что-то вроде шутки в ответ, но из горла вырывается только сдавленный хрип. — Надеюсь, сегодня Чонгук не будет горланить песни до трёх ночи? В прошлый раз его было слышно через три этажа, — с улыбкой спрашивает Хоуп. Боже, Юнги хочет попробовать. Попробовать эту улыбку — лучистую, нежную, красивую. За её вкус Юнги сейчас отдал бы жизнь. — Он был вдохновлён! И у него прекрасный голос! — защищает Чимин своего возлюбленного, который лишь смущённо улыбается, набивая рот какими-то снеками. Юнги уже не слышит над чем смеются друзья, он делает глоток больше, чем собирался и почти давится, когда Хоуп снова начинает смеяться. Он опять валится на него, чуть ли не тыкаясь носом прямо в пах, от чего Юнги вжимается в спинку кресла. Хоуп так же быстро выпрямляется, но руку с бедра уже не убирает. Пальцы лежат там уверенно и спокойно, словно там им и место — и для Хоупа это обычная дружеская тактильность. А для Юнги — пытка, прописанная огнём. Горячая ладонь жжёт даже через слой штанов, огонь под кожей расползается выше, в животе тяжелеет. Кровь будто покидает все конечности, устремляясь в одно-единственное место — в пах. Всё внимание концентрируется на точке контакта — бедро, ткань, пальцы. Юнги туго сглатывает сухим, словно пустыня горлом. Ни один виртуальный лес не спасёт от такого напряжения. Он поднимается со своего места медленно, стараясь не выдать, насколько плохо контролирует собственное тело, чужая рука тем временем плавно проскальзывает выше по ноге, но сам Хоуп, кажется, этого совсем не замечает, чуть пьяно рассказывая о чем-то Намджуну. — Куда ты? — спрашивает Чимин, уже подозрительно щурясь. — В туалет, — бросает Юнги, максимально нейтрально. — Надо освежиться. — Не умри там, ты ещё не пробовал мою настойку на мандаринах, — бросает ему Намджун. Юнги фыркает и уходит, стараясь идти ровно, не слишком быстро, чтоб не вызывать подозрения, но ослабевшие ноги всё равно активно уносят его прочь широкими шагами. Туда, где нет ни смеха, ни улыбок, ни этой сладкой, невыносимой пытки. Как только дверь уборной закрывается за ним, он упирается ладонями в раковину, наклоняется и делает глубокий вдох. Ему нужно несколько минут, чтобы вернуть себе контроль. Потому что от одного прикосновения соулмейта его мир снова разваливается на осколки. Он умывает лицо холодной водой, делает несколько глотков прямо из под крана. Хватая воздух пересохшими губами, глядит расфокусированным взглядом, а из зеркала на него смотрит собственное отражение, синий глаз слегка мерцает, словно вирус подмигивает ему изнутри. Издевается. Напряжение в штанах спадает медленно, но уже не так давит. Отпускает. Он делает ещё пару глубоких вдохов, лижет губы, которые сохнут нестерпимо от переполняющих его мыслей о чужой, такой солнечной улыбке. Умывается ещё раз, для профилактики, когда дверь распахивается, а в отражении за спиной появляется чуть захмелевший Хоуп. Нет-нет-нет. Только не сейчас. Тот прислоняется к косяку, его щёки слегка порозовели от алкоголя, а в глазах играет опасный, весёлый блеск. — Ты чего, как в общежитии? — его голос низкий, немного хриплый от выпивки. — Тут вообще-то закрываться принято, если не собираешься устраивать экскурсию. Юнги медленно выпрямляется, капли воды стекают с подбородка по шее за ворот футболки. — У некоторых из нас нет потребности прятаться, когда они справляют нужду. Мне, знаешь ли, стесняться нечего. Или ты записался в клуб охраны нравственности? Давай, раздавай тогда штрафы что ли, — старательно сохраняя спокойствие, отвечает Юнги. Хоуп хмыкает, делает шаг вперёд, и щёлкает замком на двери. Звук кажется неестественно громким в маленьком помещении. — Могу начать с дисциплинарной беседы. А ты мог бы и закрыться. Мало ли кто зайдёт и захочет воспользоваться твоим неудобным положением, — он приближается, останавливаясь в паре шагов. — Или тебе нравится рисковать? — Риск — моё второе имя. После «выживание» и перед «хроническое невезение». Хоуп коротко смеётся, его взгляд всё также через зеркало скользит по мокрым прядям волос Юнги, обрамляющим лицо, по капле, застрявшей в ложбинке ключицы. — Про невезение я заметил. Особенно когда стреляешь. Рискуешь поранить себя, а не мишень. Юнги поджимает губы, сдерживая желание запустить в него мыльным дозатором. — А ты всегда такой внимательный? Или только ко мне? В замкнутом пространстве становится душно, но духота эта по-странному приятная и сладкая. Хоуп делает ещё шаг. Теперь между ними сантиметры. Юнги чувствует исходящее от него тепло и лёгкий запах алкоголя, смешанный с его собственным, морозно-древесным ароматом. — Может, ты просто слишком заметный, — тихо говорит Хоуп. Его взгляд падает на отражение чужих губ. Всё внутри Юнги кричит тревожной сиреной. Желание, которое он едва успел задавить, возвращается с утроенной силой, смывая все доводы рассудка. Он хочет стереть это расстояние. Он хочет... — Что ты вообще здесь забыл? — выдавливает он, стараясь звучать ровно, но выходит всё равно хрипло и низко. — Пришёл проверить, не утонул ли я в сортире? — Пришёл убедиться, что ты не сбежал из-за меня, — Хоуп отвечает почти шёпотом и делает ещё один шаг. — Но вижу, всё гораздо… интереснее. Юнги шмыгает носом, пытаясь скрыть, как дернулась нижняя губа. — Не льсти себе. Я сбежал, потому что твои ручонки, как и ты сам, не знают понятия личных границ. — Зато ты знаешь, где они начинаются? — Хоуп улыбается шире. — Потому что, по-моему, ты тоже не сразу отдёрнул руку. Разноцветный взгляд через зеркало встречается с тёмными, блестящими глазами, пока Юнги замирает на месте. — Ты пьяный, — тихо произносит Юнги. — Достаточно трезвый, чтобы видеть, как ты на меня смотришь, — отвечает Хоуп. Внезапно становится тяжело дышать. Воздух, он тяжёлый, как перед грозой. — Возможно, если бы ты чаще одевался и реже светил своим голым торсом на публике, я бы не смотрел, — пытается отбиться Юнги. — После нескольких лет воздержания, это, знаешь ли, немного мешает концентрации. — Так в этом всё дело? Тебя просто смущает мой вид? — спрашивает со смешком и распахивает одну сторону куртки, где рельефный пресс влажно блестит при таком освещении. Что ответить на это Юнги не находит. Его, кажется, начинает слегка лихорадить от происходящего. Это всё очень сильно напоминает сон. Может, он уже напился первочка и вырубился в своём кресле? Иначе он не может объяснить, почему на его молчание Хоуп медленно поднимает руку и пальцы скользят вверх по вспотевшей шее, перебирают отросшие пряди, лезут на затылок Юнги, цепляясь за волосы так уверенно, что тот давится воздухом через приоткрывшийся рот. В какой-то момент Хоуп дёргает его на себя, не больно, но достаточно сильно, чтобы мир качнулся под ногами. Юнги резко встречает этот вызов, отвечает силой на силу — разворачивается и сам хватается за чужие волосы, чуть ниже макушки, тянет голову ближе. Их лица оказываются так близко, что можно пересчитать ресницы. На несколько секунд они замирают в этом напряжённом паритете, дыхание спутано, взгляды сцепились в поединке. Пульсация в висках, огонь под кожей. — Ты уверен, что хочешь играть в эту игру? — шепчет Юнги низко и ровно, пока внутри всё горит синим пламенем. — Я уже играю, — отвечает Хоуп, улыбаясь уголком губ. — И, кажется, выигрываю. — Мечтай, — выдыхает Юнги, и на этот раз оба двигаются одновременно. Их губы сталкиваются с неистовой яростью, в которой смешались месяцы боли, злости, отчаяния и невыносимого влечения. Это совсем не нежный поцелуй — это скорее битва, это захват, это падение с обрыва, когда точно знаешь — вот-вот встретишь дно и разобьёшься. А внутри ощущение, будто душу вскрыли и сунули внутрь что-то ослепительно яркое, обжигающе горячее и одновременно ледяное, так что кожа покрывается мурашками от лодыжек до затылка. Мир вспыхивает белым и концентрируется на соприкосновении губ, на вкусе чужого дыхания, на боли в корнях волос от цепких пальцев. Юнги теряет почву под ногами, отвечая на поцелуй с той же дикостью, прижимаясь телом к Хоупу, впиваясь в него, пытаясь поглотить, вобрать в себя, поделиться этими ощущениями — разбивающими и исцеляющими одновременно. Он хватает Хоупа ближе — пальцы в волосах, дыхание смешивается, спина прижимается к холодной стене. Хоуп отвечает так, будто боялся этого всю жизнь и хотел невыносимо. И в тот момент, когда всё срывается с тормозов — дверная ручка дёргается с настойчивым стуком в дверь. — Эй! — орёт знакомый голос с другой стороны. — Откройте, блядь! Мне срочно надо обнять унитазик! Юнги и Хоуп замирают, всё ещё близко, всё ещё дыша друг другу в губы, те горят, разбитые и опухшие. В глазах — шок, недоумение и ещё не остывшая буря. Снаружи Тэ снова трясёт дверь: — Я умираю! Пожалуйста, поторопитесь! Мне реально плохо! Хоуп отпускает волосы Юнги медленно, как будто пальцы не хотят разжиматься. Его взгляд на секунду задерживается на покрасневших губах, затем он отступает на шаг, проводя рукой по собственному лицу. — Чёрт бы тебя побрал, — ругается Хоуп, но не уточняет на кого именно, а Юнги предпочитает думать, что на Тэхёна. Сам Юнги отворачивается к раковине, делая вид, что поправляет растрёпанные волосы. Его руки трясутся, лицо белее мела. Он только что целовал своего соулмейта. И этот поцелуй был и концом, и началом чего-то нового, страшного и неотвратимого. А снаружи Тэхён продолжает стучать в дверь, требуя своего «белого друга», совершенно не подозревая, что только что прервал апокалипсис личного масштаба. Они дают себе несколько секунд, чтобы отдышаться. Через штаны у обоих видны слишком очевидные выпуклости — и от этого становится только хуже, но яростные вопли Тэ за дверью действуют лучше ледяного душа. Неловкость и лёгкая паника делают то, что не под силу самообладанию, и быстро гасят неподходящее возбуждение. Хоуп приходит в себя, резким движением поправляя волосы на затылке. — Открывай, пока он дверь не вынес, — бросает он, и Юнги щёлкает замком. Тэхён влетает внутрь, не глядя по сторонам, и устремляется к унитазу, с грохотом обрушиваясь на колени. Юнги и Хоуп молча выходят, словно они вовсе не были свидетелями чужого позора и собственного, почти катастрофического, момента. Возвращаясь к «костру», они сразу ловят на себе взгляды друзей. Чимин смотрит на Юнги с прищуром, его взгляд буравит с молчаливым подозрением: «Где вы были?» Игнорируя их, Хоуп ничего не комментирует, просто шлёпается в своё кресло, запрокидывая голову, поднимает стакан и делает вид, что всё нормально и не он только что выбирался из горячего ада с поцелуями. — Вы где так долго пропадали вдвоём? — наконец озвучивает Чонгук то, что у всех на мордах написано. Юнги отвечает первое, что приходит в перегретую голову: — Меня накрыло… ну, то есть, тошнило. А Хоуп помог… эм… прийти в себя. — А-а, — тянет Намджун, многозначительно тыкая пальцем в оправу на переносице. — Так это теперь называется «приходить в себя»? Интересные у вас методы реабилитации. — Не надумывай, — бросает Хоуп с каменным лицом, но избегает смотреть на Юнги. Тому становится жарко и неловко. Это был не сон. Это случилось наяву. И теперь, познав вкус губ соулмейта, сдерживаться становится в тысячу раз труднее. Он хотел поцеловать Хоупа ещё час назад, а теперь, когда это случилось, желание не исчезает, а расползается сильнее. Оно разгорается с новой силой, становится осознанным и требовательным. Юнги сидит, уткнувшись в свой пустой стакан, пока разговоры вокруг становятся всё более вялыми и сонными. Пить он уже не может, как и Тэ, вернувшийся из туалета бледный, как полотно, рухнувший на пол и тихо проклинающий Намджуна и его «смертельный нектар». Всё это время Хоуп больше не смотрит в его сторону, не касается его, смеётся не так громко. Словно между ними ничего не было. Словно тот поцелуй в душной уборной был галлюцинацией. Когда Юнги поднимается, чтобы уйти, пожелав всем доброй ночи, Тэ с трудом приподнимается на локте. — Подожди, я с тобой, — кряхтит он, поднимая своё тяжёлое тело на ноги. Они идут по тихим коридорам молча. Останавливаясь у двери в комнату Юнги, Тэхён переминается с ноги на ногу, его обычно уверенная осанка кажется чуть сломленной. — Можно... зайти? Ненадолго. Юнги молча отступает, пропуская его. Тот проходит в комнату, оглядывает помещение, словно впервые попал сюда, хотя был тут уже десятки раз. Его взгляд скользит по полке, где Мария-Антуанетта по-прежнему восседает теперь уже в окружении книг, безделушек и прочего хлама, что Юнги успел собрать за два месяца. Тэ знает каждый предмет здесь — половину из них он принёс сам, пытаясь заслужить внимание. Книги, старый кассетный плеер, притаскивал даже мандарины, нагло спёртые из теплицы. Однажды, и вовсе пытался позвать на «свидание». «Какое свидание? — удивлялся тогда Юнги. — Мы живём под землёй, а снаружи кишат зомби. Романтика уровня ноль». Но Тэхён уверял, что есть выход на крышу, откуда видно звёзды и город, по которому бродят заражённые. Юнги только хмыкнул на это: «А то мы никогда зомби вживую не видели. Ну… в смысле в мёртвую. Или как будет правильно, я не знаю». Он старался отказывать мягко, думая, что тот поймёт. Но Тэхён не сдавался, упрямый. И сейчас что-то Юнги подсказывает, что Тэ снова хочет попытать удачу. После долгой паузы Тэхён оборачивается. Алкогольная дымка почти рассеялась, оставив лишь усталость на его чертах. — У тебя к нему что-то есть, да? — тихо спрашивает он. И, видя недоумение в глазах Юнги, уточняет: — К Хоупу. Юнги отводит взгляд. Пол внезапно кажется невероятно интересным. Неужели всё так очевидно? — Можешь быть со мной честен, — голос Тэ мягкий, без упрёка. — Я пойму. — Это... так заметно? — выдыхает Юнги. — Я видел вас в туалете. Мне было плохо, но я не ослеп. И то, как ты на него смотришь, когда думаешь, что никто не видит... — он делает паузу. — У тебя такие звёзды в глазах загораются. Красивые... Юнги усмехается и тихо кивает: — Всё сложно. — Если хочешь — можешь рассказать, — предлагает Тэхён. А Юнги ему доверяет, наверное, больше чем кому-либо в этом месте, потому рассказывает всё. О том, что они с Хоупом — соулмейты. Что никто об этом не знает. Что даже Хоуп не чувствует этой связи из-за вируса в его крови. Он почти слёзно просит молчать, не говорить никому, и Тэхён, ошарашенный историей, кивает. — Значит... у меня никогда не было и шанса, — он улыбается, но в этой улыбке — целая вселенная грусти. Юнги сжимается внутри. Ему жаль, он не хотел причинять боль этому человеку. Но что поделать — его сердце давно украли. — Ты отличный парень, Тэ. Если бы не это... если бы судьба не распорядилась иначе... Тэхён смотрит на него пристально, долго, будто пытаясь запечатлеть в памяти каждую черту. — Можно? — он говорит почти шёпотом. — Один раз. Просто... чтобы узнать, каково это — целовать тебя. Юнги замирает. В голове мысль мечется, что это безумие. Но в ней есть горькая правда. Он понимает его больше, чем хотелось бы. Он сам хотел узнать, каково это — целовать того, в кого влюблён. Сам никогда не осмелился бы попросить об этом Хоупа вот так открыто. А Тэхён — смелый. И он кивает едва заметно, разрешая сделать это. Тэ приближается медленно, не торопясь, растягивая секунды. Его пальцы осторожно касаются щеки Юнги, скользят по коже, гладят тонкий рубец под глазом. Прикосновение приятное, но... чужое. Не то. Крупные ладони обрамляют лицо Юнги, и губы встречаются в лёгком, целомудренном поцелуе. Сначала это просто теплое прикосновение — мягкие губы Тэхёна к его сухим, искусанным. Потом они начинают двигаться — медленно, тягуче, исследуя. Юнги отвечает. Ему приятно. Это сладко, нежно, абсолютно противоположно тому шторму, что был в туалете с Хоупом. Но того же удара молнии, того же ощущения, что душа встаёт на место, — нет. Лишь лёгкое, фоновое возбуждение, которое нарастает, когда Тэ становится настойчивее. Но через пару секунд Тэхён отрывается от чужих губ, прижимается лбом ко лбу, сбивчиво восстанавливая дыхание. — Прости, — шепчет он. — Я чуть не потерял контроль. — Всё в порядке, — тихо говорит Юнги. — Спасибо, — выдыхает Тэ. — Если не в этой жизни… я найду тебя в следующей. И надеюсь, там не будет никаких соулмейтов. Юнги пытается улыбнуться. — Наверняка для тебя найдётся кто-то получше. Тэхён фыркает, и в его глазах на мгновение вспыхивает прежняя, упрямая искорка. — Мне лучше знать, кто для меня подойдёт. Он сразу уходит, пожелав спокойной ночи и закрыв за собой дверь. Юнги падает на кровать, уставившись в потолок. День вымотал его — морально и физически. Воспоминание о поцелуе с Хоупом заставляет сердце бешено колотиться, а внизу живота сладко и тоскливо ноет. Что всё это значит? Было ли это из-за алкоголя или Хоуп сам этого хотел? А что будет дальше? Потолок ожидаемо молчит и не даёт ответов, лишь безмолвно впитывая его смятение.