на затворках

Я считал любовь с первого взгляда выдумкой, чем-то несуществующим, нереальным. Однако, жизнь подкинула сюрприз в виде него, Сонхуна, тридцать три года отроду. 

***

Потянул руку на тренировке, мытьё волос стало чем-то затруднительным, вот и решил сходить в местную парикмахерскую. Комната, переливающася неоновой гирляндой, пропахла шампунями и различными уходовыми средствами. Спокойная атмосфера практически погрузила тебя в сон, пока ты не ощутил касание чужих пальцев на затылке. Осторожно, чутко, сравнимо с массажем. Каково было твоё удивление, когда, открыв глаза, ты увидел мужчину. Эти вещи не стыковались в твоей голове; как он мог выполнять, казалось бы, женскую работу.  — Температура воды нормальная? На добивание. Хриплый голос сквозь сухие губы. Вопрос один — сухие у тебя или у него? Ответ тоже один — у двоих сразу.  — Да. Тихо, невнятно, с заиканием. Твой ответ вызвал ухмылку у незнакомца. Ещё бы! Ты был синонимом смущения. Но считал, что просто сбит с толку.  Не-сты-ку-ет-ся. Тонкие пальцы продолжали массировать черепушку, которая вот-вот готова была взорваться от переизбытка всего: непонимания, удовольствия, кульбита бабочек в животе и ногах, странности. Касания никогда не вызывали у тебя чувств. Ну или ощущений. Они просто были или их просто не было, третьего не дано. Ты, по сути своей, не любитель тактильности, как и разговоров не по делу. Такой весь тихий, закрытый, тянущийся к первым местам, моментами сбиваешься с пути, потом и вовсе прыгаешь выше возможного.  — Закончили. И снова под дых. Хриплость не являлась твоим фетишем; всё, что нравилось — спортивное тело. То есть, это было чем-то эстетически привлекательным, оттого и приписал к своим вкусам. На этом всё! А теперь что? Чужие пальцы в волосах и хриплый голос с обветренных губ? А дальше? Шампунь с запахом винограда? Или, быть может, коллекция солнцезащитных очков разных цветов? Почему ты так много об этом думаешь?  — Сколько с меня? Он вытирает руки; даже ногтевая пластина выходит за рамки нормального. Ему бы вот рекламировать какое-нибудь cartier или hugo boss, а он моет волосы таким школьникам, как ты. — На ресепшене Вас рассчитают. Хочется ляпнуть: ’А можно переводом?’ Зачем? Узнаешь его номер, а дальше? Правильно ни-че-го. Он просто выполнил свою работу, а ты надумал на годы вперёд. Уходишь, задержав взгляд на нём. Вопросов уйма. Сколько лет? Как зовут? Почему парикмахерская? Охладиться во время жары или согреться во время холода? О чём думает перед сном? Даже дома не отпускает. Ты лежишь и думаешь. Ужинаешь и думаешь. Листаешь ленту и думаешь. Он, он, он. Ты конкретно подвис. Завис тоже. Он тебе никто, но сердце кричит забери, присвой, укради, замани, сбереги, спрячь, влюби. Влюби. Какое странное слово. Как, впрочем, и ситуация. Шестерёнки активно работают, наталкивая на не самые успешные выводы. Ты влюбился. Да, вот так. За десять минут нахождения в одной комнате. Всего лишь из-за рук и голоса.  Он — мужчина. Это ненормально в вашей стране, это запрещено на законодательном уровне. Никакого брака, только ужимки наедине.  О чём ты думаешь, мальчик? Тебе даже восемнадцати нет, какие ужимки. Какой брак. Какая любовь с такими перспективами.  Не отвечай, не получится. Тебе просто хочется. Испытать, ощутить, почувствовать ещё раз то, что было сегодня. Именно поэтому спустя пару дней ты мчишься в тот же салон, просишь именно этого мастера. А в ответ сухое: — Он подрабатывал пару месяцев, вернулся обратно, к себе. На другой конец города. Повторять дважды не нужно, ты срываешься с места, садишься в первое попавшееся такси, просишь быстрее везти туда, где сплошная глушь. Для тебя глушь. Деревня — место для тех, кому нужны постоянная тишина и зелень, а ещё морской воздух. Ты то парень городской, продвинутый. Дорога длится часа полтора точно. И это без пробок и общественного транспорта. Такси с превышением скорости. Деньги решают, правда частично. Пулей вылетаешь из автомобиля, носишься по окрестностям, спрашиваешь о парикмахере. Безуспешно. Попытка за попыткой, пока не натыкаешься на обветшалое двухэтажное здание.  Бегает кошка, гудит газонокосилка, играет что-то старое на магнитофоне. Это нелогично. Зачем музыка, когда уже что-то шумит. Сбой, системная ошибка, ничего не обнаружено. А взглядом уловил его. Стоит в белой майке и потёртых джинсах, сигарета за ухом. Траву косит. Тебя не замечает. А сердце то в три раза быстрее туктуктук. Хочется сказать дыши, но не дойдёт. Ты припечатан к земле, глаза впились в одну точку, остальное — размытый фон. Звук стихает. — Зачем пришёл? Спрашивают, но не смотрят на тебя. Поджигают отраву, затягиваются. Небо поинтереснее собеседника в лице школьника. Ещё бы. — Не знаю. Захотелось, наверное. Отвечаешь честно. Тебе просто нужно было увидеть его, никакой другой цели визита нет. А детали… Значения не имеют, не сейчас точно. — Чай? Воды? — Нет, спасибо. Я просто.. Прерывают на половине. — Езжай домой, скоро последний автобус. Я провожу. Уже? Но даже так тебе легче. Увидел же! Услышал!  — Как Вас зовут? — Сонхун. — Меня Рики. Вы идёте к остановке, плечами не касаетесь. Тебе хочется говорить, ну или разговорить Сонхуна, чтобы услышать вновь эту хрипотцу. Попытки тщетны, мужчина не настроен вести глупые диалоги, а ты — обычный мальчишка. Что вообще творится в твоей голове? На бордюре сидит бело-серый кот, ты тормозишь, чтобы погладить. Пушистый льнёт к ласке, хотя обычно уличные коты шугаются. Даже если покормишь раз, всё равно не жди привязанности. Вот забавно получается. Тебе помыли волосы единожды, а ты примчался на другой конец города, чтобы увидеть его. Человек — существо уязвимое и падкое на что-то приятное или красивое. На всё сразу — тоже. А он, тот от которого ёкает, больше, чем два в одном. От его касаний плавятся внутренности, вплоть до пожара в лёгких. Его резкие черты лица, включая вишнёвые обветренные губы, отличаются от стандартной красоты — перепрыгивают на новую ступень, когда замирает дыхание от одного только взгляда. Молчаливая забота или вежливость — бережно помыть волосы, проводить на последний автобус — рубят без предупреждения, вынуждая ползти следом, чтобы ухватиться за такие крохи внимания.  На что это можно списать? — Автобус. Сонхун напоминает, констатирует факт одним словом, а тебя прошибает. Организм ужасно (до неимоверных фейерверков хорошо) реагирует на взрослого мужчину.  — Сколько Вам лет? — Тридцать три. Ты растерялся, потому не ожидал, что разница будет настолько огромной. Шестнадцать лет, почти в два раза старше тебя самого. Внешность обманчива, ты рассчитывал на то, что ему двадцать семь максимум. И должно отпустить, должен пропасть интерес, но руки дрожат, а глаза всецело тебя предают. — Мне семнадцать. Можно на ты, хён? — Хорошо. Поторопись. Он провожает тебя до самой остановки, но тебе совершенно не хочется прощаться. Желание остаться и вопросами вытягивать информацию, а может, попросить помыть волосы ещё раз. Да хоть что-то, лишь бы задержаться или найти повод вернуться.  Автобус подъезжает. Считанные секунды до того, как распахнутся двери, приглашая войти внутрь. На свой страх и риск тащишь сигарету, которая была за ухом у Сонхуна. Улыбаешься широко и говоришь: — Завтра верну, хён. Взгляд почти что безразличный, но ты видишь некий блеск и решаешь продолжить игру. Так ты это назвал. Думать о том, к чему всё приведёт не хотелось, ты решил наслаждаться моментом. Впереди целое лето.

***

С самого утра ты не находил себе места. Точнее предвкушал новую встречу, как всё пройдёт, не прогонит ли тебя хён. Мама задавала десятки вопросов: всё ли хорошо, не случилось ли чего-то плохого, нужна ли поддержка. Ты чмокнул маму в щёку и побежал на автобус. Время половина десятого утра. Ты готов был сорваться ещё в пять, но чужой сон уважал больше, чем свои порывистые желания. Сегодня пасмурно, обещали дождь во второй половине дня. Но стоило тебе приехать на конец города, как тебя застал ливень. Белая рубашка промокла насквозь, прилипла к худому телу пока ты бежал, не смотря под ноги. Поворот, второй, ещё один, наконец, двухэтажное здание. На ступеньках, под крышей, сидит Сонхун и гладит вчерашнего кота. Ты продолжаешь мокнуть, но не двигаешься, ждёшь. Хён взглядом приглашает внутрь, лишь тогда ты делаешь несмелые шаги вперёд. Внутри уютно, нежели внешний вид снаружи. – Раздевайся и иди в душ. Красная деревянная дверь. Слушаешься, а твоё сердце ёкает. Потому что о тебе заботятся, знаешь наверняка. Но, к сожалению, понимаешь, что это банальная вежливость. Ты бы тоже сделал всё, чтобы твой гость согрелся после ливня.  Стоишь обнажённый посреди ванной комнаты, как слышишь стук в дверь. — Принёс полотенце и вещи. Открой, я не смотрю. Тук. Тук. Тук.  Хочется сказать лучше бы смотрел, но это лишнее. Приоткрываешь дверь, видишь, как Сонхун протягивает руку со всем необходимым и смотрит куда угодно, но не в твою сторону. Тебя цепляет эта его черта, но ты совершенно не против повышенного внимания к себе. Так нельзя, некрасиво. Касаешься его пальцев своими, замечаешь мурашки на бледной коже. Отчего-то считаешь подобное маленькой победой. На полке возле зеркала хватаешь хвойный гель для душа; запах мужчины покрывает твоё тело от самой шеи до щиколоток. Втираешь так, словно пытаешься пропитаться ароматом на клеточном уровне. И это почему-то заставляет твоё сердце приятно сжаться. Вещи тоже пахнут им. Чёрные спортивные штаны и кофейного цвета толстовка слегка свисают с твоего тощего тела. Сонхун не крупный, скорее подтянутый с крепкими руками. Ты не можешь представить его иначе; не пытался даже. — Хён, куда можно кинуть вещи, чтобы они высохли? Он выходит с кухни, на его плечо закинуто зелёное полотенце, а на лбу выступили испарины пота. Сонхун забирает твои вещи, закидывая их на натянутую посреди гостиной комнаты верёвку (если так можно назвать место, где он стрижёт людей и моет им волосы), после указывает пройти на кухню. — Я чай заварил, иди выпей. Зефир и печенье на столе.  В каком-то порыве ты хватаешься за его руку, смотришь прямо в глаза. Это импульс, желание и совсем (не)много твоей тяги. Ты всегда был хорош в контроле своего тела и своих же эмоций, но сейчас происходит что-то необъяснимое. Или, быть может, ты всё понимаешь, но пока не место и не время анализировать. Иногда поддаться импульсу очень смелое желание, приносящее море и целый океан эмоций. И не важно, что в итоге воспоминания, оставшиеся после этих самых эмоций, могут изрядно резать тебя на мелкие кусочки; момент и чувства в моменте куда важнее будущего. — Посиди со мной. — Клиент придёт через десять минут. Сонхун руку не вырывает, смотрит на тебя в ответ. В его глазах на долю секунды что-то загорается и сразу же тухнет; может, тебе кажется. — Девять минут, хён. Просто посиди со мной. Он кивает тебе, а ты продолжаешь держать его за руку. Так и волочитесь на запах горячего чая. Ты садишься боком к холодильнику, он занимает место рядом. Улыбаешься уголками губ, всё продолжаешь бросать беглые взгляды на того, кого хочется звать внеземным.  — Рики, почему ты приехал? Ты ждал этого вопроса. Не хотел его, но ждал. Порываешься сказать соскучился, но это равносильно признанию, а оно сейчас ни к чему.  — Сигарету вернуть. Откусываешь овсяное печенье с шоколадными кусочками, запиваешь согревающим напитком, но твои глаза всё ещё возвращаются к Сонхуну. — Хорошо. И где же она? — Ой. Промокла в кармане джинс, ливень не пожалел даже сигарету. А если её высушить и привезти через несколько дней? Безрассудные вещи всё чаще стали врываться в твой юношеский мозг. Бороться с этим бесполезно, лучше потратить время на что-то более реальное и приятное. — Допивай чай и можешь пойти на второй этаж. В моей комнате лежит плед. Если холодно, сам знаешь, что делать. Первый раз он сказал так много в одном предложении. Сонхун отодвигает табуретку, слегка треплет твои влажные волосы и уходит встречать клиента. И ты вот-вот обратно схватишь его за руку, вот-вот вновь попросишь остаться, но тормозишь себя. Влетел в чужой дом без приглашения, а теперь ещё и работать не даёшь. Есть границы, которые нарушать не стоит. Поэтому только улыбаешься на его слова и машешь рукой.  В его комнате нет ничего особенного. Для всех остальных людей, но для тебя.. Вязаная игрушка лошади на старой тумбе рядом с кроватью отчего-то бросается в глаза. На ней пришита маленькая бирка: «Сонхун-а, сегодня тебе три года» Этой игрушке уже тридцать лет? Ты не можешь поверить. Тебя тогда и в планах ещё не было, когда Сонхун игрался с вязаной лошадью. Ощутимая разница, на которую ты продолжаешь закрывать глаза. Сердцу не прикажешь, верно? На его кровати лежит красный плед, махровый такой и также пахнет хёном. Ты садишься по-турецки, закутываясь в теплоту ткани; представляешь, что это Сонхун находится сзади тебя, а ты спиной лежишь на его груди меж разведённых ног, крепкие руки осторожно окольцовывают тебя, прижимая ещё ближе. Самое главное — еле ощутимое дыхание в области шеи.  Тебя пробирает дрожь, распахиваешь глаза и вздыхаешь. Остановить поток мыслей и разыгравшееся воображение предоставляется чем-то невозможным. Сердцем ты ещё больше ныряешь во что-то запретное, недопустимое и способное сломать.  — Рики, ты в спальне? Слышишь голос с первого этажа, выбегаешь моментально, чуть ли не слетая по лестнице. — Ты освободился, хён? — Освободился. Сонхун наводит порядок на рабочем месте, убирая шампунь и всякие бальзамы на полку. Двигается умело — даже если надеть повязку ему на глаза, то это не помешает так ловко двигаться.  — Почему ты занимаешься этим? — Ты про мою работу? Подходишь к нему вплотную, ваши плечи соприкасаются. Хочешь, чтобы он остановился и посмотрел на тебя, поговорил глаза в глаза. — Да. — Легко даётся. Он, наконец, перестаёт суетиться. Садится на диван, закидывая голову на спинку, закуривая сигарету. Ты садишься рядом, копируя его позу.  — Рики, отсядь. Не дыши отравой. — Мне нормально, хён. Он не отвечает ничего, выдыхает дым в потолок. Его дыхание размеренное, пальцы не дрожат, а глаза полуприкрыты. В очередную затяжку ты кладёшь руку на бледную щёку, поворачивая лицо хёна к себе. Он растерялся, выдохнул дым прямо в твою сторону, практически в губы. Ты впитал в себя, придвинувшись ближе. — Остановись. — У меня не получается. Научи. Тишина. Только глаза в глаза и ноль эмоций с его стороны. Он то не ребёнок, его подобным не зацепишь. А тебя трижды крутануло солнышком, когда его губы оказались в паре сантиметров от твоих.  — Не там тратишь время, Рики. Погуляй со сверстниками, больше познаешь всего. Сонхун всё ещё не отворачивается, говорит серьёзно, прерываясь на тишину. Но отчего-то его слова не ранят, словно его здравомыслие соревнуется с чем-то неправильным. Или тебе всё ещё кажется, как и горящие на долю секунды глаза. — Что я с ними познаю? Расскажи мне. — А что познаешь, находясь тут? Вопросом на вопрос. Это не честно. — Мне хочется проводить время с тобой. Еле заметная улыбка касается его губ, тут же исчезая. Он контролирует себя до ужаса. Тебе хочется разрушить все рамки, хочется сломать систему сдерживания. — Допустим. А дальше? Мне не семнадцать, Рики.  — На время отключи свою рациональную сторону, хён. Позволь провести это лето с тобой.

***

Сонхун позволил. Именно поэтому вы сейчас мчитесь на его старом минивэне к озеру. Твой хён невзначай упомянул его, когда вы вместе готовили ужин. Тебе повторять дважды не пришлось, ты сразу же начал уговаривать отвезти вас туда. — Хён, ты плавки взял? — Взял. — А я забыл. Буду без них. Сонхун закашливается, не сводя взгляда с дороги. Ты смеёшься в кулак, переключая песню в машине. Доносящаяся до ушей попса идеально вписывается в атмосферу поездки. В месте назначения не было ни души, только вы вдвоём. Расстилаешь покрывало поверх песка, достаёшь продукты и полотенца. Сонхун закуривает очередную сигарету, смотря куда-то вдаль; думает о чём-то. Подходишь к нему сзади, обнимая за талию. Он вздрагивает. — Рики? — Можно мы так немного постоим? О чём думаешь, кстати? Сонхун тушит сигарету, кладя руки поверх твоих. Теперь вздрагиваешь ты. Это так-то ваше первое объятие; хён пытается избегать, но с каждым разом становится мягче.  — О том, как ты собрался купаться без плавок. — Представляешь меня без одежды? Он чуть царапает твои пальцы, якобы выражая недовольство. Ты щекой липнешь к его щеке и посмеиваешься. Тебе нравится дразнить Сонхуна. — Замолчи, Рики. Я не об этом. Сжимаешь его в объятиях ещё крепче, предлагаешь пойти поплавать. Затем отстраняешься, отходя чуть дальше. Точка невозврата. Ты раздеваешься полностью, обнажаешься перед взрослым мужчиной. Мысленно требуешь, чтобы он не отводил взгляд от тебя.  — Рики.. — Только не отворачивайся. Не сейчас, хён. Мне тоже страшно. Смотрит. С глаз перепрыгивает взглядом на губы; ты облизываешь их. Сонхуна передёргивает, уверен в этом. Теперь он сосредоточен на твоих ключицах, на родинке под левой. Продолжает впиваться в них, но не подходит ближе. — Не молчи, пожалуйста, Сонхун. — Я весь в твоём внимании, Рики. Ни говорить, ни молчать не получается. — Продолжай смотреть. Путешествие по твоему телу продолжается. Косые мышцы отражаются в зрачках Сонхуна. Ты хочешь, чтобы хён провёл по ним указательным пальцем, чтобы с сигаретой меж зубов трогал твой живот и оставлял практически неощутимые поцелуи.  Одна лишь мысль привела к тому, что твой член налился кровью и затвердел. Сонхун уловил эти изменения и прикрыл глаза. Тебе страшно и тебя всё это не устраивает. — Нет, хён, не закрывай глаза. — Не сподвигай меня на то, о чём пожалеешь. — Посмотри на меня, Сонхун-хён. Разве это похоже на сожаление? Наконец он открывает глаза, но ты видишь как отключаются остатки его самообладания. А ещё ты знаешь, что он не тронет тебя, пока ты не начнёшь просить его об этом. И даже в этом случае не факт.  — Я себя возненавижу. Сам идёшь к нему навстречу. Дыхание Сонхуна останавливается, он не двигается, замирает. Твои руки действуют быстрее осмысленности; спускаешь его шорты вместе с плавками. — Теперь мы в равных условиях. Без плавок справишься? — Думаю, справлюсь. Тащишь за руку в воду. В июне она ещё не прогрелась как следует, но уже была тёплой. Вы заходите по пояс, не размыкая пальцы. В моменте отпускаешь руку, обхватывая шею Сонхуна.  — Ты такой красивый, хён. Чувствуешь, как он выдыхает сквозь приоткрытые губы. Тебя подкупает то, как он, взрослый мужчина, становится уязвимым. Причиной этой уязвимости являешься ты. — Хён. — Да? — Я сейчас кое-что сделаю. Он не успевает спросить, что именно. Ты губами касаешься его губ. Неспешно и осторожно мажешь по нижней, проводишь по ней языком. Сонхун хватает тебя за талию, прижимая вплотную к себе. — Заставляешь терять рассудок, Рики. — На это и расчёт. Он целует тебя. Десятки поцелуев-бабочек отпечатываются на твоих губах. Пытаешься углубить, но инициатива перехвачена, остаётся подчиниться. — Я вдвое старше.  — Нам же сейчас хорошо, хён. И я достиг возраста согласия. — Я не буду тебя трахать прямо здесь и сейчас.  Сонхун кусает тебя за нижнюю, чтобы перестал говорить глупости. Ты воодушевляешься сильнее обычного. — А потом будешь? — Замолчи. Смеёшься, но тебя затыкают глубоким поцелуем. Чувствуешь язык Сонхуна своим, чуть ли не хнычешь в горячий рот. Тебе хочется больше. Страшно, но в животе бабочки устроили выступление на десять актов. Ваши члены соприкасаются, пытаешься тереться. — Тише.  — Пожалуйста, Сонхун. — Тише, мальчик мой.  Накрывает без возможности на спасение. Зубами впиваешься в острое плечо, выпрашиваешь продолжение. Твой хён непреклонен, не касается тебя там. Целует твоё лицо, не оставляя ни миллиметра нецелованного участка кожи. Руками исследует спину и рёбра.  Ты понимаешь, что сейчас это наилучший вариант из всех возможных. Сердце и разум не в ладах, но тебе до безумия хорошо. В моменте, тут, на озере, где нет людей. Сонхун уязвим из-за тебя и для тебя. А ты.. ты погряз ещё в первую встречу, как только ощутил его пальцы в своих волосах.

ты есть. тебя нет. а я помню твой локон

тёмно-карий, как чай. сильный чай горьковатый.

сильнее меня и тебя, вместе взятых.

и какого чёрта мы закончились этой абра-кадаброй?

Белинда Наизусть — Кислородовая