Печеньки

На кухне было тихо. Слишком тихо. Тишина, которая обычно означает, что кто-то старается очень не шуметь, но при этом хочет сделать что-то очень запрещённое. Свет лампы мягко освещал плиту, полки, и ту самую банку. Большую банку. Стеклянную банку. С крышкой. Красивую банку с красивой крышкой. Внутри лежало печенье. Очень красивое печенье. Домашнее печенье. Вкусное печенье. Печенье с хрустящей корочкой, печенье с шоколадом, и, возможно, печенье с магией любви. Или печенье с магией запрета. Азриэль стоял у стола. Молча. Он смотрел на банку. Он смотрел на печенье. Он хотел поговорить с банкой. Банка говорить не хотела. Он открыл её. Он хотел печенье. Печенье его тоже хотело. Запах печенья ударил в нос. Сладкий. Тёплый. Запах, вызывающий внутреннюю бурю. Запах, вызывающий желание. Запах, вызывающий печенье. Он не взял одно печенье. Он не взял два печенья. Он не взял три печенья. Он взял всю банку печенья. Он взял печенье осторожно. Он взял печенье Решительно. Он взял печенье, как будто это был план, вынашиваемый годами. Он повернулся. Он идёт к выходу. Он не торопится. Он не кродёться. Он не оправдывается. Он не мыш. Он просто уходит. С печеньем. Он уходит, как будто это его смысл жизни. Потому что он любит печенье. Потому что он есть печенье. Потому что он был создан ради этого момента. — Азриэль, нет. Голос Ториэль прозвучал из кухни. Из кухни, которая теперь была пустой. Пустой от печенья. Голос был негромким. Нетвёрдым. Но с той интонацией, которая обычно означает: если ты сейчас не положишь это печенье на место, ты точно пожалеешь, что взял это печенье. Азриэль не ответил. Он не замедлил шаг. Он просто продолжил идти. Как будто ничего не слышал. Он слышал. Но у него в пасти было печенье. И это печенье было громче любого голоса. Сейчас он был воином. Воином с печеньем. С ЕГО печеньем. Путь к подоконнику был долгим. Он держал банку с печеньем так, будто это была не банка с печеньем, а с сокровищами. Хотя одно другому не мешает. Каждый шаг сопровождался хрустом. Ну конечно хрустом, он же ел печенье, пока шел к подоконнику. Одно — сразу. Второе — тоже. Искушение от печенья было велико. Также каждый шаг сопровождался голосом. Голосом в его голове, забитой печеньем. Голос естественно принадлежал ему: — Я заслужил это печенье. — Я помог Крису с домашкой. И Чаре бы помог. Если бы она существовала в Дельтаруне. Он не просто думал. Он мысленно убеждал всё окружение в своей правоте. — Я вымыл посуду. Почти всю посуду. Ну, половину. Но я мыл посуду. Это уже победа. — Я не съел печенье утром. Хотя печенье смотрело на меня. Печенье просило меня. И я мог. Я очень мог. Но я выбрал путь терпения. Азриэль подошёл к окну. Азриэль посмотрел на отражение. Он держал банку двумя рапками, точно уверенный, что она не убежит. — Я хороший сын. Я терпеливый козлик. Я тот, кто заслужил сладкое. Он садится на подоконник, заворачивается в свою робу, устраивает пикник. Банка с печеньем стоит в ногах, как священный артефакт. Он ест печенье. Он борется с печеньем. Он проигрывает печенью. На подоконнике было тихо. На подоконнике было уютно. На подоконнике был Азриэль. У Азриэля было печенье. Он грыз данное печенье с видом мученика и с настроением героя. Он не делился печеньем. Ни с кем. И не собирался. Никто не заслужил печенье кроме него. Он пытался есть печенье медленно. Он пытался наслаждаться каждым укусом. Он пытался быть разумным. Но печенье было слишком вкусным. Но печенье не уважало разум. (Печенье было разумнее, чем он) — Я съем одно печенье. — Потом другое печенье. — Потом... может, третье печенье. — Но не всё печенье. — Я сильный. — Я смогу остановиться. — Я могу остановиться. — Я... не могу остановиться. Азри смотрел на банку. Банка смотрела на него. Печенье внутри банки смотрело на него. Он смотрел на печенье внутри банки, которое смотрело на него. Он чувствовал давление. Она чувствовала давление. Оно чувствовала давление. Давление не чувствовала только Ноэлль. Потому что её в этой истории нет. И тут — голос. Голос с улицы. Голос сзади. Голос опасный. Голос прекрасный. Голос, как удар по нервной системе. Голос, который ощущался как вторжение в личное пространство. Голос.. Короче, это был Голос Десс — Ты чё, один это ешь? Азриэль вздрогнул. Он прижал банку к себе. Он насторожился. Он всё ещё не погасил прошлый долг. Он до сих пор должен ей 40 куриных наггетсов, двойной чизбургер, молочный коктейль и два печенья. Не таких печенья. Других печенья. А ещё он должен ей два свидания. — Десс?! — он чуть не уронил печенье. Его дорогое печенье. — Ага. Я Десс. Она смотрела на него, как будто он сидел на её подоконнике. Она смотрела на него, как будто он ел её печенье. Она смотрела на него, как будто он был её игрушкой. Не детской игрушкой. — Эээ... — Не паникуй — Она ловко стырила из его рапки его печенье. Однако теперь не только его. — Я не кусаюсь — она укусила печеньку. Она влезла через окно. Совесть с собой не взяла. Оставила её развлекаться с совестью Азриэля. Азриэль отодвинулся. Он не сопротивляется. Он просто смотрит, как она устраивается рядом. Он просто смотрит, как будто это и было его первоначальным планом. Он смотрит на них с голодом и с любовью. Как на Десс и как на банку, решайте сами. — Тебе надо было окно хотя бы закрыть. — Я не думал, что ты придёшь. — Ну и хорошо думал, значит. Они сидели вместе. На подоконнике. Азриэль, Десс и банка. Все трое. Хотя банка не человек. Хотя, справедливости ради, никто из них не человек. Но банка также не была монстром в привычном для Десс понимании этого слова. Однако банка была в центре событий. Она и была этим центром. Она и была этими событиями. Азриэль ел печенье. Десс ела печенье. Банка смотрела, как её содержимое исчезает. Хотя она не могла смотреть внутрь себя. Хотя она не могла остановить их. Хотя она могла только наблюдать. И страдать. Ну если бы банки хотя бы умели страдать. Хотя обычно страдают в банках только сотрудники — Ты всё ещё должен мне два свидания, — сказала Десс, откусывая очередное печенье. — Почему ты не забыла. — Я не забываю. Я просто жду, когда ты будешь достаточно отчаянным, чтобы согласиться. — Я уже ем печенье на подоконнике вместе с тобой. Думаю, я давно за гранью отчаяния. Они замолчали. А печенье нет. Снаружи — тишина. Внутри — практически тишина, если не вдаваться в подробности. Ториэль не появлялась. Возможно, она решила, что если они уже едят печенье, то пусть едят печенье. Возможно, она пошла за молоком. Возможно, она пошла не за молоком. Возможно, она пошла за ремнём. Возможно, она не пошла за ремнём. Никто не знал. Не буду утверждать, что это знала сама Ториэль. — Знаешь, — сказала Десс, — если бы ты сразу поделился, я бы не лезла через окно. — Если бы ты не лезла через окно, я бы не делился. — Значит, всё произошло как надо. — Значит, всё произошло как печенье. Они посмотрели на банку. Банка была почти пуста. Осталось одно печенье. Печенье. Одно печенье. Последнее печенье. Одно последнее печенье. Самое последнее печенье. Одно самое печенье. Печенье печенье. Они оба потянулись. Они оба замерли. Они оба посмотрели друг на друга. Они оба поняли. Они оба поняли. Но они оба поняли не то, что можно было понять. — Играем? — Играем. — Играем — На печенье? — На честь. — На печенье. Они сыграли. Они оба выбрали ножницы. Они оба выбрали бумагу. Они оба выбрали камень. Они оба выбрали печенье. — Ладно, — сказал Азриэль. — Давай пополам. — Давай пополам. — Но чтобы никто не узнал. — Но никто и не узнает. — Кроме печенья. Они сломали его. Они съели его. Теперь это печенье стало частью легенды. Легенды о банке. Легенды о печенье. Легенды о банке с печеньем. Легенды о том, как всё началось с одного "Азриэль, нет" — и закончилось одним печеньем, да. Провода.