Положение

It's my desire that you feed

You know just what I need

      Паша застонал, низко и хрипло, когда приближавшийся оргазм ему оборвали в четвертый раз. Всё внутри него было мокрым, хлюпающим от спермы и смазки, невозможно растянутым и ноющим; болело горло; тело умоляло о прикосновениях к твердому члену, надежно перехваченному эрекционным кольцом, насыщенно темному и перевозбужденному — на что никто намеренно не обращал внимания. Паша был не больше, чем игрушка, резиновая кукла, что-то безвольное и бессловесное, не имеющее потребностей и нужд — однако то, что с ним делали, и было главным его желанием сегодняшним днем. Он сам этого хотел: целиком и полностью быть в чужой власти, ничего не контролировать и ни на что не влиять, и получил это сполна с самого начала, когда уже обнаженный лежал на виду у всех, устроенный на левом боку с подтянутыми к груди коленями и смазанным гладким наконечником между ягодиц, через который его наполняла вода, заставляя дрожать и поскуливать от прокатывающихся во всему животу спазмов, заходиться стонами, когда ему пришлось удерживать воду внутри вместе с сильной рукой, массирующей его под пупком. У Паши был недолгий момент приватности, когда он наконец смог избавиться от воды, едва не взвыв от облегчения, короткого — потом его начисто вымыли, после чего Фома готовил его сам, медленно и вдумчиво растягивал, не переставая при этом целовать Пашу и негромко рассказывать ему, какой он прекрасный, как славно его тело поддается пальцам, легко раскрываясь — словно они вдвоем были дома, в их спальне, а не в комнате с неярким светом, высоким столом посередине, небольшим столиком и рядом кресел вдоль стен; Паша успел увидеть только это, когда часами ранее Фома привел его сюда, уже раздетого, и позволил спрятаться от мира за непроницаемой черной повязкой, легшей на Пашины глаза и не оставившей даже небольших зазоров возле носа; и в этой бархатной темноте Паша уже скоро понятия не имел, сколько человек, кроме него и Фомы, находилось в этой комнате. Он нисколько не сомневался, что Фома узнал об этих мужчинах все, прежде чем позвал их сюда — где бы они ни находились, дорога была долгой, во всех смыслах: начиная с того, как долго Паша примирялся сам с собой, когда понял, чего хочет, и как осмелился поделиться своей больной фантазией с Фомой, которому тоже потребовалось некоторое время на осмысление. Он не отказал ни сразу, ни потом, взял паузу — как Паша думал, для размышлений, но на самом деле для тщательной подготовки ко всему действу. От самого Паши потребовалась малость: выбить себе гарантированный отпуск хотя бы на неделю, что удачно получилось приурочить ко дню рождения, но вместо шариков, открыток и подарков в глянцевых обертках Фома привез его в дом, пути к которому Паша не знал, они добирались не на своей машине, а на тонированном сверх меры Брабусе, и, вполне возможно, пересекали границу, сложно было сказать наверняка — между водителем и пассажирскими местами была перегородка, поднятая все время их поездки, которую Паша провел буквально в изоляции, не переживая исключительно потому, что за рулём был Фома, который не позволил бы случиться ничему дурному — он пообещал это, прежде чем самолично устроил Пашу в машине, пристегнул ремнем безопасности, прижался к его губам с жадным, вытягивающим душу поцелуем, от одного которого Паша всю дорогу промаялся полувозбужденным и борющимся с необходимостью коснуться себя, пока через несколько часов Фома не опустил перегородку со словами «приехали» — к огромному дому, затерянному в лесном массиве. Трехэтажный особняк в окружении сосен мог похвастаться охраной, многометровым забором и весьма продуманно оборудованной комнатой в западном крыле; Фома показал её сразу же, все богатое оснащение, системы подвесов, скрытые шкафы со всем тем, что могло в теории потребоваться, и большой ванной, скрывавшей в себе такие вещи, что даже Паша, не без оснований считавший себя искушенным в подобных делах, покраснел и отвел глаза. На его смущение Фома отреагировал ироничной улыбкой, учитывая то, чему предстояло произойти. После многочасового пути они вдвоем отдохнули, и Паша смог поспать исключительно благодаря тому, что лежал в объятиях Фомы, иначе от внезапно появившихся переживаний не смог бы и глаз сомкнуть. Беспокоиться дальше Фома не позволил ему, сразу после пробуждения забрал в набранную горячую ванну, отмыв Пашу до скрипа, но не позволив никаких лишних прикосновений — и одеться после этого не разрешил, только высушил его кожу пушистым полотенцем и повел за собой в ту комнату по теплому деревянному полу. Там они уже не были одни, Паша это понял уже после того, как повязка не позволила ему увидеть ничего больше, но обострила все остальные органы чувств, чтобы он мог слышать и ощущать, как кроме рук Фомы на его тело ложатся все новые и новые ладони, бережно гладят, заставляя дрожать от сенсорной перегрузки — кожа стала слишком чувствительной, как оголенный нерв. От паники и желания закрыться Пашу удерживала только близость Фомы, он никуда не уходил, не отступая ни на шаг, и не разрывал с Пашей контакт, его пальцы обязательно трогали Пашины запястья, шею, спину между лопаток, скользили по напряженным бедрам и животу все то время, когда он сам сосредоточенно вымыл Пашу и изнутри, а потом готовил его для остальных, ожидавших своей очереди в смиренной тишине. Такого Пашу, растянутого и мокрого, пропитавшего повязку редкими слезами от того, как внимательно, любовно Фома двигал в нем пальцами, добавляя себе все больше густой смазки и глубоко целуя, уже в несколько рук зафиксировали на столе, сначала надежно приковав его запястья по обе стороны от головы, после чего Пашины ноги были подняты вверх, широко разведены и закреплены к сложной конструкции, начинавшейся где-то под потолком. Паша не должен был стараться удерживать на весу ни миллиметр собственного тела, он мог полностью обмякнуть, но оставаться доступным для своих партнеров, не доставляя неудобств ни себе, ни им. Скованный по рукам и ногам, распятый, открытый, не способный — и не желающий шевелиться, Паша жаждал всего того, что с ним собирались сделать, но только при условии, что Фома ни на секунду не оставлял его, контролируя все происходящее в комнате. Паша легко представлял, как Фома сидит не в удобном разлапистом кресле, а на небольшом стуле без спинки и с полудюжиной колесиков — они чуть гремели по полу, — сбоку от Пашиной головы, внимательно следя за каждым, кто прикасался к Паше. Первые двое, чуть более нетерпеливые и резкие, чем надо было, заслужили глуховатый рык, без слов заставивший их сбавить обороты — и дополнительно в очередной раз донесший до остальных, что Фома не потерпит ни малейшей грубости или спешки в отношении Паши, уверенного, что у Фомы под рубашкой, нарочно надетой навыпуск, спрятана кобура. Без сомнений, любого обидчика он мог уничтожить и голыми руками, несмотря ни на какое численное превосходство, если это касалось Паши, но оружие уравновешивало шансы и было еще одной формой контроля, наиболее предпочитаемой Фомой. Окружавшие их мужчины оказались достаточно понятливыми, чтобы больше не провоцировать разве что не ощерившегося Фому, бережно поглаживавшего Пашу по волосам — но Паша чувствовал напряжение, словно электрическим разрядом пронизывающим все его тело от кончиков пальцев; Фоме стоило всего на свете, чтобы пойти на поводу у чужого желания и принимать в нем непосредственное участие, пусть и не в наиболее активной роли, но позволить кому-то, кроме себя, так прикасаться к единственному своему дорогому человеку по его же горячей просьбе, было для него на грани с невыносимым и невозможным. Он мог сорваться, и тогда Паша, нагой и скованный, до боли возбужденный, достался бы только ему в окружении мертвых тел; этот спрятанный в лесах дом умел хранить тайны. Паша кожей чувствовал страшную леденящую готовность Фомы перегрызть глотки тем, кто хотя бы думал о Паше не платонически, мечтал овладеть им; разум Фомы не был затуманен жаждой убийств, наоборот, мысли его были ясной, логичной и правильно выстроенной последовательностью простреленных голов и сломанных шей вплоть до того, когда последний из присутствующих здесь посторонних не испустил бы предсмертный вздох, чтобы залитый горячей кровью Фома мог вернуться на свое место возле Паши и прижаться к его голове и руке, зарываясь носом в волосы и подставляясь под пальцы. Паше не нужно было видеть Фому, чтобы всё это понимать, и, наверное, за миг до необратимого он разомкнул губы и негромко попросил «пожалуйста», зная, что Фоме будет и этого достаточно — напоминания о том, что Паша продолжал хотеть: и не смертей, а удовольствия от чужих рук. Ладонь Фомы чуть сильнее сжалась в его волосах, когда он усилием воли подавил клокочущую ярость, острую ревность и желание обладать; Паша чуть улыбнулся, когда Фома тронул губами его висок и едва слышно произнес «только ради тебя», позволив каждому из выбранных им партнеров начать. Они все равно действовали не по собственной воле, следуя наставлениям Фомы, в которые Паша не был посвящен, но они воплощали все его когда-либо озвученные мысли и мечты, даже те, о которых Паша пытался забыть — но о них помнил Фома, проинструктировавший всех тех, кто снова и снова брал Пашу, двигаясь в нем то мелко и неглубоко, то размашисто, широко, со шлепками кожи о кожу, заполняя его со всех сторон, заставляя сжиматься вокруг очередного члена, толкающегося между ног, или скользящего в горло, вынуждая Пашу стонать, захлебываясь, заливаясь слюной, слезами и чужим семенем — и сходя с ума от невозможности кончить. Ему не позволили сделать это ни в первый раз, когда Паша еще мог умолять; ни во второй, когда его живот был перемазан вязким семенем тех, кто взял его вдвоем, растянув так сильно, что Паша не мог сомкнуться, если только почти отчаянно не стискивал внутренние мышцы; ни в третий, когда все внутри него горело, безнадежно умоляя о разрядке из-за сжимавшего его под мошонкой кольца и тонкого стержня из медицинской стали, погруженного в уретру, длинного настолько, что его конец потирал ту же точку в глубине Пашиного тела, что и каждый двигавшийся в нем член. Перерывы были — но не для Паши, его не бросали незаполненным, даже если все отдыхали — обязательно вводили в него пробку, не большую, но достаточную, чтобы ни капли из него не вытекало. В очередной такой перерыв, сразу после того, как Паша метался, дергая надежно зафиксированными кистями и лодыжками, пока его не удержали почти насильно, не перестав в нем двигаться, пока каждый из его партнеров не излился глубоко внутри него, содрогающегося и воющего на одной ноте, и увесистый плаг снова не оказался в нем, самым кончиком задевая раздразненную, плотную простату, стимулируемую и им, и стержнем, ни на секунду не позволяя забыть, что Паша так ни разу и не кончил, Фома погладил его по подбородку, который недавно совсем сам ласково вытер от потеков спермы и слюны, и коснулся губами скулы. Все это время он хищным коршуном наблюдал за разгоряченными, тяжело дышащими мужчинами, раз за разом доводившими Пашу до края и столь же безжалостно отбрасывавшими его назад, действовавшими по обозначенному для них плану, от качества и уверенного выполнения которого зависели их жизни, о чем Фома одним своим присутствием не позволял забыть — и обеспечивал Паше необходимую связь с реальностью, в которой легко и нежно целовал его и трогал, позволял до хруста сжимать свои пальцы, когда Паше становилось совершенно невыносимо терпеть, собирал с его губ вскрики и стоны, готовый в любой момент отреагировать на определенный жест или слово, означавшие, что нужно немедленно остановиться. Но Паша, даже измученный отсутствием разрядки, все равно не хотел прекращать, его до позорного жаркая мечта сбывалась в лучшем исполнении, все было ровно так, как он хотел: мучительно хорошо и до безумия остро. В окружавшей его темноте, ориентируясь только на звуки, прикосновения и немного запахи, Паша, едва заставивший себя хотя бы ненадолго прекратить стонать — другого способа выражения своего сумасшедшего возбуждения он не смог найти, вдруг понял, что комната опустела: он не слышал больше ни чужих движений, ни вздохов, ни звуков, с которыми его партнеры ласкали себя, смотря на него. Ничего этого не было — и никого, кроме Фомы, наградившего Пашу поцелуем, стоило тому понять, что они снова остались вдвоем. Фома поднялся со своего стула, с негромким шумом откатив его ногой к стене, и повел пальцами от Пашиной шеи вниз, до его поджатых и мелко дрожащих ягодиц, стискивающихся вокруг игрушки внутри, которую Фома прихватил за основание и медленно вытащил, задержав ее на самом широком месте — Паша услышал, как он сам чаще задышал, наблюдая, как податливые мышцы легко растягиваются вокруг пробки, неохотно выпуская ее наружу. Едва ее кончик выскользнул, как Фома надавил костяшками пальцев Паше на низ живота, заставив его ахнуть и перестать сжиматься — и из него потекло, собираясь под копчиком в маленькую лужу. Паша не видел, но мог представить, как из раскрытого входа все течет и течет смешанная с густым белым лубрикантом сперма; ее было так много, что Фоме не потребовалось дополнительно смазывать свой палец, которым он толкнулся внутрь, и не надавил, а легонько погладил раздраженную, набухшую простату, помассировал ее, заставив Пашу надсадно застонать — а следом подавиться воздухом, стоном и криком, когда Фома осторожно ослабил и снял давящее кольцо и бережно извлек стержень из остро реагирующего на каждое прикосновение члена. Паша вскрикнул надсадно, громко, когда его снова тронули внутри, и он наконец-то кончил, долго и бурно заливая спермой живот и грудь, не в силах не стонать. У него текли слезы из-под повязки, которую Фома снял и пару мгновений не убирал ладонь от Пашиных глаз, позволяя привыкнуть к изменившемуся освещению — это не было необходимостью в полутемной комнате без ярких ламп, но от такого маленького заботливого жеста Паша тонко всхлипнул, потираясь носом о мозолистые пальцы. Он предпочел снова прикрыть веки, пока Фома не расстегнул и не снял наручники с его запястий, и не освободил ноги из сложного подвеса, после которого бедра все равно отдавались небольшими спазмами, заставившими Пашу прикусить губу — но Фома растер по своим ладоням невесть откуда добытый густой крем и старательно промассировал уставшие от непривычного положения мышцы. Спина у Паши тоже занемела, и он не без помощи Фомы перевернулся на бок, ахнув от ощущения сильной растянутости и все еще вытекающих из него капель семени. Фома поправил маленькую подушечку под Пашиной головой и накрыл его чем-то сверху, невесомо теплым и приятно согревающим постепенно остывающую жаркую кожу, а сам снова подкатил себе стул и сел ровно на то же место, где и провел последние несколько часов, и забрал в свою ладонь Пашины пальцы. Фома не сидел вплотную к столу, и Паша, открыв глаза, увидел, что он был здорово возбужден, тонкие брюки и рубашка поверх ничуть не скрывали стоящий член, на который Фома как будто совсем не обращал внимания, и на Пашино неловкое хриплое «давай я…» покачал головой и выговорил:       — Ты устал, — вот так просто оборвав все возможные Пашины возражения и попытки настоять. И придвинулся ближе вместе со стулом, погладил Пашу по макушке до затылка, взъерошивая влажные волосы. Фома был совершенно прав, на любое действие или даже небольшое напряжение у Паши совсем не было сил, он медленно засыпал, подтянув поближе к себе ладонь Фомы — но на самом деле просыпался в реальной жизни. В рассеивающихся остатках сна Паша ощутил две вещи: влажное белье, облепившее бедро и пах, и тонкую пленку пота, покрывавшую его лоб и щеки. И его всё еще гладили по голове.       — Ты стонал, — Фома бережно вытер своей теплой ладонью его лицо, коснулся губами кожи у самой линии роста волос. — Кошмар приснился? Если кошмаром можно было назвать то, насколько неприличное удовольствие в своем сне получил Паша, то да. Ему нужно было привести себя в порядок, вымыться и переодеться. Но не существовало варианта, при котором Фома не смог бы увидеть или понять, что на самом деле Паша увидел во сне. На робкую попытку сбежать его тут же прихватили за бок, не позволяя отвернуться или торопливо соскочить с кровати, чтобы ретироваться в ванную.       — Ага, — глубокомысленно кивнул Фома сам себе, когда отбросил одеяло и уперся взглядом в мокрое темное пятно на синей ткани, заставив Пашу залиться румянцем. — Такой кошмар, значит. Он не стал ничего спрашивать, решив предаться более приятному занятию — легко уложил Пашу обратно на спину, освободил сначала одну его ногу, а затем вторую от мокрых трусов, сбросил их на пол и устроился поближе к Паше, чтобы широко лизнуть нежную кожу в потеках семени и естественной смазки от бедра к основанию члена, уже начавшего снова заинтересованно напрягаться.       — Два часа ночи!.. — пробубнил Паша, успевший дотянуться до телефона, но все его недовольство как рукой сняло, когда Фома едва ли не до блеска вылизал его кожу, не оставив ни капли подсыхающей спермы или предэякулята, провел языком по своим губам и втянул в рот нежную головку все еще немного чувствительного Пашиного члена. Возмущаться резко расхотелось, Паша вздрогнул, тонко охнул, как в своем сне, и сполз пониже, раздвигая бедра так, чтобы Фома мог удобнее улечься между ними. fin.