Seven minutes

Новый год уже вступил в свои права, и университетское общежитие отдалось празднику без остатка. Из холла доносились звонкие песни, смех и ритм танцев, подчинявший себе всё вокруг. Но истинная жизнь праздника, скрытая от бдительных глаз охраны и объективов камер, кипела в студенческих комнатах. Здесь, в сладком угаре свободы, царил настоящий притон: горы пустых бутылок, сигаретный дым, клубящийся в воздухе. Кто-то, уже сражённый алкоголем, встречал первые минуты года в объятиях холодного унитаза; кто-то, как самая настоящая нянька, суетился вокруг товарищей, пытаясь облегчить страдания, а кто-то уже уединился в дальней комнате для более тесных развлечений. И лишь Шедоу, ярый поклонник алкоголя, на удивление всем держался твёрдо — настолько, что мог одновременно играть в карты и в “правда или действие” Игра шла своим чередом. В душном мареве табачного дыма и густом гуле голосов Шедоу чувствовал себя как рыба в воде. Его пальцы ловко перебирали потрёпанные карты, почти машинально складывая выигрышные комбинации, в то время как ум был занят другим: вопросы из игры «правда или действие», которые он бросал через стол с небрежной улыбкой, были отточены, как кинжалы, и метили точно в болевые точки собеседников, выуживая пикантные признания и заставляя краснеть даже самых раскрепощённых. Шедоу с лёгкостью сбросил последние карты, забирая себе выигрыш. Пальцы потянулись к запотевшему стакану, в котором плескался коктейль «Отвёртка» — гремучая смесь дешёвой водки и кисловатого апельсинового сока, пытавшегося скрыть её грубую природу. Он сделал глоток, и по телу разлилась знакомая тёплая тяжесть. Он наслаждался этим состоянием, своей способностью оставаться на голову выше остальных даже в лёгком подпитии. Его рука всё так же точно обыгрывала этих простаков, а ум сохранял холодную ясность. Внезапно резкий звук разбитого бокала прорезал шумный гул. На мгновение в комнате повисла тишина, но её тут же разорвал чей-то весёлый крик: «На счастье!» Аплодисменты и смех вернули атмосферу бесшабашности, но идея уже витала в воздухе. Но этот стеклянный звук успел поселить в чьей-то опьяневшей голове гениальную идею. — Бутылочка! — выкрикнул он, и в его голосе была не просто пьяный плевок, а целое торжество первооткрывателя. Он ринулся вперёд, пошатнулся, едва не налетев на пару влюблённых в углу, и выхватил бутылку, подняв её над головой, словно трофейный кубок. Пятясь, почти падая, он потащил её в центр комнаты, и все взгляды, смеющиеся, любопытные, уже подвыпившие, устремились за ним. Игра была предложена, и комната, жаждущая нового повода для анархии, с готовностью приняла её. Шедоу наблюдал за этим, прищурившись, с насмешливым интересом, чувствуя, как вечер начинает набирать свой непредсказуемый оборот. — Играют все! — голос парня прорвался сквозь гул, и он с комичной торжественностью шлёпнулся в центр образовавшегося круга. — Кручу дважды. На кого покажет горлышко — те идут в шкаф. Без телефонов и часов. Ровно на семь минут. Усмешка тронула губы Шедоу. Он сделал ещё один глоток горьковатого коктейля, мысленно уже представляя, как будет потом растравливать «счастливчиков»: задавать неудобные вопросы, подначивать, выуживая пикантные подробности их вынужденного уединения. Дешёвый, но всегда работающий способ позабавить себя за счёт других. Бутылка, вращаясь, описала на полу несколько неуверенных кругов и замерла. — Шедоу Милк и Пьюр Ванилла! — громко, с придыханием, объявил водящий. Сознание Шедоу, затуманенное алкоголем, на миг отказалось воспринимать услышанное. Какой ещё Пьюр Ванилла?.. — Ванилла?! — его собственный голос прозвучал резко и неожиданно громко, когда осознание наконец ударило по мозгам. Он вгляделся в толпу. — Ты… Шедоу агрессивно выдохнул, стиснув зубы. Этот правильный, надменный заучка! Он же должен был уехать домой на каникулы. И даже если остался — каким ветром его занесло сюда, в это пьяное болото? Пьюр Ванилла стоял почти напротив, в другом углу комнаты, будто специально выбрав позицию подальше от эпицентра безумия. В его руке была белая керамическая кружка с наивным рисунком милых овечек. Он не выразил ни удивления, ни протеста. Спокойно допил оставшееся содержимое, беззвучно поставил кружку на ближайший стол и направился к Шедоу. Его движение было тихим, но даже пьяный взгляд мог уцепить, что его шатало. Шёл, не глядя по сторонам, его прямой взгляд был прикован к Шедоу. Он… напился? Ванилла не остановился рядом. Его пальцы с неожиданной силой сомкнулись вокруг запястья Шедоу, и он, не сбавляя шага, потащил его к шкафу, вокруг которого уже столпилась возбуждённая толпа. Шкаф был старый, узкий, забитый вещами, — он едва вмещал одного человека, а они пытались затолкать туда двоих? Чистейшее безумие. Но разгорячённая алкоголем публика не видела в этом ничего странного. Шедоу отчаянно не хотел туда лезть. Он чувствовал, как стремительно превращается из насмехающегося в объект насмешек, но вырваться уже не мог — оставалось лишь покорно следовать за Ваниллой, уповая на его хоть какое-то благоразумие. Однако тот и не думал бунтовать. С покорностью он раздвинул висящую одежду, неуклюже шагнул внутрь, пошатнувшись на пороге, и замер в темноте, молча ожидая второго участника этого абсурда. Даже в тусклом свете гирлянд Шедоу разглядел его неестественно раскрасневшиеся щёки. Сколько же он успел выпить, чтобы его так основательно "понесло"?.. Шедоу Милк тихо, почти со стоном от отчаяния, выдохнул и, под одобрительный гогот собравшихся, втиснулся в тесное пространство. — Семь минут! — звонко напомнил чей-то женский голос, и тяжёлая дверь с глухим стуком захлопнулась, отсекая внешний шум. Абсолютная темнота. Гул снаружи стал приглушенным. Игра началась. Внутри шкафа было тесно и душно. Воздух густо пах старым деревом, пылью и приторно-сладким ароматом, будто кто-то закинул сюда мешочек с ароматизатором для белья. Шедоу, выдохнув сквозь зубы, вжался спиной в шершавую стенку, пытаясь отодвинуться как можно дальше. Его ладони уперлись в грудь Ваниллы, создавая хрупкий барьер. — Ты… отодвинься! — прошипел он, чувствуя, как учащается его пульс. — Что ты вообще здесь забыл? Ты же должен был тихо и мирно справлять Новый год с семьёй. В ответ — лишь тихая, едва слышная усмешка, которую Шедоу скорее почувствовал, чем услышал. Тёплое дыхание коснулось его лица. Ванилла медленно сокращал расстояние между ними, словно пытаясь разглядеть черты другого в кромешной тьме. Его молчание было невыносимым. — И давно психологи пьют водку? — снова выдавил Шедоу, когда предыдущий вопрос повис в воздухе без ответа. —И давно актёры измываются над пьяными психологами? — наконец ответил Ванилла, явно улыбаясь, но без упрека, почти нейтрально. Шедоу почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он попытался отстраниться ещё сильнее, но шкаф был безжалостно тесен. Его пальцы, всё ещё упирающиеся в грудь Ваниллы, сжали тонкую ткань его рубашки. — Это не издевательство, — голос Шедоу сорвался на шепот, звучавший подозрительно громко в тишине. — Это… самозащита. — От чего? — Ванилла наклонился чуть ближе. Его дыхание, с едва уловимым запахом дешевой водки, коснулось губ Шедоу. — От…меня? — последнее слово он выделил, сказал его нарочно тише остальных, прошептал. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и прямой. Шедоу замер. Его пульс, и так бешеный, теперь застучал в висках, заглушая все другие звуки. Алкоголь безжалостно бьёт по голове в душном замкнутом пространстве, отчего ноги начинают дрожать. Хочется упасть, спрятаться, слышать чужие речи, не чувствовать запах алкоголя на своих губах. — Ты пьян, — наконец выдохнул он, отчаянно пытаясь вернуть хоть каплю контроля над ситуацией. — Ты не понимаешь, что говоришь. Ванилла рассмеялся тихо и этот звук, казалось, вибрировал в самом пространстве между ними. — Я, может, и пьян, — согласился он, и его голос приобрёл бархатную мягкость. — Но я прекрасно понимаю, что делаю. А вот ты… Ты понимаешь, почему заперся здесь, в темноте, вместо того чтобы просто оттолкнуть меня и перевести это все в шутку, как и делал всегда. Или, может, это ты пьян и не понимаешь, что делаешь? Его рука медленно поднялась в тесноте, пальцы нашли запястье Шедоу, сжимающее его рубашку. Прикосновение было обжигающе тёплым, уверенным. Он не сжимал, а просто касался, ощущая бешеный пульс под тонкой кожей. — Отпусти, — прошептал Ванилла, и это не было приказом. Это звучало как просьба. Или как предложение. Шедоу затаил дыхание. Мир сузился до размера старого шкафа, до густого аромата пыли и алкоголя, до тепла руки на его запястье. Барьер, который он пытался выстроить, рушился с треском. Он не отвечает, лишь отрицательно качает головой. — ты так много стал бегать от меня… — выдыхает Ванилла. Без грубости или злости, скорее даже… грустно? — тебя не выловить в общаге, в университете, на потоковых лекциях ты садишься между своих друзей, что к тебе не подойти даже завести диалог. Он не убирал руку. Наоборот, его большой палец медленно, почти незаметно провел по внутренней стороне запястья Шедоу, по тому чувствительному месту, где пульс выдает все тайны. — Прекрати…— прошипел он, но в его голосе не было силы, лишь сдавленная мольба. — Перестань убегать, — так же тихо парировал Ванилла. Его лицо было так близко, что их лбы почти соприкасались. — Хотя бы здесь. Шедоу не знает, что ответить. Все отговорки, все маски, которые он так тщательно оттачивал годами, рассыпались в пыль в этом тесном, душном пространстве. Он чувствовал головокружение — от недостатка воздуха, от водки, от дыхания Ваниллы, от этой невыносимой близости. Его рука дрогнула в захвате Ваниллы. Вместо того чтобы вырваться, она повернулась, и его пальцы скользнули вниз, встретившись с его пальцами. Не сжимая, просто... касаясь. И в темноте это прикосновение было огнем. Шедоу услышал, как Ванилла затаил дыхание. Его уверенность на мгновение дрогнула, выдав то же напряжение, что пожирало его самого изнутри. И тогда Шедоу сам нарушил дистанцию. Всего на сантиметр. Их лбы наконец соприкоснулись. Дубовые доски шкафа холодно упирались в его затылок, а впереди был живой, дышащий, пьяный и невыносимо правдивый Ванилла. Он не стал ничего больше говорить. Слова кончились, остались только желания. Его руки, только что нежно державшие Шедоу за запястья, впились в его волосы, резко откинув его голову назад. Шедоу ахнул, и этот звук был немедленно поглощен жадным, пьяным ртом Ваниллы. Это был не поцелуй. Это было нападение. Наказание. Вкус водки из его губ был теперь крепче, горче, опьяняющее. Ванилла пил его, как утопающий — глоток воздуха, но без нежности, только с отчаянием и злостью. Злостью за все эти недели побегов, за все эти украдкой брошенные и отведенные взгляды. Шедоу пытается вдохнуть, оттолкнуть, спросить, что на него нашло. Обычно такой милый и робкий Ванилла сейчас такой… он не успевает додумать, его тут же подавили. Язык Ваниллы грубо вторгся в его рот, властный и требовательный, не оставляя места для сомнений или медлительности. Одной рукой Ванилла все так же держал его за волосы, другой вцепился в его бедро, резко притягивая их тела так близко, что даже в тесноте шкафа не должно было остаться и миллиметра свободного пространства. Шедоу перестал дышать. Мысли спутались, растворились в алкогольном паре и этом животном, первобытном контакте. Он не отвечал — он сдавался. Его собственные руки скользнули под пиджак Ваниллы, цепляясь за спину, вминая ткань рубашки, чувствуя жар кожи сквозь нее. Он издал тихий, сдавленный стон где-то глубоко в горле, и Ванилла ответил на него тихим выдохом, заглушив его новым, еще более глубоким поцелуем. Их пьяное падение в бездну резко оборвал оглушительный, леденящий душу звон битого стекла где-то прямо за тонкой дверцей шкафа. Звук врезался в их приватный мирок, как нож. Какой бокал за вечер уже разбился?.. Шедоу отпрянул, словно его ошпарило кипятком, резко оттолкнув Ваниллу в грудь. Тот, потеряв равновествие, шатнулся назад, но его рука сильнее сжала бедро Шедоу, не давая тому уйти, удерживая последнюю нить связи между ними. — Вот видишь… — прохрипел Ванилла, его голос был низким, густым от желания и водки. Его губы, влажные и слегка припухшие, обретали в полумраке зловеще-соблазнительный блеск. — Тебе не убежать от меня… Ты хочешь и любишь меня ровно так же, как и я тебя. Шедоу почти задохнулся от этой прямоты. От этой ужасающей, обнажающей душу правды, которая висела между ними все эти недели и которую он так яростно отрицал. Возразить? Смешно. Ванилла был чертовски прав, и от этой правды его тошнило и безумно возбуждало одновременно. Ванилла, не отпуская его взгляда, медленно сместил ладони к его вискам, удерживая его лицо. Его большие пальцы провели по скулам, стирая невидимую грань. Он облизал губы, и этот простой жест был исполнен такой голодной, ненасытной похоти, что у Шедоу перехватило дыхание. Он хотел целовать его. Снова. Снова и снова, пока крыша этого проклятого шкафа не обрушится на них, пока они не умрут от удушья в этом душном, тесном пространстве, ставшем вдруг раем и адом одновременно. — Время вышло, мальчики! — пронзительный, писклявый женский голос снаружи разрезал напряженную тишину, и ручка двери резко дернулась. Магия рухнула в одно мгновение. Ванилла резко выпрямился, его поза сменилась с пьяно-разбитой на подчеркнуто уверенную. Одним быстрым, отточенным движением он провел рукой по своим взъерошенным волосам. Дверь шкафа с скрипом отворилась, и яркий свет гирлянд ударил по глазам, ослепляя после полной тьмы. Громкие аплодисменты, свист и смех обрушились на них, как ударная волна. Шедоу вылезал медленно, неуклюже, спотыкаясь о порог и тихо ругаясь сквозь зубы. Его щёки пылали огнём, губы влажные, запоминающие чужое прикосновение. Он вскинул голову, и его взгляд сразу же поймал Ваниллу. Тот уже стоял прямо, безупречный и собранный, будто ничего и не произошло. Лишь едва заметная растрёпанность волос и тень улыбки в уголках губ выдавали его. И это подмигивание. Краткое, почти незаметное, но от этого ещё более вызывающее. Сердце Шедоу бешено заколотилось в груди. Да, этот вечер явно не закончится тихим отбоем. Где-то в глубине души, сквозь алкогольный туман и панику, пробивалось странное, щемящее чувство — смесь страха и предвкушения. Их диалог был отложен, но не отменён. И Шедоу с ужасом и любопытством ждал его продолжения.