четырнадцатого числа летнего месяца сивана

Повернув с шоссе на грунтовку, Чуя на ходу снимает шлем, подставляя лицо порывам ветра, пахнущего лесом, сухим папоротником и солнцем. Пригнувшись к рулю, он ускоряется, считая колдобины зубами, виляя по дороге красивым зигзагом, рискуя коснуться земли боком. В итоге он проезжает нужный поворот, и приходится возвращаться под продолжительный гудок минивэна Акутагав. Уже через семнадцать минут Чуя спрыгивает с Дугати, потягиваясь, прищурив глаз. Рюноскэ мягко тормозит позади него, и из окна высовывается Гин, швыряя Чуе связку ключей. Тот с видом полноправного хозяина распахивает ворота, заходя на участок. Симпатично. К тому дереву он бы, правда, добавил колесо на верёвке или тарзанку на худой конец, но в остальном он восхищен: отец у Акутагав сволочь последняя, но извиняется с размахом. — А чердак у вас есть? — кричит Чуя, уже убегая к дому, стоящему посередине участка, и в спину прилетает: «поищи сам». Он-то поищет, не сомневайтесь. Дом был не первой свежести, но очень опрятный и крепкий, пах деревом и лаком. Чуя помог перетащить вещи внутрь, включая тяжёлую сумку с алкоголем, и сразу же выпрыгнул из мотоциклетного костюма, переодеваясь в широкие шорты с карманами и черную майку, чтобы не мешала движениям. Только обувью оставляет лёгкие берцы, чтобы лазать было удобно. Вместе с Рюноскэ они открывают все окна в доме, и Чуя сразу же вылезает в самое верхнее, цепляясь руками за карниз и запрыгивая на крышу. Ацуши, припарковавший их минивэн во дворе, прикладывает ладонь ко лбу, наблюдая за тем, как друг гуляет вприпрыжку по кровле, радостно размахивая руками. — Чуя! Тот сразу же оборачивается, мгновенно поскользнувшись и схватившись рукой за выступ. — Ты долбоеб? — это кричит уже Рюноскэ, вышедший к своему парню на улицу. — А если упадешь? Чуя легкомысленно скользит на ногах по кровле вниз, спрыгивая на лоджию. — Дурак гиперактивный, — Гин, вывешивающая отсыревшие простыни, цокает языком. — Да ладно тебе, это безопасно, — Чуя улыбается, мягко забирая из ее рук остаток вещей. — Я разберусь, иди. Младшая сестра его лучшего друга очень быстро стала Чуе родной, и иногда он забывался, по умолчанию считая ее такой же своей сестрой. Он познакомился с Акутагавами в выпускном классе: они с Рюноскэ здорово подрались на волонтерском мероприятии в честь дня города. Сразу после этого они нашли общий язык, и вскоре Чуя стал частым гостем его скромной обители, где встретил Гин. Брат с сестрой жили вдвоем, оба, как и Чуя, работая, пока их ненормально богатый отец разъезжал по стране, иногда вспоминая о своих брошенных детях. Когда Чуя, насмотревшись и наслушавшись об их отце и его отношении к родным детям, узнал, что он в городе, Рюноскэ пришлось драться с ним второй раз, чтобы остановить его от убийства их отца. В Чуе было столько искренней злости на этого безответственного, бездушного человека, что только его усилие воли спасло Рюноскэ от поломанных костей. Сейчас злость никуда не делась, но Чуя смог принять тот факт, что, пускай Акутагавы уже стали ему родными, их взаимоотношения с отцом не его дело. Он может лишь наблюдать и максимум озвучивать свое ценное мнение. Как сейчас, например. Огромный загородный дом без горячей воды был извинением за то, что отец не был на их школьном выпускном. И ещё потом четыре года подряд не был. Отказываться от подарка, налоги за который ты не платишь, было глупо, поэтому в первую же неделю после конца сессии Ацуши в медицинском они собрали вещи и отправились на природу. С крыши Чуя успел увидеть не так уж много — обжитой дом соседей справа, заброшенный участок за ними, и два пустых дома с других сторон. Дальше — луг некошенной травы до синей кромки леса. Поселок был полуживым, но так даже лучше — можно будет орать песни без боязни получить выговор. К трем часам дня Чуя с Рюноскэ заканчивают ставить палатку. Да, во дворе посреди газона, но начинать же с чего-то надо. Когда-нибудь они обязательно сходят в поход, это всего лишь вопрос времени и продолжительности ремиссии астмы Рюноскэ. Им нужна была веревка вместо последнего утерянного троса, и они облазали все уголки дома в ее поисках. Веревки не было, но зато Рюноскэ нашел надувную лодку, и они снова носились по дому, теперь пытаясь найти удочки. Они также никогда не рыбачили, но это тоже был вопрос времени, поэтому возможность надо было хватать двумя руками. Они полезли накачивать лодку насосом из машины, и в багажнике нашелся канат, который они возили вместо троса для экстренных случаев. Естественно, канатом палатку не привяжешь, но у Чуи уже был план. Иначе говоря, примерно такая цепочка событий привела к тому, чтобы Чуя залез на развесистую древнюю яблоню, болтаясь метрах в семи от земли, пытаясь примотать канат к ветви. Внизу, задрав головы, стояли Ацуши и Рюноскэ, страхуя его. — Две минуты. — Да ну. Я думаю, точно больше четырех. — Четырех? Ты его переоцениваешь. Это слишком много даже для него. Максимум две. — Три минимум. Иначе бы он не полез. — Полез бы. Отвечаю. Это его стиль поведения. Ветка под ногой Чуи хрустнула, и он покачнулся, вцепляясь в канат. — Вы можете перестать обсуждать, когда я ебнусь, прямо при мне?! — Ладно, с двумя это я погорячился. Ещё секунд сорок. — Полторы минуты. Спорим? — На что? Услышав в голосе Рюноскэ лукавый флирт, Чуя подал голос: — Раз ты так не веришь в меня, Рю, почему ты не постелил мне матрас? — Я хочу, чтобы ты получил урок. — Урок не называть тебя своим лучшим другом? — А по ебалу? — Справедливо, — хмыкает Чуя, делает шаг вперед, и ветка с хрустом проламывается. Ацуши вскрикнул, Рюноскэ дернулся вперёд, но это было довольно бессмысленно, потому что ветка кончалась ровно над участком их соседей, а канат Чуя для удобства перекинул через сук, отчего тот свисал над чужой территорией. Чуя сжал руки на канате, чувствуя, как сила гравитации тянет его вниз, камнем полетев к земле, но полет прекратился очень быстро. Открыв глаза, Чуя на секунду решил, что у него галлюцинации, но он скоро признал в обстановке участок их соседей. Скромный домик, множество цветов и ни одной грядки. — Пиздец. — Пиздец. От звука чужого голоса Чуя вздрогнул, оглядываясь назад, — в гамаке, закинув ногу на ногу, сидел… блядь. Блядьблядьблядь. — Ебать, ты здесь какого хуя вообще? — Чуя смотрит вниз, прямо на клумбу каких-то карамельных цветов. — Я спрыгну? — Нет. Чуя спрыгивает. Он приземляется на дорожку, сломав всего один цветок. — Заживёт, — Чуя нервно сглатывает, чувствуя себя так, словно его выпотрошили изнутри. Слова скатывались в глотку отрывками и обрубками подавляемых столько времени эмоций. Глаза то скользят по хозяину дачи, пытаясь убедить мозг, что это не галлюцинация, то скачут по обстановке вокруг, чтобы не перегреться. Чуе надо бежать. — Где выход? Осаму — ну ебанный рот откуда — насмешливо вскидывает бровь и поднимается с гамака, откладывая книгу. Ебануться, это реально он. Очки для чтения — всё-таки посадил зрение, а ведь Чуя предупреждал — Осаму поднял на лоб, отодвинув челку с глаз. — Какого хуя? — вежливо интересуется он, не отрывая внимательного взгляда темных глаз. У Чуи, кажется, начинает дрожать что-то внутри. — Тарзанку вешал, — Чуя пожимает плечами и отряхивает стёртые о канат руки. Он говорит, но при этом не чувствует себя внутри диалога или в тех словах, что выходят из рта. Он чувствует себя запертым в камере без воздуха. — В последний момент ветка хрустнула и сломалась подо мной, вот и… — А у тебя какой-то кодекс — рушить всё, что ты видишь? — насмешливо спрашивает Осаму, проходя мимо Чуи и поднимая сломанный цветок. — Садовые гномы, вроде, оплот созидания, а не наоборот. Секунду Чуя переваривает услышанное, все ещё потрясенный падением и неожиданной встречей, но, когда смысл слов доходит до него, он мгновенно сжимает кулаки. Лишь бы слезы не потекли. — Ты лишён любого ебанного права говорить мне так, обмотанный этими бинтами с ног до головы, как ебанный Навуходоносор с бюджетом в банку пива. Осаму смотрит на него сверху вниз и по-блядски улыбается: — Да ладно, сколько злости, — он упирается в колени руками, язвительно склоняя лицо к Чуе. — Всегда было интересно: и как только в тебя столько умещается? Шутки про рост Чуя ещё мог понять и принять со стороны своих близких друзей, но никак не от бывшего, которого встретил посреди, нахуй, полузаброшенного поселка, свалившись на его участок с яблони. Сжав зубы до хруста, Чуя щурится, разминая кулаки. Наконец-то! — Пизда тебе. Осаму спасает только то, что из-за забора неожиданно появляется обеспокоенное лицо Рюноскэ, которое сразу же светлеет, стоит ему увидеть Чую живым и на своих ногах. Выход Осаму, естественно, не показал, и Чуя, чтобы случайно не сорваться и не сломать тому нос, либо его клумбы, просто залез на чужой гамак, с него на дерево и спрыгнул на свой участок, в последний момент по закону жанра послав его нахуй. Когда Чуя, отряхнувшись, поднялся на ноги, ему в затылок прилетела его бейсболка. Ацуши, бросившийся его обнимать, удивлённо отпрянул, сразу робея, но Чуя насильно завлек его в объятия, крепко взьерошив. Ацуши заметно повеселел, и посторонился, пропуская своего парня. — Ты кретин. — Я тоже тебя люблю, — Чуя добродушно тянет к себе мрачного Рюноскэ, и тот расслабляется, выпутываясь из его загребущих рук. Поровнявшись с его ухом, Чуя шепчет: — Не говори Гин. — Делать мне нехуй. О блядском Осаму вспоминалось весь день: периодически Чуя зависал посреди двора, вспоминая его лицо или голос. Заново прокручивая причины, по которым они разбежались, захлебываясь злобой на него и на себя за то, что не может забыть и отпустить. За глухим забором было удивительно тихо, и Чуя не помнил, чтобы видел парня с крыши дома. Впрочем, когда он наконец-то полез в две оставшиеся неосмотренными постройки на участке, он снова забрался на крышу приземистого сарая. С него едва были видны роскошные клумбы чужого участка и режущая глаз макушка темных кудрей. Постояв несколько секунд, изучая кусочек чужой жизни, Чуя спрыгивает вниз, напугав Ацуши, выходящего из сарая. В полуразрушенной беседке, стоявшей особняком от дома, делать было нечего, но руки у Чуи росли откуда надо, а Ацуши, несмотря на интеллигентное образование, умел пользоваться молотком, стамесками и всяким таким, так что вдвоем они принялись расчищать пространство от лозы и сорняков, собираясь отстроить беседку заново, пока семья Акутагав готовила еду в доме. К шести вечера решили сделать перерыв в уборке огромного пространства, и Чуя мгновенно выдвинул идею слазать в заброшенный дом, который был соединен с ними углом участка по диагонали. Довольно быстро выяснилось, что попасть туда можно только двумя способами: через участок их соседей сверху, либо через… Осаму. Участок соседей сверху был глух, и лезть туда через забор было никак, а на настойчивый стук в калитку никто не отвечал. — Можешь ещё раз напомнить, Чуй, почему мы не можем попросить нас пустить соседа справа? — спокойно говорит Гин, завязывая длинные волосы в хвост. — Потому что он- — Можем, конечно, почему нет, — перебивает Чуя Ацуши, зыркнув на него умоляющим взглядом. — Пойдем прямо сейчас и попросим. На стук в калитку тоже долго никто не идёт, и Чуя начинает закипать, потому что он прекрасно знает, что Осаму слышит их. Наконец, дверь открывается, и Чуя снова на одно мгновение теряет фокусировку, впиваясь глазами в знакомые до боли черты лица. — Чем обязан? — щерится он, делая шаг назад, и у Чуи уже клокочут в горле злые и острые слова, но Гин вовремя выступает в качестве переговорщика, и вот они уже шагают между клумб вслед за высоченной фигурой Осаму, и Чуя старается смотреть куда угодно, лишь бы не на него. Участок был небольшой, солнечный, благоухающий цветами и росой, и Чуя против воли думает о том, что никогда не замечал в Осаму тяги к цветам. Может, дарил недостаточно. А может, не стоило вообще. Между тем, Осаму провожает их до конца участка, к той его стороне, что совпадала с границей заброшенного дома. Сразу за выбеленным забором росла метровая крапива, а в шаге от него возвышалась мрачная громада здания. Переглянувшись с Ацуши, Чуя подставляет руки, и они вдвоем подсаживают сначала Гин, а потом Рюноскэ — обе четы Акутагав были щуплыми и лёгкими, так что закинуть их прямо к открытому окну проблемы не составило. Обернувшись на Осаму, который праздно болтался рядом, весь такой отстраненный и высокомерно наблюдающий, Ацуши неожиданно для Чуи улыбается ему и предлагает: — Хочешь с нами? Прежде, чем Чуя выразит ярый протест, взбрыкнувший в груди и подкативший к горлу комом, Осаму пожимает плечами, словно прикидываясь, насколько ему выгодно туда лезть, и, наконец, кивает: — Почему бы и нет. Сука-а. Захотелось кинуть его через забор в крапиву, растормошить, услышать искренность, которая звучала от него сегодня лишь раз: когда он сказал «пиздец» на свалившегося с яблони Чую. Впрочем, Чуя выше этого, поэтому терпит, осторожно подсаживая Осаму в окно вслед за остальными. — Залезешь? — опасливо интересуется Ацуши, на что Чуя только махнул рукой и подставил ладони, помогая забраться этой доброй и широкой душе внутрь. И угораздило же Рю найти себе буквально самого доброго человека на планете. Балансируя между забором и подоконником распахнутого окна, Чуя оступается. Второй раз за день тело охватывает паралич страха падения, но в этом раз его крепко хватают за запястье, втягивая внутрь пахнущего древностью и пылью дома. — Спасибо, — Чуя поднимает глаза с пальцев, все ещё обвитых вокруг его запястья, хотя только по ним уже понял, кто его спаситель. Осаму молча смотрит него, улыбаясь с какой-то печалью, и у Чуи тянет в желудке острой болью. Оттолкнув его руку, Чуя спрыгивает на пол, начиная нервно отряхиваться. Как так вообще возможно? В округе сотни дачных поселков, в лете больше 60 дней, но именно сегодня Осаму и Чуя столкнулись, блять, в одном пространстве. Правда, Чуя не собирается портить себе отдых какими-то бывшими. Дом сохранился хорошо, пол в нем провалился всего в одном месте, на первом этаже, где был погреб. Планировка была идиотской, со множеством коридорчиков, но главное — внутри остались почти все личные вещи прежних владельцев. Ацуши с Гин застряли где-то в начале, заметив у погреба какое-то разросшееся растение. Два истинных химбио в действии окружили лиану, выросшую на каких-то там уникальных погребных бактериях, и Осаму, с интересом слушающий их, тоже остался позади. Рюноскэ с Чуей поднялись на второй этаж — пришлось идти вдоль стены, опасаясь наступать на рассохшиеся ступени. Только когда голоса с нижнего этажа стали едва различимы, Рюноскэ, толкая ногой ближайшую дверь, обернулся к Чуе, спрашивая: — Что не так у вас с этим Дазаем? Это было заметно, наверное, минимум по сквозящему между ними напряжению, но Чуя спалил всю контору, когда Осаму, ведя их между клумб, безмятежно знакомился с Гин: «я не флорист, что вы! Так, скромный и…» На этих словах Чуя все же не выдержал, ядовито фыркнув: «такой уж скромный». На него все, включая Осаму, обернулись, но Чуя промолчал, а Осаму, поджав губы, отвернулся обратно. Разве что Ацуши не оценил полного масштаба трагедии. Выглянув из-под руки Рюноскэ в комнату, Чуя ныряет внутрь, раздвигая шторы и впуская солнечные лучи. Подумав пару секунд, он вздыхает, позволяя тяжести в груди перекатиться на плечи, придавить к полу. — Это мой бывший. Осаму. — Тот самый? — с подозрением уточняет Рюноскэ, перестав вертеть в пальцах стеклянный флакон. Подняв на друга глаза, Чуя с лёгким отчаянием выдыхает: — Да. С тихим многозначительным «пиздец» Рюноскэ откладывает флакон на комод, задумчиво прислоняясь к нему бедрами, поднимая к потолку светлые глаза. Про Осаму Акутагавы узнали очень скоро, наверное, не прошло и двух месяцев с их с Чуей знакомства. Стоило им начать проводить время вместе, как имя Осаму всплыло в их беседах выкуренными Чуей сигаретами, его мешками под глазами и алкогольной зависимостью. Так уж вышло, что первые несколько месяцев после их расставания Чуя как-то держался, полностью погрузившись в каждодневные проблемы, а потом наступила годовщина их уже разорванных отношений, и Чую накрыло. Акутагавы буквально с пола его соскабливали, пьяного вдрызг приводя к себе в тесную двушку, отдавая на растерзание диван на кухне. Там же Чуя рыдал в пьяном бреду, проклиная последними существующими словами Осаму, себя и свою судьбу. Успокаивался под утро, сворачиваясь калачиком и тихо всхлипывая в локоть, ненавидя каждую клетку своего тела за слабость. Осаму был для него всем. Правда, прошло уже больше четырех лет, и время действительно залечило. Чуя так и не нашел себе другого партнёра, но его доверие так пошатнулось, что об отношениях даже задумываться не хотелось. Максимум: быстрый секс на пару встреч и всё. И, естественно, знающий всю ситуацию изнутри Рюноскэ мгновенно напрягся, так как вряд ли он мог забыть, как на пару с сестрой отпаивал дрожащего от холода и истерики Чую на кухне горячим чаем, слушая его заверения: «это я виноват. точно я. он бросил меня, потому что я недостаточно показывал ему, что люблю его». Конечно, с тех дней много воды утекло: Чуя поступил в университет, научился отделять эмоции от окружающей реальности, нашел друзей, ставших ему семьёй, и выучился справляться со всплесками истерик. Даже боль смог пережить. Но теперь вид Осаму коробил глаза, резал по сердцу глубоко и наискось, и Чуя медленно начинал вспоминать всё то, что так долго хоронил в памяти под слоем земли и табличкой «опыт». — Что он тогда сейчас делает здесь? — Рюноскэ хмурится, складывая руки на груди. Чуя пожимает плечами, нервно поправляя майку. — Ацуши в последний момент позвал его с нами. Я не успел… не захотел перечить. — О. — Рю делает сложную моську. — Я могу поговорить с ним, если… — Нет-нет, все хорошо. — Чуя шагает от окна на выход. — Я рад, что среди нас есть человек с добрым сердцем. Тем более, если это твой парень. Рюноскэ хмыкает, кулаком касаясь плеча Чуи в дружеском жесте. — Ещё я могу снести Дазаю кабину. Чуя вслух усмехается. — Спасибо. Но, думаю, в этом пока нет необходимости. В крайнем случае, я могу сам. — Хорошо. Ты только… держи себя в руках. — А когда не держал? — Чуя легкомысленно улыбается, подмигивая другу и выходя в коридор.

***

Выяснилось, что основную ценность заброшенный участок представлял в виде разросшейся груши, полной плодов. Чуя сразу залез на нее, срывая с верхних веток груши, кидая друзьям. Осаму хотелось кинуть в голову, так, чтобы в черепушке зазвенело. Хотелось спрыгнуть с ветки, подойти к нему и сказать: «Нет. Какая-то хуйня. Давай прекратим притворяться и серьезно поговорим. Почему ты меня бросил?» Этот вопрос — такой идиотский, обкатанный Чуей до совершенства ещё четыре года назад — снова всплыл в сознании, надавливая на виски забытым отчаянием. Самым ужасным было то, что ответ Чуя знал. И не представлял, что собирается с ним делать. Натаскав груш, они, наконец-то, возвращаются в свой дом, где Чуя не чувствовал себя под прицелом. Он все равно стал агрессивнее, более нервным и резким, и уже поцапался с Гин, когда на ее прямой вопрос: «почему ты против того, чтобы Дазай поужинал с нами?» огрызнулся и хлопнул дверью, уходя в дом. Он, правда, вернулся извиняться меньше, чем через две минуты, но, оказалось, этого времени хватило, чтобы Гин с Ацуши скооперировались и позвали этого утырка к ним через час. Объяснив ситуацию Гин, Чуя наблюдал ту же пантомиму, что и у ее брата: сложное выражение лица, где сочувствие борется с удивлением. — Извини, я не знала, — Гин тянет руку, беря ладонь Чуи двумя своими. — Я почти тебе назло его позвала. Тем более, Ацуши он понравился — оказывается, они из одной школы. — Да уж, мы привыкли, что у него нюх на хороших людей. Ну, исключение подтверждает правило, или как там? — Чуя слегка устало улыбается. — Ничего, Гин. Все в порядке. Мне уже не 18. Может, закрою гештальт, если глотку ему не перегрызу. — Если мы глотку ему не перегрызем, — возражает Гин, и Чуя искренне смеётся, восхищаясь искренностью ее угроз. — Согласен, все острые предметы отдадим на время Ацуши. С первыми сумерками приходит Осаму. Чуя наблюдает за ним с лоджии, медленно куря сигарету: провожает глазами длинную, меланхоличную фигуру, до боли в суставах узнавая его движения. Удивительно, что тот принял предложение. Наверное, окажись Чуя в аналогичной ситуации, он просто собрал вещи и умотал бы нахуй с дачи. Правда, он не видел нигде машины Осаму, но, возможно, тот приехал на общественном транспорте или такси. В зависимости от того, поднялся он или нет в конечном итоге. (Чуя поднялся). Гин и Ацуши встречают его с радушием, хотя теперь Чуя замечает прямую, как палка, спину сестры. Рю, дожаривающий шашлык, демонстративно игнорирует прибытие ещё одного человека, и Чуя усмехается, перекатывая сигарету в угол рта. Ему надо взглянуть в глаза страху и отпустить навсегда. Разом. Забыть эту суку с обворожительной улыбкой и никогда больше не просыпаться от кошмаров с его именем в голове. Весь вечер Чуя старается вести себя естественно, благословляя и проклиная Ацуши эквивалентно, что, наверное, держало его карму в равновесии, и именно поэтому Ацуши все ещё не размазало по земле и не вознесло к облакам. Присутствие Осаму доставляло перманентную боль, и, если бы не Ацуши, Осаму бы просто перегрызли здесь глотку. Но эта блядина умела очаровывать, уж Чуя-то знает, и даже Гин слегка растаяла, искренне втягиваясь в беседу. Не привыкнув, или, правильнее сказать, уже отвыкнув подолгу страдать, Чуя тоже включается в разговор, криво, косо и очень очевидно избегая контактов с Осаму. Тот платил ему тем же, и, видимо, чувствуя это звенящее напряжение, Ацуши предлагает им выпить, принеся из дома джин. — Будешь? — Ацуши кивает в сторону Осаму, и даже не успевает закончить вопрос: — Он не пьет. За столом снова на секунду повисла противная зудящая пауза, когда Чуя по старой, оказывается, не забытой им привычке, ответил за Осаму, которому всегда было неудобно отказываться от алкоголя. — Да, не буду, спасибо, — нарушил, наконец, тишину Осаму, сколото улыбаясь. Ацуши нервно хмыкнул в ответ и молча налил себе полный стакан, выпив больше половины. — Вы друг друга стоите, — непонятно сообщил он, плюхаясь на плед рядом с Рюноскэ. Чуя поборол сильнейшее желание повернуть голову к Осаму, чтобы переглянуться. Уже нет такого права. Все меняется, когда спадает жара и ночная духота наваливается на плечи и лицо. У Чуи третий бокал вина, у Осаму на двадцать процентов меньше зажимов, а у Рюноскэ ахуенное предложение: сходить искупаться. Чуе даже обидно, что это не его идея. С шумом и весельем они собираются на речку. Ацуши даже надул найденный на чердаке плавательный круг в виде утки, а Рю где-то откопал поломанный пляжный зонтик, в котором точно не было ни малейшей необходимости, но для антуража самое то. Только Гин догадалась взять сухие полотенца и пару теплых кофт, которые у нее из рук сразу же забрал Чуя. — Я, наверное, пойду, — голос Осаму спокойный и плавный, но Чуя к этому моменту уже вспомнил всё. Ладно, может не прям всё, но достаточно, чтобы сразу же определить под слоем равнодушия лёгкую неловкость и какую-то уебскую печаль. — Да похуй, погнали с нами, — Чуя даже улыбается ему, чувствуя сильную боль в груди и одновременно какое-то забытое облегчение. Он скучал, блять. — Какая уже разница? Правда, какая уже разница? Они соседи по дачному участку, Накахара немного пьян, его друзья расслаблены и веселы, у Чуи дыра в сердце, калибром совпадающая с долговязой фигурой рядом с ним. Что им терять? — Никакой, — пожал плечами, согласившись, Осаму, и у Чуи опять стиснуло ребра. Почему он вообще не изменился за эти четыре года? Никто не комментирует то, что Осаму с ними позвал сам Чуя. У него никогда не было настоящих, долгосрочных врагов, и он почти со всеми мог найти общий язык и, к собственному неудовольствию, очень быстро прощал людей. Разумеется, он не прощал Осаму, но по-настоящему злиться на него уже не получалось. Агрессивность, выступившая первой защитной реакцией, отпустила, и Чуя успокоился, иногда только вздрагивая от боли, которая продолжала усиливаться с каждой минутой. Усиливалась, но невыносимой не становилась, и Чуя, изголодавшийся по бывшему настолько, насколько говорить стыдно, всё тянулся к нему, жмурясь от испепеляющего жара. Они спустились по тропинке в поле, которое начиналось прямо перед их домом — дачи стояли только по одной стороне улицы, а по другую руку уже начиналась дикая необузданная природа. Слева густел темнотой перелесок, но ночь была светлой от жёлтой луны, приблизившей лик прямо к их маленькому отряду. Вокруг стрекотали цикады, и Чуя, идущий первым, несколько раз видел в темном небе силуэты ночных птиц, мятежно летающих над лугом. Пляж они в глаза не видели, только слышали от риэлтора, через которого действовал отец Акутагав, что он в десяти минутах ходьбы от поселка. Тропинка в сторону тонкой ленточки речки, отмеченной на Гугл картах, была всего одна, так что потеряться они не должны были. На вопрос, знает ли Осаму дорогу, тот пожал плечами и сказал, что сам здесь второй день. Вообще, на сколько мог судить Чуя по подобным отрывистым ответам, дача принадлежала не Осаму. Вскоре за высокой травой заблестела вода, Чуя обернулся на Рю, хватая его за плечо и крикнул: «кто последний в воду, тот завтра вешает тарзанку» и припустил вниз, путаясь в ногах. Разумеется, Рюноскэ вызов принял, и Чую даже обогнали на повороте в мокрой от росы траве, оставив позади. Вторым вылетев на узенькую полосу пляжа, Чуя начинает быстро раздеваться, собираясь наверстать упущенные секунды, скидывая майку в клевер, к чистым полотенцам. Рюноскэ, подпрыгивая на одной ноге, избавлялся от своих римских сандалий, и Чуя обгоняет его, шлепая босыми ногами по песку, карабкаясь на деревянный мостик, коварным черным силуэтом рисуясь в свете луны. В этот момент на пляж, смеяясь, выходят из трав остальные, и Чуя имеет неосторожность отвлечься. Рюноскэ такого не прощает: он забегает на мост, обгоняя Чую, но в последнюю секунду останавливается на его конце, опасливо смотря в темную воду. — Рю! — всё-таки успел крикнуть Ацуши, но это не спасло его неосмотрительного бойфренда — Чуя, как пантера, напрыгнул на него со спины, и они вдвоем ухнули в воду. — Бля-я-ядь! — со смехом и ужасом вопит Чуя, как только его голова оказывается над поверхностью воды, и Рю, выплывший следом и фыркающий, усмехается севшим голосом: — В воду-то я первый упал. Снова завтра с дерева полетишь. Чуя по-дружески его топит. Они вылезают из воды, фырча и отряхиваясь, как собаки, и Чуя кое-как доползает до лужайки клевера, падая на спину, раскидывая в стороны руки. Рюноскэ хищнически закружил вокруг Ацуши, сладким голосом сирены завлекая его в ледяную речку. Гин, повесившая на ветвь ивы алый фонарик, стала заплетать из распущенных волос косу. И Рюноскэ, и Чуя тоже обладали этим навыком по ее инициативе, Рю даже колоски умел делать. Но сейчас Чуя не нашел в себе сил предложить помощь. — Я сейчас, — положив на него толстовку, сообщила Гин, и Чуя одобрительно мурлыкнул. — Если что — кричи. Спасём. — Не сомневаюсь. В ее голосе был этот сладковатый сарказм, который каждый раз щекотал внутренности, вызывая желание с ней подраться. Чуе нравилось. Ацуши заверещал, матерясь и произнося имя Рюноскэ полностью, из чего можно было сделать вывод, что в воду его затащили. Когда рядом с Чуей опустилась на землю чья-то тень, тот не отреагировал, продолжая стеклянными глазами смотреть в ночное небо. — Они очень хорошие, — тихо сказал Осаму, спокойный и расслабленный. Чуя скосил на него глаза и хмыкнул. — Ещё бы. Они ж мои друзья. Они не бросят меня, в отличие от тебя. — Повезло, — голос Осаму дрогнул, но это, наверное, от ветра. Он само равнодушие. Чуя опять усмехнулся, совсем немного с болью. — Не придуривайся, ладно уж. Как ты здесь оказался вообще? Ты, блять, хризантему от гортензии отличить не смог, это явно не твоя дача. Не ври только. — И не собирался, — пожимает плечами Осаму, сильнее стискивая коленки руками. Вполне себе светская беседа. Только вот Чуя ему не верит. Да, Осаму может сколько угодно играть из себя невозмутимого похуиста, но Чуя знает, помнит, куда смотреть, чтобы заметить его волнение. И он замечает: его неровное дыхание, поджатые губы, стиснутые пальцы. Стеклянный взгляд. Чуе не надо вглядываться, чтобы увидеть это. Он просто… знает, куда смотреть. — Дача тоже друзей. Анго пригласил, может, ты его помнишь… — боль вгрызается в обоих, Чуе не надо смотреть, чтобы это почувствовать. — Он же из правительственной организации, это ему вместо премии досталось. — Знаем, — фыркнул Чуя, проглатывая повисшее между ними «ты его помнишь». Наконец-то, все стало складываться в пазл: папаша Акутагав тоже из правительства, тоже с премиями. — Анго снова в разъездах, девушку взял в отпуск с собой, а за цветами следить некому. Ну и тут я как раз нарисовался, безработный и готовый на любую авантюру, где надо спать и… жить. — Жить? — Чуя выгибает бровь, так как он не мог не зацепиться за это слово. Даже если бы Осаму не выделил его интонационно. — Я в ремиссии, — просто ответил Осаму, не темня и не увиливая, и Чуя не смог скрыть, как расслабились его плечи. — Спасибо, — тихо ответил он, чувствуя, что, несмотря на прохладу от воды, начинает замерзать. — За что ещё? — хмыкнул Осаму, скашивая на него глаза, когда Чуя сел рядом с ним, натягивая через голову чью-то толстовку. — За то, что сказал так. Прямо. Без… лишней хуйни, которую ты любишь нести. Естественно, Чуя боялся. Каждый раз, когда в течение этих четырех лет он вспоминал Осаму, рано или поздно, обычно рано, он приходил к дикой, мрачной мысли: «он, скорее всего, уже мертв». Когда они познакомились, у Осаму был сложный, нет, пиздецки хуевый период, и Чуя был тем, кто в последний момент вытащил его из собачьей шлейки на крюке для люстры. То, сколько раз Чуе снился кошмар об этом, не знали даже Акутагавы. То, в скольких из них Чуя не успевал перерезать шлейку, он давно перестал считать. И теперь, каждый месяц борясь с диким ужасом от мысли, что человек уже мертв, услышать от него, что тот в ремиссии, было благословением. К весело плещущимся на берегу Ацуши и Рюноскэ вышла из-за ивы Гин в длинной футболке брата. Ее коса болталась между лопаток и упала ей на плечо, когда она аккуратно наклонилась вперёд, пробуя воду рукой. — И с хуя ли ты безработный? — интересуется Чуя, потянувшись за открытой бутылкой вина, которую в последний момент прихватил со стола. — Ты хотя бы универ окончил? Неприятное чувство режет позвоночник. Чуя мог бы знать это, мог бы участвовать в жизни Осаму, если бы не… — У меня академ. Анго дал работу на первое время, но на лето я уволился, чтобы к экзаменам подготовиться. Работа позволяет: это что-то типа акционерного общества с уклоном в благотворительность. Странные ребята. В принципе, неудивительно, Анго же вместе с Одасаку раньше работал. Чуя напрягается, Осаму это видит, но Чуе абсолютно поебать. Ему становится нехорошо, и он припадает к бутылке, делая большие глотки. То, как легко было упомянуто это имя, говорило о многом. Очень о многом. В голове зароилась тысяча колючих мыслей, обидных, болезненных, их стало слишком много, набросившихся на это имя, как мухи на кусок мяса, и Чуя почти не думает, когда спрашивает: — Почему? — М? — Осаму, разумеется, услышал его с первого раза. Его спина стала деревянной, а силуэт потерял человеческие черты. Гипсовое изваяние. — Не заставляй меня говорить это полностью. Осаму. Чуя имеет право знать. Он сомневался и, видит Бог, не хотел весь день, но Осаму пришел на ужин, пошел с ними на реку, сам подсел к Чуе и начал разговор: он вел себя с ним, как с человеком. И Чуя имел право знать, почему его парень, с которым они планировали съехаться и завести кошку, одним утром уехал с другом на пару дней в другой город, а в день возвращения написал ему: «мы расстались». Он не ответил ни на один Чуин звонок, ни на одно сообщение, он пропал так резко и стремительно, что Чуя был уверен почти на сто процентов, что Осаму всё-таки убил себя. И только какое-то чудо, провидение заставило его, зареванного и выключенного, по привычке пролистать новостную ленту. На заголовке с названием города, куда уехали Осаму с Одасаку, Чую закоротило. Он зачем-то открыл эту новость и прочёл, что сегодня вечером на шоссе произошла авария: в легковушку на полном ходу влетел грузовик. Из двух пассажиров водитель умер на месте, а второй отделался сломанной ногой. К моменту, где показали фото, Чуя уже знал, чью машину он увидит. — Я… — Осаму прочищает горло, поправляя волосы, и его руки дрожат. — Это… Хорошо. — ничего не хорошо, совершенно ничего из того, что сейчас происходит. — Ты ведь знаешь, что Одасаку умер в тот вечер? Чуя не отвечает, это бессмысленно, он просто смотрит на Осаму, молча, не моргая, не дыша. Он слышит то, что должен был услышать четыре года назад. Услышать вместо сухого, разбившего его на осколки «мы расстались». — Мы были вдвоем в этой машине. Он вез меня домой. Я не скажу, что умереть должен был я, а он закрыл меня собой, повернув машину — все не настолько… драматично. Мы ехали по нашей стороне шоссе, Одасаку ничего не нарушал. А у грузовика отказал руль — он выехал из-за угла и не смог повернуть. Одасаку не успел отреагировать — никто бы не успел, грузовик выскочил из слепой зоны. Снес ровно половину автомобиля. Я зачем-то выжил. Чуя молчит, впитывает каждое слово, пропускает их через себя и чувствует, как горло сжимает комом. — Это очень иронично, правда? Я так стремился умереть, искал поводы, способы, причины, и вы с Одасаку были теми, кто меня пытались переубедить. Одасаку всегда был на стороне добра, света, вообще всего доброго, знаешь? Любил жизнь, искал счастья, не боялся трудностей. Не сдавался. И все оборвал отказавший руль. Одасаку умер, раздавленный тоннами железа, с мечтами о будущем и жаждой жизни, а я выжил с карманами седативных, с парнем, которого не заслуживал, и без единого плана и желания жить на завтрашний день. Голос Осаму был негромким, спокойным. Чуя все равно слышал в нем боль — убаюканную временем, успокоенную знанием, что ничего изменить уже нельзя. Чуя знал эту боль. Умолкнув, Осаму вздыхает: тихо, прерывисто, глубоко и рвано. Но Чуя не торопится говорить, зная, что это не конец. — В скорой я понял, что не могу вернуться. Мы выросли с ним в том городе. Я жил в том городе так, как не должен был. Как Одасаку меня всегда отговаривал делать. Мне надо было провести черту, переехать, податься в бега, поменять… кардинально все поменять, чтобы Одасаку… чтобы все его слова не пропали даром. Я должен был измениться ради него, это было единственное, что я ещё мог для него сделать вообще. Новый судорожный вздох режет воздух. — Конечно, я не потащил тебя с собой: отрывать тебя от города, лишать всего, что у тебя было и за что ты всегда так сильно боролся… Эгоистично я хотел. Но я не посмел. Когда они молчат дольше минуты, Чуя медленно поднимает руку с бутылкой, прижимаясь к горлышку губами и закрывая глаза. Он открывает их, избегая смотреть на Осаму, и вместо этого смотрит на пляж: Гин зашла только по пояс, ежась от холода и уворачиваясь от брызг, которые подняли Ацуши с Рю. Она смеётся, прикрываясь рукой, и ее лицо на секунду оборачивается к Чуе. Она останавливаться, слегка склоняя голову на бок, и Чуя слабо улыбается от ее вида. Он не один. У него есть люди, которые заботятся о нем, и о которых заботится он. Не отрывая глаз от поверхности воды, Чуя кладет подбородок на колени. — Ты даже не спросил меня. Осаму шевельнулся, то ли ожидавший других слов, то ли плотно провалившийся в воспоминания. — Что? — Ты не спросил меня, уеду ли я с тобой. Осаму явно был застигнут врасплох такими словами, так как проходит много времени прежде, чем он скажет. — Я бы не поставил тебя перед таким выбором. Чуя глубоко вздыхает, прикрывая глаза, чувствуя, как под кожей закопошился сложный клубок ярости, тоски и разочарования. — Ты не спросил меня, Осаму. Голос Осаму ломается, когда он отвечает: — У тебя была работа. Ты искал такую больше двух месяцев. Ты буквально за полгода до этого выплатил кредит за квартиру. У тебя появились друзья, я не мог требовать от тебя бросить всё это ради меня. Я не мог прийти к тебе, сказать: «бросай все: работу, друзей, квартиру, вещи, мы уезжаем сегодня же». Это не имеет никакого смысла. Чуя снова вздыхает. Старается отвлечься на что-нибудь, чтобы не начать орать, и вкладывает все усилия в то, чтобы контролировать закрытые веки и не жмурить их слишком сильно. Это отвлекает от клубка невыраженной боли и ярости, жрущего ребра. — Первое: я не сказал, приказать мне. Я сказал, спросить. — Это равносильно, — тихо возражает Осаму, и Чуя с новым уколом под сердцем вспоминает, что раньше Осаму часто уносило в софистику, что твои действия всегда косвенно подразумевают другие. Просыпается даже привычное раздражение — в таких спорах Чуя всегда проигрывал и придумывал достойные ответы сутки спустя. Впрочем, это не мешало ему встречать Осаму вечером словами: «а нихуя-я». — Второе. — Чуя поворачивает голову и широко открывает глаза, заставляя себя смотреть в бледное пятно лица Осаму. — Неужели ты, блядь, думал, что я не выберу тебя? Что какая-то работа или квартира будут для меня важнее тебя? Ты издеваешься? Осаму молчит, кусая губы, и Чуя слышит его неровное дыхание. Ему, на удивление, хочется услышать ответ. — Нет, — наконец, тихо говорит Осаму, и в его голосе столько невысказанного, болезненного, сломанного. — Я так не думал. Чуя едва ли удивлен. Он уверен, что Осаму мечтал, чтобы до этого разговор не дошел. Чуя тянется к бутылке. — Я знал, что ты согласишься, Чуя. Знал, что ты пренебрежешь собой, своими желаниями и своим будущим ради меня. Я не смог этого допустить. — Ты решил за меня. — Я решил так, как было для тебя лучше. — Это не твое ебанное дело, как было для меня лучше. — Чуя срывается и резко прикусывает язык, делая глубокий вдох и выдох. — Ты не знаешь, что со мной было, когда ты пропал. — не «бросил», а именно пропал. — Я думал, я никогда не переживу этого. Не то что бы не догадывался о причинах, но это всё равно было невыносимо — жить там, где тебя больше не было. Думать, что ты мертв. Что я виноват в твоём решении уйти без меня. Осаму молчит, молчит бесконечными туннелями боли, которую Чуя подавлял, перерабатывал в движение, в рев мотоцикла, свист ветра. Он мечтал однажды разбиться. — Я разрушал тебя. — Не додумывай, — огрызается Чуя, проваливаясь в воспоминания об этих жутких разговорах, от которых всегда несло могильным холодом. Осаму так искренне верил в то, что разрушает Чую, что у того иногда кончались слова, которыми он бы мог это опровергнуть. — Ты разрушал меня, когда тебя не было со мной, а не когда ты был. Запоздало Чуя понимает, как это прозвучало. Он не жалеет. Это правда, и он не привык врать людям, особенно Осаму, который решился открыться ему спустя четыре года. Это большой срок. Это почти океан. Осаму протягивает руку, и Чуя вкладывает в нее бутылку вина. Не отводит глаз, наблюдая, как Осаму пьет — рывками, нервно, без удовольствия. Он даже не любит алкоголь. — Прости, что набросился на тебя днём, — неразборчиво говорит он, смотря куда угодно, кроме Чуи. — Когда я увидел тебя, рухнувшего буквально с небес, я растерялся. Подумал, что начать тебя оскорблять — самая удачная тактика. Так ты бы не заметил, как меня всего трясет от твоего вида. Я кретин. — Я знаю, — спокойно отзывается Чуя, протягивая руку за бутылкой. Делает несколько глотков. — Хуже только то, что я ненамного дальше тебя ушел. — Ты имеешь на это право, — пожимает плечами Осаму, все ещё не глядя. — К счастью, да, — Чуя усмехается и с удивлением замечает, что его всего потряхивает. Он только сейчас осознает, как сильно напряжено всё его тело. — Так что воспользуюсь этим правом и замечу, что ты никудышный любовник. — Откуда такие заявления? — голос Осаму расцветает лёгкой обидой и полутонами недоумения, и это вызывает в Чуе боль, корень которой он медленно начинает понимать. — Ты ненавидишь быть в одиночестве, Осаму, — просто отвечает Чуя, поворачивая к нему голову и ожидая того же от него. — То, что на такой шикарной вилле ты совсем один, лишь доказывает мои слова, что ты совершенно не претензионный любовник. — …Мой любовник мог уехать по делам. — Я тебе не верю, — искренне отвечает Чуя, прищуриваясь. Отвернутый профиль Осаму щекотал нервы новым, не таким болезненным образом. Причины старой боли, вылезшей из-под кожи, Чуя уже знал. Новой, особенно острой, пронзительной, жрущей грудь — начинал понимать в полном объеме. — Ты просто никому нахуй не нужен. — Или кого-то жду, — аккуратно и печально отвечает Осаму, немножко поворачивая голову к Чуе, но все ещё не рискуя на него смотреть. У Чуи в груди забилось сердце, словно его зажали в угол. Он боялся пошевелиться. — Знакомо, — тихо бросает Чуя, напряжённый до звона. Его боль, которая возникла с той секунды, как он увидел Осаму, напиталась страхом, страстью, перетекла в кончики пальцев и локти, заломила кости. Шевельнувшись, Осаму смотрит Чуе прямо в лицо. Смотрит новыми глазами старым взглядом. Как будто не было четырех лет порознь. Как будто они снова на его тесной кухне, Осаму босиком на холодном кафеле, Чуя закончил готовить завтрак. Им никто больше не нужен. В висках застучала кровь. Руки болят, болят километрами минут от нужды обнять. Прижать к себе, прижаться к груди, услышать сердцебиение. Узнать запах. Почувствовать тепло. Осаму сглатывает, и в неровном свете фонаря, отбрасывающего длинные густые тени, Чуя вдруг подаётся всем телом вперёд, как будто та боль, что так грызла его все это время, взяла вверх. Тоска, жажда касания встали пеленой, и когда руки Осаму, беспокойные, ищущие, обхватывают Чуино лицо и шею, он почти сразу находит губами его рот. Это похоже на избавление. Перерождение. Как будто где-то в сердце была заноза, и Чуя успел свыкнуться с этой ноющей болью, а теперь занозу выдрали, и получилось сделать полноценный вздох. Их трясет, и прилипшие к лицу мокрые волосы лезут в рот, отодвигаемые ватными пальцами. — Господи, — выдыхает в его губы Осаму, стонуще, рыдающе, пока Чуя лихорадочно хватается за его сгорбленную спину руками, трогает, тискает, пытается насытиться. В его голосе столько невысказанной боли. — Прости меня. Мне так жаль. Чуя не отвечает. Голова кружится, пока он цепляется за Осаму, вылизывает его горячий рот изнутри, голодный, жадный, жаждущий. На языке привкус вина и горечи четырех лет. Кажется, кто-то из них плачет — слезы стекают по губам, попадают на язык и зубы, и Чуя готов отдать всё, что у него есть, лишь бы руки Осаму не исчезали с его тела. Он хватает лицо Осаму в свои ладони, не давая отстраниться, и прерывисто дышит через рот, дрожащими губами задевая его. — Да-да-да-да, это оно, — с изнеможением стонет Чуя, прижимаясь к Осаму ещё ближе, если это только возможно. Рука Осаму на его локте сжата сильно, больно, так, как нужно. — Мне жаль, мне так жаль, — повторяет Осаму, продолжая мазать губами по Чуиным. — Если бы только ты знал, как мне тебя не хватало… если бы только я знал. я бы никогда… никогда больше… Чуя позволяет этим словам литься между ними, чувствуя, сколько в них силы, потраченной на их сдерживание. Сколько лет они молчали? Сколько лет не целовались. — Четыре года, — шепчет кто-то из них, а может, они выдыхают это одновременно. У Чуи слабеют колени, всё тело обмякает против воли, дрожь отступает, оставляя его вымотанным и изможденным. Он медленно оседает спиной на траву, в клевер, и Осаму тянется за ним, склоняясь так низко, что острая коленка нелепо поднялась выше его головы. Они не размыкают губ, как будто это способно убить их, и Чую постепенно отпускает то отчаяние, сквозняком режущее его изнутри столько времени. Его пальцы заправляют кудрявую прядь Осаму за его ухо, по привычке, с забытой нежностью, учиться которой приходилось заново. Осаму тихо хныкнул ему в губы, шепча очередное отчаянное «прости». Закружилась голова. На секунду они остановились, Осаму выпрямил спину, удерживая Чуину ладонь на своей щеке. Несмотря на сорванное дыхание, дышалось легко, глубоко. Глаза обжёг чужой блестящий взгляд, и у Чуи невольно вырвался из груди негромкий стон, больше похожий на всхлип, когда Осаму прижался губами к его руке, покрывшейся мурашками. Против воли Чуя закрыл глаза, чтобы не разрыдаться, к чему он становился катастрофически ближе с каждой секундой. — Пожалуйста, прости меня, — шепот оседает на Чуину кисть, остаётся смазанным следом от чужих губ. — Мне очень жаль. Мне жаль. — Умоляю, заткнись, — борясь с дрожью в голосе, хрипло рыкнул Чуя, локтем другой руки закрывая глаза. По виску всё-таки покатилась слеза, впитываясь в землю сбоку от его головы. Его замутило. Осаму послушно умолк, хотя его губы продолжали прижиматься к Чуиной руке снова и снова, словно он не мог насытиться, как умирающий от жажды не может напиться. Когда Осаму доходит до внутреннего сгиба его локтя, Чуя хватает его этой рукой за вихры на затылке и дёргает на себя, вниз. Это помогает оставить свою руку в покое, но почти сразу Чуя помимо тепла чужого тела на груди чувствует, как длинные пальцы с силой впиваются в его плечи, стискивая их. Следующее — влажное тяжёлое дыхание на своей шее, под подбородком. Чуя замирает, боясь спугнуть. Вдруг накатывает ощущение абсолютной нереальности происходящего. Этого просто не может быть. Словно в подтверждение шею опаляет долгое касание мокрых губ — ищущее, отчаянное, до мозга костей жадное. Оно тянет за собой следующее, умоляюще, скользящее, потом ещё, цепочку слабых поцелуев, волочащихся к кадыку. Прерывистое дыхание, жгущее кожу, отражается на внутренней стороне век. Приходится нащупать лицо Осаму рукой и ладонью закрыть ему рот, несильно отворачивая от себя. — Я ведь и въебать могу, — серьезно говорит Чуя, открывая глаза и смотря в лицо Осаму. Это было ошибкой — Чуя не был готов к той потребности и голоду, отраженным на чужом лице. Осаму мог прямо сейчас сожрать его живым, начиная с лица, или разрыдаться. — Прости, — тотчас хрипит Осаму, вцепляясь в его руку и отводя от своего рта, тяжело вздыхая. Его огромные блестящие глаза пожирают Чую не мигая, без капли осознанности, только желание. Это снова роль Чуи — быть осознанным из них двоих. Он был почти уверен, что при появлении Осаму сегодня утром он полностью утратил способность к анализу происходящего. Ему давно не было так тяжело. — Я никогда не думал, что смогу снова коснуться тебя, — запальчиво выдыхает Осаму, торопясь сказать. — Что я вообще тебя увижу. Это похоже на рай. Губы Чуи дрогнули. — Посмотри-ка, кто-то научился говорить словами через рот. — Я не могу проебаться во второй раз, — сглотнув, уверенно отвечает Осаму, нервно шаря глазами по осунувшемуся от его слов Чуиному лицу. Он представил себе, как сейчас выглядит, будто ебнутый по голове мешком, и не смог сдержать нервный смешок. — Сука! Они одновременно дёргаются и переводят глаза к реке. Уперев руки в бока, там стоял Рюноскэ, раздражённо смотря прямо на них. — А я говорила. Гин, уже вышедшая из воды и теперь просушивающая косу полотенцем, слегка усмехнулась. — Вы двое не могли подождать ещё буквально 7 часов? — Рю всплеснул руками и вышел из воды, хмуро зыркнув на застывших Осаму с Чуей. — Из-за тебя я только что потерял три тысячи йен. — Ну какие деньги, — в притворном ужасе ахнул Осаму, и у Чуи свело низ живота от уровня блядства в его голосе. — Спасибо, Чуя, — мягко усмехнулась Гин, подходя следом. — Благодаря вам я только что заработала три тысячи йен И самоутвердилась за счёт брата. — Идите нахуй, — искренне отвечает Чуя, садясь в позу лотоса, но не вырывая руку из пальцев Осаму. Догадывается, что это невозможно, даже если он начнет ему угрожать. — Что вы за люди на такие вещи спорить. — Ацуши сказал, один раз можно, — пожал плечами Рю, взъерошив смятой футболкой свои мокрые волосы. Гин оскалилась, а Рюноскэ натянул мокрую футболку на тело и вдруг резко наклонился, мертвыми глазами уставившись Осаму в лицо. На секунду стало очень тихо. — Если ты ещё раз причинишь Чуе боль, тебя нахуй с собаками весной не найдут. Для ясности: это незавуалированная угроза. Попробуешь ещё раз что-нибудь такое выкинуть, и тебя будут отскабливать с асфальта лобзиком. — Я ни на что не соглашался, — для протокола заметил Чуя, хмурясь, и Осаму едва заметно стиснул зубы. — Я понимаю, — тихо ответил он без улыбки, облизывая губы. — Я понимаю. — Главное, чтобы ты меня понимал, — льдисто прошипел Рюноскэ, щуря глаза, и если бы не Ацуши, прильнувший к нему, как кот, забираясь под руку, Чуя бы даже остался впечатлен его актерской игрой. Прежде, чем пойти за остальными обратно по тропинке в поле, Осаму кинул взгляд вниз, на Чую: — Я уже говорил, какие у тебя потрясающие друзья? — Да, у меня есть вкус в людях, жаль, работает не всегда. — Грубо. — Честно.