Кто-то рядом

      Комната Джисона была хаосом, который он сам породил. Казалось, она жила своей собственной жизнью: книжки на полу лежали в беспорядочных стопках, страницы торчали наружу, словно хотели вырваться и улететь. Рваные листы бумаги валялись рядом с пустыми банками от энергетиков, которые тихо позванивали, если зацепить их ногой. Среди этого мусора прятались крышечки, мелочь и огрызки карандашей, так что при каждом шаге что-то перекатывалось, издавая сухой треск. Полуразобранная настольная лампа едва держалась на краю стола, и, когда её случайно задевали, она отзывалась глухим дребезжанием, будто ворчала на своего хозяина.       Подоконник был завален пыльными фигурками, стеклянными баночками и остатками снеков. При каждом открытии окна пустые упаковки тихо шуршали, а в тёплое время года сюда врывался уличный шум — далёкие голоса, скрип велосипедных тормозов, иногда лай соседской собаки. Старый ковёр под ногами стал похож на лоскутное покрывало из пятен, крошек и случайных следов; он пах старой тканью, пылью и чем-то прогорклым, что въелось в ворс навсегда.       Запах в комнате стоял тяжёлый и вязкий: смесь выдохшегося энергетика, дешёвого кофе, залежавшейся бумаги и лёгкой сырости. Временами в этом букете прорывались нотки сигаретного дыма, впитавшегося в стены, и сладковатая горечь протухших закусок, спрятанных где-то между коробок и книг.       Стены, покрытые некогда яркой краской, теперь выглядели словно под слоем дымки: где-то потёртые, где-то с тёмными разводами, как следы пальцев прошлого. Если провести ладонью по стене, штукатурка отзывалась сухим, шершавым скрипом. На одной из стен висела старенькая постерная бумага с едва различимым рисунком — что-то вроде космоса, но теперь цвета были размыты и тусклы, сливаясь с полумраком. Иногда при сквозняке постер едва колыхался, тихо потрескивая в такт дыханию комнаты.       И казалось, что этот хаос был живым организмом: он дышал, шуршал, пах, дребезжал и шептал, не позволяя тишине наступить окончательно.       Джисон сидел на краю кровати, глаза уткнулись в стену. Пальцы его слегка дрожали, дыхание было ровным, но тяжёлым, а тело медленно впитывало кайф от вещества, будто каждая клетка наполнялась туманной лёгкостью. Мир вокруг менялся: контуры предметов мягко расплывались, звук становился приглушённым, и всё казалось странно медленным. Иногда казалось, что даже воздух колышется, слегка подрагивает, как прозрачная ткань.       Он потянулся к столу, и дрожащие пальцы схватили телефон. Металлический холод устройства ощутился в ладони, почти оживляя её. Сердце билось сильнее, а лёгкие будто заполнились одновременно тревогой и предвкушением. Джисон набрал номер, каждое нажатие кнопки ощущалось тяжёлым и значимым. Гудки звонка звучали в комнате слишком громко, обостряя восприятие, и он ловил себя на мысли, что мир вокруг будто сжался, оставив только этот момент — телефон, дрожащие пальцы и ожидание. — Всё в порядке? — послышалось из трубки спустя пару гудков.       Хан поморгал, борясь со звоном в ушах и переваривая слова, сказанные другом. Стена перед глазами поплыла и будто сплющилась, потом расходясь цветными кругами. — Алло? — голос теперь был чуть встревоженным. — Джисон, ты там? — Ага. — парень провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями. — Не хочешь ко мне заглянуть? — Что-то случилось?       Хан вздохнул, откидываясь на кровать и буравя взглядом потолок. Почему-то захотелось плакать, но он не помнил что такого произошло. — Нет, Феликс. — последовала пауза. — Всё в порядке. — Ты под кайфом? Что у тебя с голосом? — Феликс зашуршал чем-то, будто уже собирался выезжать. — Ну есть такое... — Джисон закрыл глаза, слегка растягивая слова. Сейчас будто ничего не хотелось, но всё же он нуждался в ком-то ещё рядом. — Ты приедешь? Потусим втроём...       На другой стороне всё смолкло на пару мгновений, которые Хану показались вечностью. Потом голос настороженно спросил: — А кто третий? Ты позвал кого-то ещё? — Ну ты, я и Минхо. — Джисон снова сел, отчего у него голова пошла кругом и перед глазами снова поплыло.       Феликс вздохнул и бросил: — Джисон, зачем ты так? — Ты не приедешь? — Хан медленно моргнул, пытаясь понять где он находится – в своей комнате или где-то в раю.       На другом конце повисла тишина, потом послышался тяжёлый вздох и короткие гудки.       Джисон отнял телефон от уха, удивлённо глядя на него, а потом с силой швырнул на сбившуюся простынь. Хан завалился спиной на кровать и глубоко вдохнул. Ну, раз друг не хочет приезжать, придётся вдвоём откисать. Только бы дождаться ещё Минхо...       Парень встал и, шатаясь, прошёл к столу, сбрасывая одним движением с него пустые смятые банки и какие-то упаковки. Вместе с этим он случайно смахнул и только открытую банку энергетика, которая покатилась по полу, разливая огромной лужей содержимое. Джисон выругался, но ничего предпринимать не стал. Он поморгал, вспоминая, зачем вообще это сделал и, так и не прийдя к внятному ответу просто застыл посреди комнаты. Минхо всё не было и не было и Хан, решив заполнить его отсутствие чем-нибудь, потянулся к сумке, где было припасено ещё два небольших пакетика с белым порошком.       Он открыл один из пакетиков, высыпав содержимое на чистое стекло с привычной аккуратностью. Пальцы дрожали, хотя он старался держать их неподвижно. Белый порошок блестел под тусклым светом лампы, словно маленькие кристаллы, отражающие весь хаос комнаты. Джисон взглянул на него и на мгновение почувствовал странное удовлетворение — будто порядок вновь возвращался хотя бы сюда, на стекло.       Он поднял лицо к стене, словно прося разрешения у пустоты, и глубоко вдохнул через ноздрю, вторую прикрывая пальцем. Лёгкость тут же разлилась по телу. Каждый нерв словно пропитывался странным, сладким ощущением — мир вокруг стал мягче, тени начали медленно скользить по стенам, а звуки превратились в приглушённый гул.       Когда первый пакетик был пуст, Джисон аккуратно сложил второй в ладони, изучая его как предмет, который ещё не готов раскрыть свою силу. Он засунул пакетик в карман и чуть сжал его, словно это была последняя ниточка связи с миром, который он ещё мог контролировать. Сейчас его взгляд снова устремился к стене, и комната начала плыть перед глазами: стол слегка наклонился, лампа казалась выше, а пол под ногами словно двигался волнами.       Он присел на край кровати, ловя каждую тень, каждую деталь, и одновременно отпустил себя в зыбкое состояние, позволяя галлюцинациям переплетаться с реальностью.       Телефон лежал рядом, готовый к звонку, но сейчас казалось, что реальность могла подождать. Он втянул ещё один короткий вдох, и мир снова сжался до размеров комнаты — и одновременно расширился, расползаясь по стенам, свету и теням, словно всё вокруг растворилось в тумане, в котором он мог быть собой хоть на мгновение.       В комнату неторопливо зашёл Минхо, сбрасывая кожаную куртку прямо у порога. Хан тут же оживился, пошатнувшись, вскакивая и направляясь ему навстречу. — Минхо, ты пришёл! — Джисон хотел его обнять, но тот остановил его жестом, проходясь по комнате.       Хан отпрянул на пару шагов, запинаясь о край кровати и плюхаясь на неё спиной. Такой расклад его устроил: он снова уставился пустым взглядом в потолок. Минхо обогнул кровать и присел с другой стороны, матрас не скрипнул под его весом, будто он ничего не весил. Джисон повернул голову, пожирая глазами уже такой привычный силуэт.       Они молчали – может пару минут, может час или два. Первым тишину нарушил Джисон: — Знаешь, мне порой так тяжело... — он раскинул руки на кровати в разные стороны, занимая почти всё пространство. — Иногда мне становится так плохо, но я даже не знаю почему.       На какое-то время вновь повисла тишина. Оба парня не нарушали молчания, просто занятые своими мыслями. Мир вокруг Хана плыл, в глазах двоилось, мысли троились, но в этом находили что-то привлекающее так много людей по всему миру. Джисон их не понимал, хоть и сам относился к ним.       В животе неприятно заурчало: Хан не ел с самого утра, а сейчас, между прочим, уже наступила глубокая ночь. Не считая, конечно, двух банок энергетика и уже ставшей привычной дозы вечером.       Минхо вздохнул, тихо, почти неосязаемо. Но в голове Джисона этот звук отразился эхом от черепа, напоминая взрыв. — Как твоя работа? — Минхо чуть склонил голову. Джисон не мог этого увидеть, но почему-то эта сцена возникла перед глазами, будто он сидел и в упор глядел на парня. — Хуёво. — Хан взъерошил волосы. — Уже месяц как уволили. Еле нахожу денег на дозу.       Минхо снова вздохнул, теперь настолько тяжело, что, кажется, проломил вздохом пол в комнате. Воздух с шорохом вышел из его груди, будто вырвался наружу целый ком усталости, осевший где-то глубоко внутри. Тишина сразу же стала плотнее, загустела, как невидимый туман, и Джисон невольно поднял взгляд, будто это дыхание могло раздавить и его вместе с комнатой. Минхо провёл рукой по лицу, медленно, словно стирая с себя следы дня, и плечи его опустились чуть ниже. В этом движении было больше правды, чем в десятках слов: он был вымотан, надломлен, но всё ещё здесь — рядом.       В ушах стоял тихий звон, не позволяющий Джисону собрать мысли в кучу и наконец нормально поговорить с парнем. Каждый раз он приходил вечером, и они просто сидели рядом, глядя друг другу в глаза без слов. Сначала это было странно, казалось ненужным и даже тягостным, но вскоре стало чем-то естественным, как дыхание. Эти минуты молчания превращались в привычный ритуал — такой же необходимый, как свет в окне или вода в стакане на прикроватной тумбочке.       Иногда Джисону казалось, что если он заговорит, всё разрушится. Слова будут лишними, слишком громкими, неуместными в этой хрупкой тишине. В их взгляде и так было всё: усталость за день, тихое счастье, едва заметная боль, которую они оба научились носить с собой. Минхо приходил, опускался рядом и просто смотрел. Его глаза были такими спокойными, будто держали в себе море, готовое принять любой шторм.       А потом он уходил, так же не вымолвив ни слова, тихо прикрыв за собой дверь, оставляя в комнате пустоту и тепло, которое ещё долго не растворялось в воздухе. Джисон ложился, чувствуя, как звон в ушах отступает хотя бы на мгновение, и думал, что завтра всё повторится.       Уже почти год он так делал, и Хана ничего не тревожило: любимый человек приходил — значит, день удался. В этом было какое-то странное счастье, неловкое, но настоящее. Словно они оба боялись сказать вслух, что именно держит их вместе, но знали: пока есть эти вечера, они не потерялись окончательно в шумном, рваном мире. — Почему ты каждый раз молчишь, когда я прихожу? — голос Минхо был таким приятным, родным, что Джисон едва смог удержать подступившие слёзы сентиментальности. — Я не знаю...       Минуты тянулись веками, снова окутывая их тишиной. Она казалась давящей, чужой теперь. — Мы так живём уже почти год. Тебе не кажется, что мы застряли?       Хан резко сел, оборачиваясь на Минхо. Перед глазами начали плясать разноцветные фигуры, не давая ему разглядеть его полностью, из-за галлюцинаций он мог уловить лишь расплывчатый силуэт. Горло сдавило, слова рвались наружу, спутанные, но слишком настоящие, чтобы молчать дальше. — Я… я люблю тебя, Минхо, — выдохнул он хрипло, сам пугаясь силы собственного голоса. — Каждый раз, когда ты заходишь, я чувствую, что дышу снова. А потом ты уходишь — и мне кажется, что сердце тоже уходит вместе с тобой.       Фигуры перед глазами растекались, тянулись, но в центре был он — его силуэт, его присутствие. — Я боюсь, понимаешь? — голос Джисона дрожал, почти ломался. — Боюсь, что однажды ты не придёшь. Что эта дверь останется закрытой, и тогда… тогда меня уже не станет. Я исчезну.       Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Слёзы, смешиваясь с искажёнными видениями, оставляли лишь расплывчатое ощущение чужого лица напротив. — Ты для меня — единственное настоящее. Всё остальное шумит, шепчет, ломается… А ты — ты один держишь меня здесь. Если я тебя потеряю… я просто не выдержу.       Слова вырвались рывками, как признание, которое слишком долго копилось в груди, и теперь не было силы его сдержать. Джисон тяжело дышал, будто каждое слово было ударом, и ждал хотя бы тени ответа. — Тебе придётся держаться. — Минхо протянул руку, будто хотел дотронуться до парня, но отдернул её, будто обжёгшись, так и не достигнув цели. — Что это значит?       Мир в глазах Хана схлопнулся. Писк в ушах неумолимо нарастал, голова шла кругом и мозг отказывался воспринимать эти слова. — Мне придётся уйти.       Три слова рухнули, как камни, и разлетелись на осколки внутри черепа Джисона.       Он замотал головой, пытаясь отогнать их, будто это тоже галлюцинация. Но нет – Минхо молчал, не уточнял, не оправдывался. Только молчал, и это молчание било сильнее любого удара. — Нет… — Джисон сорвался на шёпот, потом громче: — Нет! Ты не можешь так сказать и просто сидеть! — он резко подался вперёд, схватив его за запястья, словно боялся, что тот растворится прямо перед ним. — Скажи, что это шутка. Скажи!       Звон в ушах нарастал, превращаясь в рёв, гул крови и отчаянья. Перед глазами всё плыло, фигуры искажались, но в центре всё так же был силуэт Минхо, неподвижный, невыносимо молчаливый. — Ты слышишь меня?! — голос Джисона сорвался, дрогнул. — Я люблю тебя, чёрт возьми! Ты не имеешь права молчать после этого. Не имеешь!       Он сжал его сильнее, до боли, до белых пальцев. Казалось, если отпустит — исчезнет всё. — Я… я же без тебя… — дыхание сбилось, грудь сжало, слова захлёбывались в слезах. — Без тебя я пропаду, понимаешь? Я не выдержу ещё одного ухода.       Минхо всё ещё молчал. И это молчание было громче крика. — Скажи хоть что-нибудь! — почти взмолился Джисон, вцепившись в него отчаянно, как утопающий, в последний раз хватая воздух. — Я так больше не могу. — Минхо мягко освободил свои руки, заглядывая прямо в глаза Хану. — Посмотри, во что ты превратился?       Джисон действительно запустил себя. В последний год в комнате поселился дух хаоса и беспорядка, как и в голове. Всё вокруг было отражением того, что творилось внутри: тяжёлые дни тянулись один за другим, и каждый оставлял за собой след, будто пепел от тлеющей сигареты.       Волосы, уже как пару месяцев нуждающиеся в стрижке, лохматой копной рассыпались вокруг головы, путались, торчали в разные стороны. Иногда он машинально заправлял их за уши, но через минуту всё снова спадало на глаза, скрывая взгляд. Щёки осунулись, кожа стала бледной, почти прозрачной, с тёмными кругами под глазами, словно он давно перестал спать нормально. На губах то и дело появлялись мелкие трещинки — признак того, что даже воды он пил недостаточно.       Одежда тоже говорила сама за себя: растянутая футболка с потертым рисунком, пятна на ткани, которые давно невозможно отстирать. Штаны, на коленях протёртые до тонкости, висели мешком. От него пахло смесью дешёвого шампуня, застоявшегося воздуха и чего-то горького, привычного — запаха, который остаётся после бессонных ночей и энергетиков.       В его движениях не было ни силы, ни чёткости — будто каждое действие даётся через силу. Сутулые плечи, вечно опущенный взгляд, пальцы, которые сами собой дрожали, когда он пытался поднести к губам кружку или прикурить. Даже голос звучал хрипло, глухо, как у человека, который давно не говорил искренне и слишком часто оставался наедине с собственными мыслями.       Он был похож на тень самого себя, живущую среди этого хаоса, который становился всё больше похожим на его собственное продолжение.       В глазах Джисона заблестели слёзы. — Просто... Не уходи. Пожалуйста. — в голосе звучала мольба, такая тихая и хрупкая, что она почти растворялась в гуле комнаты. — А если уйду? — Тогда я увеличу дозу.       Силуэт Минхо поплыл, не только от скопившихся слёз в глазах. Джисон трясущимися пальцами выудил из кармана припасённый пакетик и, даже не поднимаясь с места, высыпал дорожку на предплечье, тут же втягивая её через нос вместе с воздухом.       Сразу после этого мир вокруг будто закачался и потемнел, а затем начал медленно успокаиваться. Цвета расплывались, но уже не хаотично, а плавно, мягко. Гул в ушах не исчез полностью, но стал тише, как отдалённый шум моря.       Минхо перед глазами постепенно становился чётче. Силуэт обрёл контуры: плечи, линия подбородка, губы, которые слегка дрогнули, будто он собирался сказать что-то важное. В глазах отразилось мягкое тепло, настоящее, и Джисон впервые за долгое время смог сосредоточиться на нём, почувствовать, что Минхо рядом, а не иллюзия, и что это — единственное, что ещё держит его на плаву. — Джисон… — сказал Минхо тихо, но отчётливо, и теперь голос доходил до парня не как эхо в хаосе, а как опора, к которой можно прикоснуться. — Я здесь. Я не ухожу.       Джисон вдохнул глубоко, и впервые за часы или дни почувствовал, как внутри что-то успокаивается. Контуры комнаты перестали дрожать, фигуры перестали мелькать, а Минхо был рядом во всей своей реальности, ощутимо тёплый и живой. — Пожалуйста, Джисон. Отпусти меня... Я не могу уйти. — голос Минхо теперь дрожал, будто он вот-вот разрыдается. — Так будет лучше. Ты справишься.       Хан яростно отрицательно замотал головой, боясь даже допустить такую мысль. Его дыхание стало прерывистым, грудь сжималась болью, и пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Он хотел удержать Минхо рядом, хоть на мгновение, хоть ради собственного сердца, но тот, казалось, растворялся в воздухе.       В этот момент телефон Джисона завибрировал, вырвав из замкнутого круга отчаяния. На экране появился значок звонка от Феликса. Джисон, дрожащими руками, схватил трубку, не отрывая глаз от фигуры Минхо. — Джисон, — голос Феликса прозвучал устало, спокойно, но с каким-то тяжёлым оттенком. — Тебе просто нужно забыть. Не беспокоить больше друзей по ночам. В прошлый раз Чонину месяц снились кошмары, которые до сих пор его преследуют. — О чём это ты? — спросил Джисон, не веря своим ушам, не понимая, что происходит. — Не притворяйся, будто не понимаешь, — резко сказал Феликс, как будто говорил с кем-то совсем не способным слышать истину. — Я… я действительно не понимаю, — Хан пробормотал, дрожа всем телом. — Я не понимаю, о чём ты…       Феликс вздохнул так, будто этот вздох уносил целый год боли и усталости: — Прошёл уже год, Джисон. Минхо нет. Его больше нет.       Эти слова ударили Джисона так, что он ощущал, будто всё внутри разорвалось. Сердце застучало в бешеном ритме, в ушах закружился звон. Он закричал в трубку, рыдая, почти истерически: — Он есть! Есть! Он сидит прямо передо мной! — Как знаешь, — ответил Феликс тихо, устало. — Только не звони мне больше. И никому из друзей.       Джисон отшатнулся от телефона, глаза расширились от паники. Там, где только что сидел Минхо, теперь не было никого. Тишина давила на грудь, казалась физически осязаемой, сжимая сердце в кулак.       Он метался по комнате, обыскивая хаос, рвал страницы, смахивал с пола банки, обшаривал каждый уголок, отчаянно пытаясь найти хоть что-то — пакетик с наркотой, что-то, что сможет вернуть иллюзию, вернуть Минхо, вернуть хоть мгновение присутствия.       Но ничего не было. Комната снова погрузилась в звенящий хаос, который теперь казался бездной. Джисон захлёбывался слезами, руки дрожали, грудь сдавило болью, и, наконец, он рухнул на пол, сжимая колени, не в силах сдерживать рыдания.       Ветер из открытого окна трепал разбросанные листы, шуршал старым ковром, а стена с постером космоса казалась холодной и пустой. Джисон лежал среди всего этого хаоса, ощущая пустоту, которую нельзя было заполнить ничем — ни словами, ни прикосновениями, ни даже воспоминаниями. Слезы текли, смешиваясь с болью, отчаянием и осознанием, что Минхо ушёл навсегда, оставив лишь тишину и пустоту, которая теперь была реальнее всего, что когда-либо было рядом с ним. ___       Джисон и Минхо едут по трассе, и мир за окнами кажется далеким, почти несуществующим. Минхо включает музыку на полную громкость, и ритм, вибрируя в груди, сливается с биением сердца Джисона. Он подпевает, смеётся, ощущает лёгкость и свободу, словно вся тяжесть рассыпается в воздухе. Ветер врывается в салон через приоткрытое окно, треплет волосы, приносит запах свежего асфальта, смешанный с лёгким ароматом кофе и свежести за окном. Джисон касается рукой плеча Минхо, чувствует, как мышцы расслабляются под пальцами, и впервые за долгое время ощущает абсолютное спокойствие и счастье.       Минхо смеётся, контролирует руль, подпевая песне, и иногда бросает Джисону озорные взгляды, которые заставляют сердце сжиматься от радости. Каждое их движение, каждая улыбка, каждое касание создают ощущение, что весь мир принадлежит только им двоим. Джисон ощущает себя самым счастливым человеком на свете: здесь и сейчас не существует ничего, кроме этой дороги, этой машины, этой музыки и этого момента. — Знаешь, — говорит Минхо, слегка наклоняясь к нему, — я хочу тебя.       Джисон смеётся, смущённо краснея, поворачивается к нему. Минхо, увлекаясь разговором и шутками, кладёт руку на ляжку Джисона. Сердце Хана замирает на мгновение, тело наполняется теплом и тревогой одновременно. Машина тихо урчит, кажется, что они плывут по дороге на мягком облаке, и всё вокруг исчезает, оставляя лишь их двоих.       Минхо отвлекается на разговор, взгляд его блуждает по Джисону, улыбка не сходит с лица. В этот момент колёса машины чуть касаются линии разметки, машина заезжает на встречную полосу. Джисон резко поворачивает голову.       Через лобовое стекло прямо на них несётся фура. Свет фар разрезает воздух яркими полосами, и Джисон успевает заметить только мгновение — и мир вокруг разлетается на осколки.       Сигнал тревоги, визг шин, хруст стекла, скрежет металла — левая сторона машины разлетается вдребезги. Джисон видит руку Минхо на своей ноге, что осталась там, теперь ослабнув, ощущает резкий удар по телу, а потом — как сознание начинает плавать, теряя границы. Брызги крови, заляпавшие почти уцелевшую правую часть машины достигли и Хана.       Он видит, как глаза Минхо полны удивления, ужаса и мгновенного понимания, что всё кончено. Свет, звук, движение — всё смешивается в одну вспышку боли и хаоса. Джисон больше ничего не ощущает, кроме жара крови, грохота внутри головы и тяжёлой, непреодолимой пустоты.       Он пытается дотянуться до Минхо, схватить его, удержать, но тело не слушается. Всё растворяется, остаётся лишь тишина, оглушающая и холодная, пустота, которая растекается по салону и по душе, поглощая его, словно машина, словно мир, словно Минхо, которого больше никогда нет рядом.