Ты же мой друг

— Сухо.. — Ммм? — Мне кажется что я в яме. В очень глубокой яме.. И там где-то там, наверху, есть слабый свет.. Но он так далеко, что я не вижу его яркость, не понимаю яркий он или тусклый. Не вижу его толком… — Понимаешь? В полумраке комнаты Сухо сохранял молчание, сидя напротив кровати, пока не послышался непонятный тихий шорох ткани о ткань. Сквозь освещение городских фонарей и луны виделся его профиль, он всматривался в темноту ночи, будто ища ответ или какой-то знак. Его плечи были опущены, а руки бессильно свисали с бедер, и сам он как-то кривовато неудобно сидел, сгорбившись в неестественной позе, откинувшись на спинку стула. Я немного пошуршал одеялом, плотнее укутываясь, прикрыл глаза на минуту. — Прямо как в том фильме, знаешь. Я нечасто смотрю фильмы, помню только те, что мы смотрели в детстве вместе с мамой и папой по телеку. Тогда мы ещё смотрели фильмы.. Тогда мы ещё были семьёй.. Я не скажу тебе точное название, но может быть ты узнаешь? — Сухо медленно повернул голову, чуть склоняя ее назад, его взгляд был каким-то изнурённым усталым, и смотрел на меня как-то… Я не знаю как описать это, но я слегка поёжился. — Это был фильм про коренной народ индейцев, про какое-то племя, майя может. И там герой, тоже индеец, я не помню из-за чего и почему, но в какой-то момент неожиданно на них нападает другое племя, и знаешь, так рьяно убивают каждого, поджигают палатки, пожитки, везде пылает огонь. Многие умирают в муках, кто-то от стрелы, кто-то от огня или от распарённого брюха. Сопротивление оказывают лишь единицы, — я замолчал, пытаясь устаканить мысли в правильном течении, Сухо не шевелился, всё так же смотря в чёрное окно. Тут уличный фонарь вновь засветился, четче очерчивая его скулы. — И вот наш главный герой успевает спрятать свою беременную жену и сына в яму, в глубокое ущелье, незаметную яму возле огромного дерева и склона в лесу. Они вообще лесное племя. Он в этом дезориентирующем разгроме успевает спустить ее по веревке, спрятать ее. Так вот, а путешествие героя только начинается.. Он успевает и в плену побыть вместе со своими соплеменниками и много где посражаться за жизнь, и даже убивает, свершает месть. И ещё он много где бывает, ну рабов же увели на территорию побеждённых. И знаешь, что самое интересное? Жена вот-вот должна родить, а начался сезон тропических дождей и пока он где-то бегает и борется за жизнь, она там. Там. Она там тонет, вместе с сыном их затапливает с каждой минутой фильма, дождь льется в это ущелье, и маленькие образовавшиеся ручейки на этом склоне так удачно попадают в этот провал. Жена вроде даже рожает, удерживаясь на плаву с младенцем, и удерживая неумеющего плавать сына от смерти. И.. — Шиын слегка иронично улыбается, шумно захватывая воздух на вдохе. — К чему это я? А да… Яма… Она была в том фильме такой естественной, даже можно сказать слегка уютной. И очень глубокой.. Эта яма, которая должна была спасти, стала наполняться водой. Его жена пыталась выбраться, пока дождь только начинался.. И несколько раз падал её сын, несколько раз падала она сама. И вроде исход логичен, надо продержаться до того момента, пока вода не сравняется с выходом из ямы.. Но Жена уже уставала плавать, устала придерживать отчаянно цепляющегося сына за выступы и редко растущие хлюпкие лозы и корни, что постоянно рвались и обваливались. Она и сама еле удерживала ребенка, но вода ещё далека была до края. Ей было не выбраться из ямы. Она с каждым часом слабела, её тело тяжелело, она еле держалась. — И что? Они выбрались? — Внезапно раздается хриплый голос Сухо. Шиын переводит взгляд на его свисающие сложенные в замок руки. — Не помню. Наверное, да, может.. — Задумчиво бросает Шиын, погружённый в какие-то свои мысли. — В кино всегда счастливый конец. — Она сильная женщина. — Утвердительно обещает Сухо, всматриваясь в выглядывающие из-под одеяла расфокусированные глаза Шиына. — Думаю и он сильный мужчина. Он вернулся и спас их. — вздыхает Сухо, переводя свой неподвижный вдумчивый взгляд обратно в темное окно с потухшим фонарем. Чтобы он там не высматривал, но смотрел он с какой-то ювелирной дотошностью художника, ловящего каждый мазок и штрих чужого, совершенного искусства. Тишина неожиданно заставшая нас обоих, меня не смущала, отчасти, наверное, это потому, что я её не сразу приметил, витая где-то в мыслях не о самом радужном и счастливом. Я лежал, всматриваясь в черное месиво, тени клубились в моих глазах, чуть нависая надо мною. В мыслях проскользнуло слабое сожаление о сказанном сейчас, в эти часы. Но, впрочем, меня это особо не волновало: я продолжил рассматривать черные силуэты, парящие надо мной. Сухо молчал так долго, что я уже подумал, что он так и уснул в этой скрюченной позе. Когда он наконец заговорил, его голос был тихим, низким, немного задумчивым, словно он только сейчас подбирал нужные слова. — Ему пришлось так поступить, чтобы выжить. Чтобы начать заново. — Я перевел усталые глаза на него, ещё бы минуту и я бы уже спал. — И всё же, спасательная яма, чуть не оказалась ловушкой и гробницей для них. — С усмешкой выдохнул я, поправляя край одеяла рукой. — Есть такие минуты в жизни, как у этих героев.. Когда приходится, стиснув зубы, стиснув страхи и сомнения в тиски, — бороться. Просто за жизнь. Просто, чтобы выжить. И не важно каким путём, но нужно выжить. Только живя, можно исправить ошибки прошлого. Только живя, ты можешь, хоть что-то сделать. — Если смысла исправлять уже нет. Зачем это? — взвинчено взбрасываю эту фразу, наконец заглушая его слова. — Шиын, жизнь это не то, что можно выбрасывать по щелчку пальцев, а когда, снова захотеть, — вернуть. — Спокойно продолжает Сухо, тихо уговаривая, словно разговаривает с ребёнком. — Не получится её вернуть, когда уже сам будешь хотеть этого самым яростным, самым всеобъемлющим мучительным желанием. Её не вернуть, только одним желанием. Не вернуть. — Она мне не нужна!!! Ты слышишь!? — вспыхивает Шиын, приподнимаясь на локте, злобно крича и рыча. Его потрясывает мелкой дрожью. Ему хочется встать и сейчас же уйти, уйти с этого монолога, ему не хочется слушать, слышать его убаюкивающие слова. Но он знает, что Сухо так просто не отстанет, поэтому он злобно подпрыгивает над кроватью упираясь лицом в подушку, шумно вгрызаясь в неё и приглушённо вопя. Сухо прикусывает язык, быстро переводя дыхание, успокаивает в первую очередь себя. — Шиын, пожалуйста. — Я останусь при своём. Говори, что хочешь. Считай, как хочешь. — Хорошо, но ты просто послушай меня, хорошо? — Нет. Не хочу. Ну говори быстрее, я всё равно останусь при своём. — Шиын отворачивается к стенке, снова уворачиваясь одеялом по голову. — И, всё же. Я волнуюсь о тебе. Поэтому хочу чтобы ты услышал все мои слова. Послушай просто, ладно? — нежно просит Сухо, чуть наклоняясь вперед, уперши руки об колени, он пытается заглянуть в этот кокон урагана. — Да говори! говори! — Я не хочу чтобы ты так считал, считал, что смерть — это единственный выход. Это ведь не так. Очень важно жить, прожить эту полную жизнь, прожить полноценной жизнью, увидеть всё на свете, познать всё, что можно. Нам и так отведён короткий срок, поэтому проживи его полностью, и только от старости... Только от старости.. Шиын молчал. — Шиын, жизнь правда стоит того, чтобы жить. Она прекрасна. Прекрасна.. — Хааа! — коротко вздыхает Шиын, на иголках резко оборачиваясь к Сухо. — Может для тебя? Мне то, что с ней делать? Когда её испоганили, когда её истоптали. Мою. Мою! Собственную жизнь. Мою, никого-то ещё, не я сам, а мою жизнь насильно исковеркали. Как мне теперь жить? Думаешь, раз телефоны отберёшь и все фотки удалишь, что-то изменится? Куда бы я не пошёл, в этих низких кругах будет ходить этот несмываемый слух, это клеймо. Да нет! Ты никогда меня не поймешь. Уже никогда. Теперь пропасть между нами стала ещё больше. Что тебе вообще об этом знать? Ты никогда ни к чему не стремился в своё жизни! — с колкостью я бросил последнюю фразу, хотелось ударить сильнее. Медленно, маленькими шажками, ко мне приходило понимание, что я сказал, кому я сказал. Я прикусил губы и тут же их отпустил, опуская и свой стыдливый взгляд. Я не стал просить прощения, как и он его не просил у меня, несправедливо требуя с меня “жить”. — Хорошо, — тихо вздыхает Сухо, а я понимаю, что с замиранием сердца встречаю его слово, ловлю его голос и интонацию, пытаясь найти в ней нотки разочарования. На глазах выступают непрошенные слёзы. Он встаёт со стула. И выходит. Я ещё больше начинаю плакать, теряя дыхание, громко и навзрыд. Приподнимаюсь и облокачиваюсь на стену, я начинаю задыхаться. Сухо вернулся, я провожаю его взглядом, как он спешно ставит стакан воды на стол, присаживается рядом, кладет свою руку мне на грудь и смотрит на меня. Взволнованно и обеспокоенно. Нежно. Мне не нравится как он смотрит на меня сейчас, не нравится этот притворный жалостливый взгляд. Мне кажется он лжёт. — Тихо, дыши, всё успокаивайся. Всё хорошо.. — он прихлопывает меня по плечу, слабо надавливая на грудь. — Давай, Хуу... — вместе со мной он делает глубокий вздох, продолжая смотреть мне в глаза, а мне не хочется смотреть в его, но он сидит прямо напротив меня. Я вспоминаю, что Сухо очень честный. Он бы не поступил так со мной. Он бы не врал мне.. Но в чём я сейчас больше всего сомневаюсь на свете, — это в друзьях. Определенно. Но разве можно сомневаться в нём? Когда он так смотрит на меня, вгоняя меня в больший стыд. Ещё парочка таких вздохов и я успокаиваюсь, стыдливо пряча голову, забираюсь в постель. Он отводит вновь глаза к темноте, к окну, к слабому свету фонаря. Говорить больше не о чем. Да и не стоит, думаю я, и мгновенно засыпаю. Сознание возвращалось обрывками, нехотя, неосознанно возвращаясь ко сну, к беспокойному сну. Что-то важное происходило, там во сне. Я даже помнил его, помнил о чем, пока медленно не осознавал себя, комнату и физические фантомные чувства вчерашнего: прикосновения, руки, держащие меня за бедра, липкое тепло, там, где его не должно быть, дыхание на своей шее, влажные поцелуи. И тут память окатила меня ледяной волной, стало крайне не по себе, я резко распахнул глаза, вжимаясь с силой лицом в подушку и в матрас, не дыша и не двигаясь. Какой же горячий, тошнотворный и выворачивающий стыд опалял мою кожу щёк и самого меня. Хотелось выпрыгнуть из тела. Я сам сел к нему на колени. Мысль ударила внезапно, остро, скручивая мой живот. Хотелось блевать. Я не оттолкнул. Не убежал. Я... Я позволил. Разве это мог сделать я? Нет. Этого не было. Не могло быть. Я запутался. Почему я не сопротивлялся? Почему позволил? Потому что это был Сухо? Почему? — этот вопрос начал стучать в висках навязчивым, мерзким ритмом. — Почему ты это сделал? Стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд. Мне стало так невыносимо от того, что это уже случилось, я еле сдерживал подступающую к горлу тошноту. Я ненавидел себя за эту слабость. За то, что мое тело, преданное один раз, теперь предавало меня, реагируя на любое прикосновение, как будто я… будто я этого хотел. Я сидел у него на коленях, как какая-то... Я зажмурился сильнее, пытаясь выдавить и этот образ. Но он не уходил. Я стал тем, кого они назвали? Мысль была такой острой и отвратительной, что я чуть не задохнулся. Потому что ты шлюха. Ты и тогда не особо сопротивлялся, а сейчас и вовсе... сам сел. Тебе понравилось. Ты хотел этого. — Кричали набатом мысли в голове, сменяясь одна за другой. Я мотнул головой, сжимая одеяло так сильно, как мог, от напряжения болели пальцы. Нет. Это неправда. Я боролся. Я не хотел этого... Я просил остановиться.. Прекратить.. А вчера? — Терзал я себя. — Получается хотел? У меня начинала болеть голова от этих мыслей, нескончаемых ходящих по кругу. Хотелось выть. Хотелось забыть. Не знать того, что случилось со мной. Я уже приподнялся, чтобы биться головой об стену, как остановился и рухнул обратно на подушку. Нет. Надо покончить с этим. Один раз и навсегда. В горле встал ком. Я сглотнул, и стало больно. Хотелось, чтобы меня не было. Просто не было. Чтобы этот ком в горле, этот тяжёлый камень в груди и этот стыд, жгущий изнутри, наконец прекратились. Чтобы все эти голоса в голове — и хриплый, пьяный смех тех, и его тихий, спокойный шёпот — наконец замолчали. Я повернулся на бок, уткнувшись лицом в стенку. Хотелось, чтобы трещина в штукатурке разверзлась и поглотила меня целиком. Чтобы мне не нужно было думать, почему я не вытолкнул его вчера. Почему я позволил ему остаться. Я точно ненавидел их прикосновения. Но его... его прикосновений я... боялся. Я не до конца понимал приятны или отвратительны ли они были? Или всё же я просто боялся Сухо. Боялся, что это именно он. Я будто не мог оттолкнуть его, сказать ему “нет”. Но чего же я боялся? Он мой первый друг.. Это же Сухо.. А потом вспоминался его взгляд вчера. Не дружеский. Не заботливый. Напряжённый. Плотоядный. Чужой. И снова паника, холодная и тошная. Так не смотрят друзья. Так не смотрят те, кто хочет помочь. Он смотрел тяжелым плотным взглядом, будто ощупывал, пожирал меня глазами. Этот чужой взгляд не принадлежал Сухо, нет.. И самое отвратительное, что где-то во мне кольнуло понимание, я знал. Смутное паническое понимание того, для чего так смотрят. Это не мог быть Сухо. Нет. И от этого воспоминания по спине пробежал ледяной пот. Не просто страх. Паника. Тошнотворная и липкая, от которой свело живот. Потому что этот взгляд принадлежал Сухо. Тому, кого я впустил в сердце, тому, кого я признал, как друга, верного соратника. Тому, кого я... Мысли споткнулись и полетели в бездну. Я не мог договорить даже про себя. Этот взгляд стирал всё — всё к чему мы пришли семимильными шагами. И я понял, что боюсь не того, что он сделает что-то грубое. Я боялся того, что он сделает это тихо. Что его руки, такие сильные, будут нежными. Что его голос будет низким и убеждающим. И что моё собственное тело, сломленное и запутанное, в конце концов... перестанет сопротивляться. Этот страх был хуже любого насилия. Потому что он отнимал у меня последнее — право называть происходящее насилием. Он запутывал всё в тугой, болезненный клубок, где уже нельзя было отделить боль от стыда, заботу от одержимости, а дружбу от чего-то запутанного и невысказанного. И от этого безысходного клубка противоречий снова, как спасительная пустота, возникала мысль. О тишине. О конце. Он останется, если я буду послушным. Я сдохну от стыда, если буду послушным. Эти две правды бились внутри меня, не находя выхода. Не было правильного решения. Был только ужасный выбор между страхом остаться в одиночестве с этим кошмаром и страхом того, во что превратится наша странная, искорёженная близость. Мне не хотелось вставать. Я зарылся в одеяло с головой. Не хотелось куда-либо идти. За дверью слышались звуки: звон посуды и постукивание дверцами. Это был Сухо. Скоро он войдет. Я прикрыл глаза. За окном слышался дождь. Не хочу просыпаться, но сон больше не идёт. И всё же я продолжаю лежать вот так, с закрытыми глазами. Боюсь этот день. Каждый день чего-то боюсь. Скоро должен вернуться отец.. Надо прибраться и спровадить Сухо подальше, из квартиры. Но он не уйдет, я знаю.. Мне было страшно что-либо чувствовать и говорить к Сухо. Я так и не пришёл к чему-то ясному и внятному. Я не смог ответить на собственные же вопросы. Из кухни донеслись приглушенные голоса. Сухо. И… еще один. Женский. Ённи. Кого-кого, но её, однозначно, хотел не видеть и не слышать. И не видеть в её глазах жалость. Впрочем я никого не хотел сейчас видеть и слышать. Они вместе с Сухо будто издевались надо мной, продолжая стоять за дверью и тихо переговариваться. Пересилив себя, я судорожно набрал воздух в лёгкие, открывая глаза. Я сел. Мир немного поплыл перед глазами. Надо было идти. Прятаться здесь было бесполезно: Сухо все равно войдет, и насильно заставит подняться. Я дошёл до двери и замер перед ней, прислушиваясь. Сквозь тонкую дверь доносились приглушенные голоса. Сначала — низкий, сдавленный голос Сухо. Он что-то говорил, почти неразборчиво. Потом — более четкий, но все такой же напряженный голос Ённи. Слов я не различал, но ритм был ясен: она говорила, он коротко отвечал. Потом наступила тишина, тяжелая и густая. Я сидел на полу, прислонившись к двери, и слушал стук собственного сердца. Оно билось где-то в горле, учащенно и неровно. Я решил выйти: Ённи уже в квартире, она уже здесь, уже поздно прятаться. Я робко выглядывал, высунувшись боком. Они сидели за кухонным столом. Сухо — в своей помятой футболке, склонившись над чашкой чая. Ённи — напротив, вся какая-то собранная и хрупкая одновременно. На столе стояли тарелки с рисом, от которых парило теплом, по середине был суп. — О, проснулся, — первым заметил меня Сухо. Его взгляд скользнул по мне, быстрый, как вспышка, и сразу же скосил глаза куда-то за плечо Ённи. В его глазах мелькнуло что-то сложное, и сам он выглядел как побитый виноватый щенок. На нем грузом что-то нависло, сидело, тянуло его широкие плечи вниз. Я заметил, что детально рассматриваю его нахмуренные брови, как Ённи обернулась, и я с облегчением перевёл своё внимание на неё. Ённи улыбнулась мне слабой, натянутой улыбкой. — Привет. Как ты? Голодный? — спросила она, и в ее голосе была та самая жалость, которой я так боялся. Хотя не сказать, чтобы и у Сухо не проскальзывало такое же выражение лица. Она была бледной, слегка скручивала губы, я чувствовал, как она искренна. Чувствовал, как она боится меня, боится меня обидеть, как она пересиливает себя, пытаясь делать вид, что её не волнует мой побитый и жалкий вид. Не волнуют ни синяки на руках, ни мои покрытые рубцами губы, ни моя похрамывающая походка. Я просто молча покачал головой, подходя к столу и опускаясь на свободный стул, стараясь держаться подальше от обоих. Тишина повисла тяжелым, неловким одеялом. Было слышно, как за окном шумит дождь. Я стал прислушиваться, прикрывая глаза: удачно были открыты балкон и окно, мне почти не составило труда наслаждаться каждой каплей, тихим размеренным гулом этой симфонии. Было атмосферно, прямо как в тех фильмах про дождь. — Давайте покушаем, пока совсем не остыло. — Сухо всучил мне ложку и палочки, насильно разжимая мой кулак. Я перевёл на него затравленный взгляд. — Ешь, — он пододвинул ко мне тарелку, не глядя. — Надо восстанавливать силы. Я представил, как он возьмет ложку и сунет мне в рот, если я откажусь. Как будет заставлять, давить, потому что «надо восстанавливать силы». От одной этой мысли живот свело тошнотворной судорогой. Меня прямо физически затошнило. Я резко отодвинул тарелку. — Не буду. — Шиын… — он начал, и в его голосе послышались знакомые нотки терпеливого упрямства. Ённи, почувствовав напряжение, поспешила вмешаться. — Не надо давить на него. Не хочет — и не надо. Она посмотрела на Сухо с укором, он стиснув зубы, отвел взгляд и сам чуть яростно стал уплетать рис. — Как рука? Не беспокоит? — снова обратилась ко мне Ённи, пытаясь сменить тему. — Может, нужно к врачу сходить, проверить, как гипс заживает? Я пожал плечами, уставившись в стол. Ее попытки разрядить обстановку были такими прозрачными. Резко пришло понимание: она знала. Знала всё. Стало тошно сидеть за столом перед ними. Я не хотел так жить, чтобы друзья знали самое унизительное обо мне. Я не выбирал это. Я видел лишь единственное, своё решение. И мысль об этом, успокаивала моё клокочущее сердце. Скоро всё закончится. Скоро меня не будет волновать ничего. Ни мысль о них, ни мысль о Сухо и Ённи, ни о родителях. Я судорожно выдохнул, открывая глаза и рассматривая их хмурые лица. Я старался детально запомнить растерянное лицо Ённи, она так и не притронулась к еде. Сухо сосредоточенно ел, его обе щеки были широко надуты из-за риса, он брякнул тарелкой, наспех выпивая весь стакан остывшего чая, часть лилась по его подбородку. И тут Сухо вдруг резко вскинул голову, обращаясь больше к Ённи, чем ко мне: — Ладно, я пошел. Ённи, побудь с ним. — Сухо отодвинул стул и встал. Моё сердце упало. — Куда? — вырвалось у меня тихим хриплым шепотом. — Надо решить дела, — он избегал моего взгляда, осматривая комнату в поисках чего-то. — Я вернусь. По возможности никуда не выходите сегодня. Ённи побледнела, ее взгляд тут же стал понимающим и еще более испуганным. Она поднесла руку ко рту. — Нет, — вырвалось у меня. Я вскочил, задевая гипсом за край стола. Тарелка звякнула. Мы с Ённи запоздало поднялись за ним. Он уже был на пороге, натягивая куртку. Я переминался с ноги на ногу, стоять и дышать становилось тяжело с каждой секундой. — Сухо, нет! Не ходи! Просто не ходи! Они тебя… Они… — я задыхался. Сердце неприятно стучит, я будто сейчас умру, прямо здесь, сердце так бешено стучит, неужели я сейчас умру? — Надо, — его громоподобный голос зазвенел в моих ушах, стоял гул. Я еле слышал его, я хмурился. Сухо никогда таким злобным не выглядел, как сейчас. Никогда. Я видел как он прикрывает глаза и возвращает себе самообладание. — Даже не проси меня. Не проси за них, — он как коршун навис надо мной, отчего я как в замедленной съемке видел, как Ённи хватает его за плечи, чуть отстраняя его от меня. — Сухо, успокойся, он бледен как смерть. Посмотри у него пот ручьем. — она похлопывала его, кружась перед ним, словно пчёлка. — Не злись. Звон в ушах то усиливался, то сохранял некую тональность, переливаясь и переливаясь в нескончаемом гуле. — Сухо, ты правда пойдешь один? Может мне стоит пойти с тобой? — начинала она, но была прервана вскриком и резким вскидыванием рук и плеч. — Это долг. Я должен. — Ённи умоляюще смотрела на Сухо, вместо Шиына, который повис на стене, уговаривая его вернуться к голосу разума. — Чтобы вы сейчас не говорили мне. Я не могу так, как вы. Не могу спустить это им с рук. Так дела не делаются. — И всё же, давай я пойду с тобой. Так Шиыну будет спокойнее и мне тоже, я буду на готове. — Ённи вновь к нему прильнула, заглядывая ему в глаза, пытаясь повернуть его неподвижную голову на себя. Он опустил голову, всматриваясь в ее искаженное гримасой лицо. — Ённи, они не умеют разговаривать. — Он спокойно говорил, у него был такой нежный взгляд, он обхватил ее руку на своей шее, медленно отстраняя от себя. — Такие люди понимают только язык насилия. Тебе.. Там нечего делать. — Он смотрел ей в глаза, слегка приулыбаясь. Будто и не было того жара злости в его жилах. Будто он, вновь, не злился. Никогда не злился. Он последний раз прошёлся по ним глазами, и вышел. Тихо, осторожно закрывая за собой дверь. Ённи обескураженно стояла у края порога, раздался противный писк двери, её руки повисли в воздухе, а в глазах застыла влага. Шиын сполз по стенке, обхватывая голову руками. Слёзы, которые он сдерживал, быстро и бесшумно скатывались по щекам, рукав становился мокрым. Было слышно как он икает, стараясь подавить истерику, спешно вытирая слезы и тихо набирая воздух ртом. — Он ушел.. — с усмешкой выдохнула Ённи, присаживаясь на порог. Прямо в том месте, где обычно сидит Сухо. Шиын резко икнул, шумно вбирая воздух. — Я могу остаться с тобой, как и просил Сухо. Но если ты захочешь, я могу спрятаться так, словно меня не будет в этой квартире. Когда ты сам захочешь, можешь подойти ко мне. Я не буду заставлять тебя кушать, как это делал Сухо. Но еда будет ждать тебя. Не страшно, если ты не съешь. Но она всегда будет стоять на столе. — она повернулась ко мне, заглядывая мне в глаза. — Если тебе невыносимо мое присутствие, я уйду. Шиыну было не по себе. Не по себе, что кто-то о нем может так заботиться. Ему было страшно за Сухо, страшно за Ённи, которая всё не отрывала глаза от ручки двери. — Останься. — Через прерывистые вздохи проговорил Шиын, его дыхание выравнивалось. Она кивнула, возвращая ему стеклянный взгляд. Она отодвинулась к противоположной стене, поудобнее устраиваясь. Её взгляд сверлил пол, мысли хаотично блуждали. Они сидели в тишине, каждый думал о своём, погруженный в эту успокаивающую, обволакивающую темноту мыслей. Здесь не было их. Не было изнуряющих дум и образов. Просто пол, гладкий паркет, тусклый теплый свет. — Он сильный, — наконец прошептала Ённи, словно пытаясь убедить себя. — Он справится. Он всегда справляется. — Он не железный, — так же тихо ответил Шиын. — И они не будут драться честно. Они снова замолкли. На этот раз тишина была полна одного, единственного имени, которое боялись произнести вслух. Боялись озвучить свои худшие опасения. Ённи с Шиыном не смотрели друг на друга, прекрасно понимая что, можно прочесть в глазах второго. Они ждали. Ждали какого-то оповещения, словно ожидая свою смерть, свою очередь на гильотину. Ждать. Так мучительно было ждать. Ожидания выматывают человека больше, чем физические страдания, усиливающиеся с каждой секундой. Снова звон в ушах прервал цепочку мыслей Шиына, он панически думал о своей смерти. Ему казалось, что это тот самый знак, перед которым, ты ниспадаешь ниц, наконец наслаждаясь тишиной, упиваясь во мраке бессознательного, обретаешь покой. Вдруг Ённи резко встала, чуть подпрыгивая на ногах. — Нет, так нельзя, — прошептала она, больше себе, чем Шиыну. — Я не могу просто сидеть здесь. Она схватила свой телефон и начала лихорадочно набирать номер. Поднесла трубку к уху. Шиын задумчиво смотрел сквозь, словно в тумане видел её размытое лицо, которое напряглось в ожидании гудков, а затем помрачнело. — Не берет, — она вскинула руку с телефоном с силой вниз, разочарованно вздыхая и присаживаясь на корточки. — Он не берет трубку. Шиын отстранённо понимал, что она говорит. Ее голос и шум в ушах и скрежет в голове — всё это смешивалось, не позволяя обрабатывать информацию, не позволяя, что-либо думать. Он протянул к ней руку, ему хотелось, что-то почувствовать, понять, что он ещё здесь, в реальности. Ённи мотала головой, цокая губами, вздыхала. Случайно заметив его дрожащую руку, она тут же её сжала в своей руке, приободряющее улыбаясь ему. Шиыну было тяжело дышать, он почти заставлял себя делать короткие вздохи и выдохи, что-то давило на грудь, на шею. Он сильнее сжал ее маленькую руку. Он задыхался, ловя себя на мысли, что начинает паниковать. — Может, он просто… не слышит? — попыталась она найти оправдание, но в ее голосе не было веры, она вновь сжимала телефон в ожидании гудков. В этот момент ее телефон завибрировал, издав короткий, отрывистый сигнал о новом сообщении. Она чуть не уронила телефон, тут же встряхнула рукой, удачно ловя телефон обратно в ладошку. Её взгляд был прикован к яркому экрану, лицо исказилось гримасой узнавания, тут же сменяясь новой тревогой. — Это он, — выдохнула она. Шиын наконец смог глубоко вдохнуть, прикрывая глаза от усталости. — «Всё ок. Не звони. Решаю». — задумчиво закончила она. — Что он решает? — горько усмехнулась она, приподнимая бровь. Она вытянула руку с телефоном подальше от себя, мрачно повесив голову вниз, но тут же, согнула руку в локте, почесывая растрепанную шевелюру. Время растянулось, стало вязким и тягучим. Каждая минута длилось словно час. Ённи время от времени бросала взгляд на телефон, но он молчал. Молчал так же громко, как если бы кричал сиренами. — Ладно, — она резко приподнялась, Шиын испуганно дёрнулся. — Пойдем. — Она тянула его за руку вверх. Успешно подняв его. Ённи радостно улыбалась, маяча своим лицом перед ним, словно пытаясь передать толику радости ему. Он недоуменно на нее смотрел, словно на сумасшедшую. — Пойдем, посмотрим фильм. Я купила снеки, — она радостно подняла пакет, неприметно лежавший на полу, рядом с полкой обуви. Шиын, шмыгая носом, встал как вкопанный, его поза и взгляд так и говорили: “Ты серьезно?”. Ённи увернулась от этого, как гибкая кошка, уверенно шагая в гостинную, рывками тягая его за собой. — Я не смотрю фильмы, — выдавил из себя Шиын, проигрышно падая на диван. — Сухо вернется. Давай просто подождём. — Шиын дёрнулся на его имени, прикусывая дрожащую губу. Ённи ушла открывать пакеты, спешно пересыпая содержимое пакетиков в миски. У нее выходило неряшно: она просыпывала мимо на стол и на пол. Она оживленно плюхнулась на диван, ставя на прикроватный столик цветные мисочки и банки какой-то газировки. Принялась листать каналы, найдя интересное шоу, победно откинулась на диван. Шиын сложил руки на коленях, подогнувши их под себя. Он нехотя смотрел на стол, приподнимая дрожащий взгляд на светящийся экран. Дождь усиливался за окном, становилось прохладно. Ённи, будто прочитав его мысли об этом, поднялась и закрыла окна. Присев на удобные подушки, она всё так же брала снеки и съедала их, изредка подсмеиваясь над шуточками ведущих. Она не донимала вопросами, не изнуряла своей моралью, она просто была — рядом. Просто сидела и смеялась. Шиын чуть расслаблено выдохнул. Звон в ушах прекратился, но тревожное сердце замерло где-то там, под ребрами, готовясь издать последний стук. Клонило в сон. В такие дождливые дни, по-особенному, хотелось спать, безмятежно спать. От плохого сна ночью или от сегодняшних потрясений и переживаний, Шиын медленно засыпал, смотря сквозь ресницы на экран телевизора. Он пытался не поддаваться, но Ённи заметила, как его шея постоянно падает, она убавила звук и сама стала чуть тише сидеть.

***

Присутствует отсылка на фильм Мела Гибсона "Апокалипсис" (США, 2006).