1 Начало: 📜 Прощальная речь
30 сентября 2025 г., 12:28
— Сегодня мы все здесь, чтобы проводить в последний путь Каэдэхару Кадзуху. Никто из нас не был готов к такому дню, когда придётся отпустить столь юного и светлого мальчика. Никто не верил, что он уйдёт именно таким отчаянным образом. Для каждого он был своим: для кого-то другом, который умел слушать и не перебивать, для кого-то сыном, который улыбался даже тогда, когда вокруг сгущалась тьма. Для кого-то человеком, который вовремя молчал и всегда находил правильные слова. Его жизнь оказалась слишком короткой. Но то, что он успел оставить после себя – это не только воспоминания. Это его время, его тепло, его слова, его взгляд. Всё это останется с нами. Он навсегда запомнится в наших сердцах как вечно молодой, улыбающийся мальчик, слишком рано покинувший этот мир.
Священник выпрямил спину, чуть поправил книгу в руках и провёл взглядом по тем, кто стоял полукругом у свежей земли. Голос его звучал ровно, будто натянутая струна, но под этой ровностью дрожало что-то человеческое. Он и сам понимал, говорить такое про мальчишку, против всех правил жизни. Но обязан был продолжать, ведя Кадзуху в путь, откуда нет возврата. В открытом гробу лицо юноши лежало спокойно, чуть слишком бледное, уставшее, будто от долгой зимы, что так и не закончится. Лицо Каэдэхары застыло словно тонкая восковая маска. Губы едва тронула синева, и в этой блеклой черте угадывалась беззащитность. Волосы, обычно лёгкие и мягкие, теперь лежали неподвижно, чужие и тяжёлые. На груди покоились руки, тонкие, прозрачные пальцы сложились бережно. Одежда сидела аккуратно, безукоризненно, слишком правильно для тела, в котором уже нет дыхания.
— Сегодня мы собрались здесь, чтобы отпустить Кадзуху туда, где ему, я надеюсь, больше не больно. Мы прощаемся слишком рано. Ни одна мать не готова хоронить сына. Ни один друг не готов закрывать крышку гроба. Но иногда мир ломает нас так быстро, что мы не успеваем склеить его обратно, — каждое слово звучало с тяжестью, будто в горле застревали камни и казалось, что паузы между фразами громче самой речи. Люди непрерывно слушали голос мужчины, кто-то всхлипывал, кто-то закрывал лицо ладонями. Здесь висела гробовая тишина, что было слышно как земля скрипит под чьим-то шагом. Голос священника на миг дрогнул, словно слова резали его самого. Но он перевёл дыхание и продолжил.
— Кадзуха был светлым человеком. Я вижу это по вашим взглядам. По тому, что вы не находите слов, чтобы сказать их вслух, и держите их в себе. Я вижу это по количеству тех, кто пришёл проститься, — его пальцы коснулись крышки гроба, почти незаметно, будто в последнем благословении. — Пусть каждый из вас заберёт с собой о нём что-то живое, — ветер тронул ветви дерева рядом, и пара белых лепестков упала на мокрую землю.
— Пусть этот путь будет светлее, чем то, что осталось позади. Пусть ваши сердца будут крепче, а память чище, чем эта весна. Прощай, Кадзуха. Спасибо за всё, что ты успел дать этому миру, даже если сам об этом не знал.
Речь стихла. Каждый человек замер в молчании. Кто-то плакал, вжимая в лицо смятый носовой платок, кто-то отводил взгляд и будто прятался в собственной тени, кто-то бормотал короткие молитвы, которые не спасают и не возвращают. Земля под ногами пахла сыростью и чем-то тяжёлым, что никто не хотел называть смертью. Этот запах въедался в волосы, оседал под ногтями, лип к коже. Скарамучче казалось, что он будет чувствовать это всю жизнь, пока не отправится вслед за ним.
К гробу осторожно подошёл кто-то из одноклассников и положил внутрь бумажного журавлика с треснувшим крылом. Его тут же накрыл чужой венок. Белые цветы, белые ленты, слишком много белого для весны, как будто сама жизнь пыталась замазать красками то, что нельзя исправить. Нин Гуан стояла ближе всех. Она не плакала. Лишь смотрела на сына, будто внутри неё что-то ломалось раз за разом, но она не смела этого показывать наружу. Её рука дрожала, когда она коснулась крышки, словно хотела спросить у сына что-то напоследок, но язык застрял глубоко в горле.
Скарамучча стоял чуть поодаль, замечая тяжесть в чужом лице. Ветер дёргал его волосы, воротник бил по шее, каждый порыв ветра резал дыхание. Руки глубоко в карманах, вдавливая ногти в ладони, будто боль могла удержать его от крика. Ему казалось, что кожа теснит, как слишком узкая одежда, и он задыхается в собственном теле. Земля падала на крышку гроба с сухим, невыносимо громким звуком, каждый удар отдавался в груди снова и снова.
Хэйдзо стоял в стороне у дерева, под которым кто-то затоптал ранние лепестки сакуры. Его глаза не отрывались от Скарамуччи. В этом взгляде читалась холодная ненависть, такая-же острая, как стальной нож. Будто он знал всё, что произошло на самом деле. Будто он хотел, чтобы в гробу был именно Скарамучча. Его пальцы судорожно сжали телефон, экран которого только что погас. Скарамучча почувствовал этот взгляд, но его внимание отвлекла чужая ладонь на плече. Чайлд. Друг, который обычно смеялся, шутил, бросался словами, но сегодня молчал. Лишь смотрел с сочувствием и жалостью, которую Скарамучча презирал каждой клеточкой своего тела.
— Эй… — тихо сказал Аякс, но не успел даже договорить.
— Иди к чёрту. Я не хочу видеть тебя и твою мерзкую физиономию, — перебил его Скарамучча. — Проваливай.
Аякс не отступил. Даже когда Скарамучча толкнул его плечом, не давая подойти ближе, он оставался стоять.
— Я понимаю, что тебе тяжело, — он старался говорить мягко, и это только сильнее злило. — Давай уйдём отсюда, на нас уже смотрят.
— Меня. На меня смотрят. Никакого "нас" нет, — с нажимом выдавил Скарамучча. — Ты даже не общался с Кадзухой. Это не твоё дело. Понял?
— Ты ведь не хочешь оставаться здесь дальше, верно? Кадзуха уже.., — Слова оборвал короткий вдох сквозь зубы. Кулак врезался в живот Чайльду, боль накрыла его резко, будто вогнали раскалённый лом. Он согнулся, пытаясь сохранить дыхание.
— Я сказал, проваливай! — рявкнул Скарамучча. Его голос сорвался, пока в глазах виднелась жгучая злость. — Что тебе непонятно?
Он шагнул ближе, нависая над парнем и его губы скривились в презрительной усмешке.
— Свали… иначе пожалеешь о дне, когда родился.
Взгляды сгущались. Люди отвлеклись от своих молитв и стали смотреть в сторону парней, Аякса и Скарамуччи. Шёпоты, осуждение, чужие взгляды липли к ним, как рой ос. Из толпы выступил священник, тот самый, что говорил прощальные слова. Его лицо оставалось собранным, голос прозвучал ровно и твёрдо, без лишних эмоций.
— Здесь не место для драк. Уходите.
Парень цокнул языком, будто отмахиваясь от всего мира. Оставляя за собой цепочку пристальных взглядов, Скарамучча резко развернулся и ушёл прочь. Его шаги были быстрыми, злость толкала его вперёд, как пружина, сжатая до предела. Земля под ногами хлюпала от сырости, но он видел лишь злость, ненависть к окружающим и хуже всего, ненависть к самому себе. Тарталья догонял его вслед, стараясь не упустить юношу перед глазами. Он молча шёл хвостиком, стараясь держать дистанцию, ни на шаг не отставая от парня. Но вдруг Скарамучча замирает на месте.
— Ты глухой? — процедил парень через плечо, не оборачиваясь. — Я сказал, проваливай.
— Нет, — ответил Аякс. В его голосе была четкая уверенность, он не уйдёт. — Если бы ты действительно хотел остаться один, ты бы уже убежал.
Скарамучча фыркнул, резко вытащив руки из карманов и сжимая кулаки. Пальцы дрожали, кожа натянулась до боли, и всё же он не разжимал рук. Его трясло не от холода, а от злости, что разъедала изнутри, как яд. Казалось, стоит сделать шаг не туда и его буквально вывернет наизнанку. Всё внутри бурлило, сталкивалось и не давало покоя. Мысли, как осколки стекла, разрезали голову: “Это твоя вина. Ты всё испортил. Ты убил его.“ Но вместо слов наружу вырвался лишь сдавленный смешок, будто смех утопающего. Он прищурился, взглянув в сторону Аякса с такой ненавистью, что тот должен был бы отступить, но Чайльд стоял прямо, не отводя взгляда.
— Умничаешь? — голос Скарамуччи звучал, будто по натянутой проволоке провели ногтем. — Думаешь, если будешь бросаться правильными словами, это что-то изменит? Считаешь себя самым умным?
Слышался только их шаг по мокрому асфальту и далёкий гул машин.
— Нет, — ответил Аякс. Его голос был непривычно тихим, но в этой мягкости больше не было жалости, лишь твёрдое упрямство в сказанном.
— Просто я вижу, что ты сейчас рвёшься на куски.
Аякс сделал шаг ближе, почти незначительный, но Скарамучча напрягся ещё сильнее.
— И не знаешь, куда себя деть.
Эти слова ударили по нему больнее любого упрёка. Скарамучча замер на холодом асфальте, его губы заметно дрогнули, будто он хотел что-то выкрикнуть, но вместо этого он резко отвернулся, стиснув зубы до треска. Дыхание сжало горло, что слова застряли на полпути, будто сердце сжали ледяными пальцами, будто воздух вытеснили чужие руки, и только тогда до него дошло: ему действительно некуда идти, некуда спрятаться, не к кому протянуть руку. Ответа не последовало.
Они свернули с кладбищенской тропы в сторону, где тусклый свет фонарей ложился длинными пятнами на мокрый асфальт. Весна ещё не расцвела до конца, и воздух был холодным, будто время замерло на границе зимы.
— Хочешь, я проведу тебя домой? — осторожно спросил Аякс.
— Домой? — его взгляд был тёмным, полный гнева и усталости. В пустую квартиру, где на столе стоит чашка, которую я не убрал с утра? Где стены смотрят на меня и напоминают, что я… Он выдавил сквозь зубы. — Нет.
Аякс кивнул. Он понимал что сейчас любое "соболезную", будет звучать, как пощёчина.
— Тогда пойдём выпьем.
— Серьёзно? Ты думаешь, я хочу сидеть с тобой в баре и делать вид, что мы друзья?
— Я думаю, что тебе нужно что-то, что поможет прожить эту ситуацию, — ответил Аякс, будто говорил сам с собой. — И бар сойдёт лучше, чем твоя комната.
Юноша хотел ответить грубо, как и до этого, но лишь умолчал. Внутри всё переворачивалось, чтобы даже придумать оскорбление. Втянув воздух губами, он выдохнул, разворачиваясь лицом к Тарталье.
19:20
Бар был почти пуст. Часы показывали вечер, но для этого места время всегда было условным. Пахло спиртом и пережаренным маслом, и в этом запахе веялось что-то безысходно тяжёлое. Казалось, он въедался в стены десятилетиями, пропитав каждый угол, каждую трещину, каждый забытый след человеческого присутствия. Воздух был насыщенным, будто сам дым нашёл в этом пространстве дом. Вдыхая его, невозможно было отделить настоящее от прошлого: время растворялось, и всё вокруг напоминало о чём-то давно утраченном, о чьей-то боли, о чужих невидимых жизнях, которые прошли здесь прежде. Этот запах был свидетельством того, что жизнь здесь всегда имела привкус боли и выживания. Скарамучча опустился за стол у дальней стены. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и подтянул взгляд к окну, это была его привычка держать мир на расстоянии. Его взгляд медленно скользнул по залу: полупустые столики, где недопитые бокалы отражали тусклый свет ламп, пара мужиков у стойки, говоривших вполголоса, приглушённая музыка, не столько звучащая, сколько растворяющаяся в воздухе. Всё это создавалo ощущение остановившегося времени. — Что будешь пить? — спросил Аякс, уже направляясь к бармену. — Без разницы, — коротко бросил Скарамучча. Через пару минут на столе оказались два стакана янтарного виски и бутылка. — Ты серьёзно? — скривился Скарамучча, глядя на напиток. — Думаю, что сейчас это лучший вариант, — спокойно сказал Аякс и сделал первый глоток. Юноша взял стакан и медленно повертел его в пальцах, словно пытаясь уловить в этом движении хоть какой-то смысл. Жидкость тяжело скользнула по стенкам, блеснув в тусклом свете лампы. Он поднёс стакан к губам и залпом осушил половину. Обжигающая горечь разорвала горло, врезалась в грудь, но вместе с болью пришло долгожданное спокойствие. — И что дальше? — выдохнул Скарамучча, — Ты будешь сидеть и смотреть на меня, как остальные? — Нет. Я просто буду рядом. Слова рассекли воздух и повисли над ними тяжёлым грузом. Скарамучча сжал стакан так, что побелели пальцы. Его переполняло чувство, будто внутри тонкий лёд держал последние секунды, готовый треснуть. Ещё миг и он сломается, разрывая его изнутри, швыряя наружу осколки ярости и боли, прямо здесь, на глазах у всех. — Я не просил, — прошептал он, уткнувшись взглядом в тёмный стол. — Я не просил тебя быть рядом. — Знаю, — тихо пробормотал Аякс,— Но если я уйду, ты останешься один. И я не хочу потом пожалеть об этом. Скарамучча промолчал. Он почти рывком поднял стакан и сделал ещё один глоток, словно отсекая любую возможность сказать хоть слово. Вкус виски прожигал горло, но на лице не дрогнул ни один мускул. За стеклом ветер хлестал по окну, вдали гудел город, пока его собственный мир медленно трещал изнутри. Юноша допил остатки виски и резко поставил стакан на стол, хрустальное дно громко ударилось о дерево, отдавшись внутри его груди. Он не хотел говорить, не хотел объяснять или признавать, что в нём что-то требует выхода. Но рядом сидел Аякс, и своим молчанием он словно подталкивал его к признанию, которое Скарамучча боялся услышать даже от самого себя. — Ты ведь понимаешь, — наконец заговорил мальчишка, не поднимая глаз, —Что всё равно ничего не изменится? Он мёртв. — слова были рваными, отдаваясь тяжестью внутри Скарамуччи. — И если бы не я… Он осёкся, горло сжало, пальцы снова нашли край стакана, будто одно лишь стекло удерживало его от падения. Аякс наклонился вперёд подливая в чужой стакан виски, его голос прозвучал низко, без осуждения. — Если бы не ты, нашлась бы другая причина. Ты винишь себя потому, что проще цепляться за боль, чем признать правду. Скарамучча медленно поднял взгляд. В его глазах бушевало что-то большее, чем злость. Там было бессилие. И это ощущение требовало, чтобы кто-то его разорвал, иначе оно поглотит всё живое. — Тогда зачем я жив? — спросил он тихо, почти шёпотом, но этот вопрос звенел громче любого крика. Аякс выдержал паузу. Его пальцы чуть сжались на бутылке, потом он налил им обоим ещё по глотку. — Чтобы найти ответ. Даже если пока он тебе не нравится. Молчание зависло над столом. Музыка в баре сменилась другой мелодией, более лёгкой, и это казалось издевательством. Скарамучча сделал новый глоток, не думая о вкусе, лишь бы заглушить то, что давно поселилось у него внутри. Но в этот раз горечь не принесла облегчения. Она лишь оставила в груди чувство безысходности и сожаления, которые ни напиток, ни злость, ни слова чужака не могли заглушить, так же как и не могли исправить случившееся. Он отвёл взгляд к окну. Там, за мутным стеклом, горели огни города, что казались ему бездушными. Словно весь мир продолжал жить, не заметив, что один мальчик ушёл, а другой остался с грузом, который не под силу вынести. — Если я не выдержу, — сказал Скарамучча, почти незаметно отстраняясь, —Не вздумай меня жалеть. Аякс ответил не сразу. Он смотрел на него долго и спокойно, а потом лишь кивнул. — Тогда я просто останусь рядом. И в этой простой фразе звучала клятва. Скарамучча отвернулся, будто спасаясь от собственного сердца. Губы предательски дрогнули, и он спрятал их за краем стакана. Горькая жидкость обожгла горло, но он пил снова и снова, словно надеялся утопить вкус чужих слов в алкоголе. За окнами сгущалась ночь, город жил своей беспощадной жизнью. Но сколько бы он ни пил, пустота внутри не желала уходить. Она лежала тяжёлым комом в груди, тянулась к нему изнутри, будто бездонная пропасть. И с каждым новым глотком он яснее понимал: ни ночь, ни шум города, ни алкоголь, ни чужие слова не способны заткнуть эту чёрную дыру.21:00
Аякс пил быстрее Скарамуччи, словно пытался запить горе за двоих, хотя Кадзуха не был ему даже другом. Сначала он наливал осторожно, будто боялся переборщить, но вскоре что-то внутри надломилось. Стаканы пустели один за другим, бутылка стремительно ополовинилась, а речь становилась всё более сбивчивой: слова путались, и из его уст лился неразборчивый пьяный бред. Скарамучча сидел напротив, не вмешиваясь. Он не пытался остановить, напротив, наблюдал исподтишка, будто проверяя, до какого дна тот готов дойти. И в этом молчании было что-то правильное: пусть тонет в своём спирте, в своей жалкой попытке "быть рядом". — Слушай… — Аякс снова налил себе, рука предательски дрожала, и половина жидкости пролилась мимо, едва попав в край стакана. — Ты не… не думай, я… я всё понимаю… Просто… просто хочу, чтоб ты знал… — слова оборвались, он качнулся, тяжело выдохнул и уткнулся лбом в ладонь. Пальцы соскользнули по столешнице, оставив липкий след, а по дереву растеклась тёмная капля виски. Он шумно втянул воздух, будто собирался продолжить, но язык путался, сводя слова в кашу. Лицо горело красным, глаза застилала мутная, усталая тяжесть. — Ты... мне важен, слышишь? — прохрипел он, будто уговаривал самого себя. — Не уходи... — дыхание сбилось, голос дрогнул, превращаясь в шёпот. — Не ухо... из жизни... не надо... —Он мотнул головой, словно хотел стряхнуть оцепенение, но только сильнее завалился набок, вцепившись в край стола. Аметистовые глаза равнодушно скользнули по бару, будто слова рыжего не стоили даже секунды внимания. Ни жалости, ни ответа. Голос Аякса становился всё тише, срывался в невнятный шёпот и наконец оборвался. Минуты спустя он уже спал, уткнувшись лицом в стол, тяжело и неравномерно дыша. Скарамучча смотрел на него ещё какое-то время, будто проверяя, действительно ли тот отключился. Бар утонул в вязкой жидкости, и в этом молчании проступало только одно: липкое, тянущее отвращение. К чужой слабости и к своей собственной. Скарамучча откинулся на спинку стула, задержал взгляд на спящем рыжем, будто пытался выловить в себе хоть тень сочувствия. Но там, внутри зияла только пустая утрата. Лишь усталость и тошнотворная тяжесть, расползавшаяся осадком. Он поднялся почти беззвучно, чтобы не разбудить его, и накинутый полумрак бара, будто сомкнулся за спиной, сжав фигуру в тиски. Дверь скрипнула, и тут же в лицо ударил холодный резкий воздух, как удар по лицу. Скарамучча сунул руки глубже в карманы и двинулся вперёд, не глядя куда. Асфальт блестел после дождя, отражая свет фонарей длинными дрожащими лентами. Лужи вспыхивали под ногами тусклым золотом и снова тонули во тьме. Каждый шаг отдавался в теле тяжёлым эхом, будто он тянул за собой невидимый груз. Не тело, а ком чужих слов, чужой слабости и собственной. Часы на стене показывали 22:05, когда он наконец вернулся домой. Замок щёлкнул слишком громко в тишине, и Скарамучча поморщился, будто этот звук резал по нервам. Он скинул обувь прямо в прихожей, не заботясь о порядке, и прошёл внутрь. Квартира встретила его холодом: ни запаха ужина, ни голоса, ни даже мелкой бытовой суеты. Он сразу заметил, что матери дома нет, и это ощущение лишь усилило одиночество. Он не зажигал свет, оставив себе только бледный отсвет улицы, пробивавшийся сквозь занавески. Пальцы автоматически скользнули к чайнику, но он остановился. Зачем? Горький вкус во рту и так никуда не уходил. Скарамучча опустился в кресло, откинув голову назад. Он провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть все мысли об этом дне, но пальцы наткнулись лишь на холодную кожу и ноющую усталость в глазах. Мысли возвращались к бару, к рыжему, уснувшего лицом в стол. К его сбивчивым словам, к жалкой просьбе, которую он даже не хотел слушать. Но под всей этой пьяной шелухой звучало то, что резало сильнее всего: напоминание о том, кого уже не вернуть. Стоило ему остаться одному, как имя Кадзухи вспыхнуло в голове так ясно, что перехватило дыхание. Его улыбка, голос, лёгкие шаги. Всё врезалось в память с такой силой, будто он был рядом, здесь, в этой тёмной комнате. Скарамучча сжал кулаки, ногти впились в ладони до боли, но удержать образ не удалось. Он рассыпался также быстро, как и появился. Грудь сдавило так, что каждый вдох отдавался болью. Он уткнулся лицом в ладони, стараясь заглушить рвущийся наружу звук, но не смог удержать всхлипы. Из груди сорвалось глухое, надломленное рыдание, прокатившееся дрожью по спине. Жгучие слёзы потекли сами, и он впервые за всё это время позволил им катиться, не останавливая. Он не знал, сколько просидел так согнувшись, дрожа, вцепившись в собственное лицо, будто в нём можно было спрятаться. Минуты тянулись и время утекало, как вода сквозь пальцы, оставляя только одно: горький привкус утраты. В тишине квартиры его всхлипы гулко отдавались от стен. Часы неумолимо отсчитывали минуты. Тихое тиканье, сначала едва заметное, постепенно стало навязчивым, заполняя пустоту квартиры, словно издевательское напоминание о том, что время идёт, а он остаётся на месте. 22:30. 23:08. 23:27. Стрелки ползли вперёд, а Скарамучча всё так же лежал согнувшись, не в силах оторваться от собственной боли. Мир утратил свою ценность, а вместе с миром, утратилась ценность жизни. Когда стрелка перевалила за 23:50, он медленно распрямился, словно интуитивно. Всхлипы разъедали грудь, словно изнутри вырвали куски человечности. Ноги дрогнули, будто разучились держать его, но он всё же поднялся. Несколько шагов по комнате отозвались гулким эхом, и он остановился у балконной двери. За мутным стеклом тянулась ночь, холодный воздух просачивался сквозь щель, взывая выйти наружу. Балконная дверь отворилась со скрипом, и в комнату хлынул ночной воздух. Он шагнул на плитку босыми ногами, и холод сразу впился в кожу, отозвавшись по нервам. — …Кадзуха… — хрипло сорвалось с губ. Имя вырвалось, как раскалённый нож из груди. Скарамучча вцепился в перила так, что ногти впились в металл, тело согнулось дугой, и он захлебнулся воздухом, рвано застонав. Горло сдавило, каждая попытка произнести слова превращалась в бессильный крик. — Почему... — голос дрогнул и превратился в всхлип. — Почему ты ушёл?! Слёзы ударили в глаза и покатились потоком, обжигая кожу. Тело содрогалось, дыхание рвалось клочьями, грудь будто трескалась изнутри, не в силах вместить всю эту боль. Скарамучча дрожал, вцепившись в холодный металл, и всё же пальцы с каждым рывком слабели, скользили, как будто готовы разжаться сами. — Мне... больно... — сорвалось с него, едва слышно на выдохе, чем голосом. Отчаянное признание самому себе. Он задыхался не от ветра, не от холода, а от собственных рыданий, от того, что эта боль срослась с ним, стала его кожей, его лёгкими, его сердцем. Она выжигала всё, что ещё оставалось внутри. Он не мог. Не мог больше терпеть, не мог дышать в этом мире, где Кадзуха был и исчез. Мир, где его свет оборвался, а Скарамучча остался в темноте. Не мог отпустить, не мог жить с этим дальше. — Я ненавижу тебя, Каэдэхара!.. Ненавижу за то, что ты ушёл! — голос срывался, растворяясь в холодном воздухе. — Но, чёрт... Я так люблю тебя... Так люблю, что это убивает меня! — отчаянно всхлипывая, он уткнулся лбом в перила. — Вернись... Боже, прошу тебя... — и пусть разум ясно понимал, что ничего уже не изменится, и даже если он призирал бога, этой ночью он продолжал молиться. Молиться о чуде, о том, чтобы всё происходящее оказалось лишь тяжёлым сном. Эти молитвы ничего не изменили бы, мир останется всё таким же жестоким. Таким же.. Где Кадзухи не существует. Скарамучча медленно поднял взгляд, вцепившись в ночное небо, но там не было ни звёзд, ни ответа с небес. Его руки, побелевшие от напряжения, всё ещё держали холодные перила, словно единственную ниточку, связывающую с реальностью. Но пальцы постепенно ослабли. Они дрожью скользнули вниз, и ледяной металл словно сам вытолкнул его прочь. Движения были странно спокойными, будто происходили не с ним. Он перелез через ограждение, чувствуя, как ткань одежды цепляется за ржавый металл. Под ногами осталась лишь тонкая грань, бетонный край, на котором он стоял, шатаясь, как лист на ветру. Резкий ветер ударил в лицо, трепая локоны волос, бил в грудь, срывая с губ обрывки дыхания. Высота звенела в ушах, а смерть звала к себе. Внизу город мерцал миллионами огней, словно чужое море звёзд, в которое он должен был нырнуть. Он стоял, закрыв глаза, и шептал сквозь слезы: — Кадзуха... Если я упаду... Ты встретишь меня? Скажи... Пожалуйста... Я так устал... Кадзуха... Имя, которое когда-то отзывалось в его груди светом и теплом, теперь стало невыносимой болью. Каждый раз разрывает сердце, но он всё равно продолжал шептать его, будто боялся забыть хоть звук. В ту ночь эти слова словно прозвучали извне. Не голосом Скарамуччи, а будто самим дыханием мира, уносимые ветром: Мы встретимся в следующей жизни... И я надеюсь, что наши пути снова сойдутся. Я обещаю, я буду любить тебя и до, и после смерти. Кадзуха... Я был рад, что мы говорили, будто друзья. Рад, что судьба позволила мне встретить тебя. Я был безмерно счастлив видеть тебя в своём завтра... Даже если теперь оно не имеет смысла. Его пальцы разжались, скользнув по холодному металлу перил. Руки бессильно опали вдоль тела, и всем весом опасно подалось вперёд. Ветер рванул навстречу, захлестнув лицо ледяным дыханием, будто сам принял его в свои беспощадные объятия. Асфальт встретил его глухим звуком, вобрав в себя весь вес, всю боль и отчаяние, что он носил в себе до этого мгновения.00:00 11.03.????
Примечание: Алкоголь не избавляет от боли! Он лишь временно её притупляет и в итоге усугубляет состояние. Гораздо полезнее позволить себе прожить эмоции естественным образом, давая время на восстановление. Спасибо что дочитали до конца!
