шест

***

Блеск розово-фиолетовых ламп. Блёстки на взмокшей коже. Взмах уложенных волос и мимолётная улыбка. Поворот, шаг. Рука изгибается, лианой обвивая прохладу тонкого шеста. Ещё шаг, поворот... У мужчин вокруг не лица — животные морды. Распухшая свинья сидит в углу за большим столом, с двух сторон его облепляют четыре безликие девушки. Это не преувеличение: Одри действительно не видит у них лиц. Не видит выражений глаз, улыбок, морщинок, ничего — у них волосы обрамляют пустой овал лица без каких-либо черт. У подмостка на пилон подле её ног вертятся мужчины с волчьими мордами, жадные, агрессивные и похотливые, едва не капают на острые носки её каблуков пенистой слюной. Некоторые из них похожи на гиен, такие уродливые, разражающиеся противным лающим смехом без повода. За барной стойкой сидит медведь, сжимающий в огромной лапище крошечную, меньше его мизинца, рюмочку. Его суровая морда тоже повёрнута к Одри. Шаг, поворот, шест. Чёрная ткань плиссированной юбки едва прикрывает загорелые подтянутые бёдра; её длинная нога обнимает шест, удерживая наклонённую Одри, словно кавалер в танце. Она чувствует, как из-за пота пайетчатый топ противно липнет к голой коже. Когда Одри поступала в институт, она не думала, что ей придётся платить за него собственным телом. Что поделать, когда набожные родители не могут выделить ни гроша на оплату и сами еле-еле покрывают свои небольшие расходы. Им она, конечно, не сказала, где работает и кем, а они слишком гордились за дочь и предпочитали молиться за её душу, чем интересоваться ею. За душу — а у Одри ещё осталась душа? Громкие басы музыки отзываются, ухают и громыхают в груди, наполняя Одри звучанием изнутри, встряхивают ей рёбра, грозятся разорвать её. Разорвать — Одри здесь только плоть и кусок мяса, на которое жадно скалятся животные. Под розовым светом её кожа кажется прозрачной, под стробоскопом движения женских рук отстают, замедляются как под плёнкой и кажется, словно у Одри крылья, словно она красивая разноцветная бабочка, загнанная в сеть. У Одри в венах зашкаливает адреналин, даёт ей заряд прямо в голову и она дурно́, игриво наклоняется ближе к волкам и гиенам, дразня изгибом своего точёного тела. И на ягодицы приземляется тошнотворно-липкая чужая рука, а толстые пальцы суют под пояс мини несколько мятых купюр. Шаг, шест, поворот... Одри устало приземляется за длинную барную стойку. Кудрявый бармен за ней не животное, но у него размытое, неясное лицо; он всегда добр к Одри и не лезет куда не следует ни физически, ни морально. — Устала, ведьмочка? — улыбается он, на мутном лице прорезаются белоснежные зубы. И ставит перед Одри гранёный стакан с виски, янтарно поигрывающим на неровных прозрачных стенках. Её длинный ноготь дурачливо топит в алкоголе кубик свежего льда. — Как всегда, — отвечает Одри, и он знает, что у неё уже не остаётся сил улыбаться. Давид жмёт плечами, оставляя её одну — красивую, растерзанную изнутри и бесконечно одинокую. Дрожащие яркие крылья меркнут, и розовый свет остаётся у пилона с другой девушкой, отбрасывая на ссутуленую спину Одри тоскливые тусклые блики. Она опрокидывает виски, выпивая одним глотком. В маленьком помещении для персонала толпятся ещё четыре девушки, её премилые коллеги, лица которых Одри тоже никак не может запомнить. Она и своё-то помнит с трудом, несмотря на то, что ежедневно смотрит в зеркало, когда наносит макияж. — Касу пришлось за шиворот выволочь этого мудака, он был так пьян, что едва ноги переставлял. — Мужикам, даже бухим в хлам, лишь бы кому-то присунуть. Мерзость. Девушка кривится от отвращения, но Одри понимает это только по тону её голоса и брезгливого движения плечом. — Все мужчины одинаковые, — смеется вторая танцовщица с затаённой резкостью, умело прикрытой чувством юмора; Одри знает: весь ужас в том, что она права. Рабочая «форма» — одежда, максимально не оставляющая фантазии. Одри одета еще прилично в сравнении с тем, что досталось другим девушкам: у одной, блондинки с узкой талией, это блестящее боди с глубокими вырезами на груди, спине и боках, у второй, смуглой шатенки, желтое бикини с легким перьевым поясом, похожим на коротенькую юбку. У третьей на груди лишь накладки на сосках и короткие чёрные шорты. Но, работая так год за годом, чувство стыда и неловкости полностью оставляют девушек и куда-то пропадают. Может, из-за алкоголя или веществ, которые поголовно хоть раз принимала каждая, чтобы забыться. Забыться и не видеть похотливых рож. Или забыть, откуда у тебя такие деньги. — Да-а. Но это еще ничего — мне вот куда более мерзко потому, что каждый второй женат. — Зря жалуетесь, дуры! «Астрея» настоящее сокровище: охранники реально что-то делают, если мужики совсем охреневают. Вот в последнем баре, где я работала, девчонку изнасиловали в привате — никто и бровью не повёл. Одри переодевается быстро, на часах уже шесть, и ей лишь бы сбежать из этого местечка домой, переодеться и идти в универ. На прощание махнув девочкам рукой, она бежит прочь. Квартира-студия недалеко от университета, светлая и обставлена минималистично, не потому что Одри фанатка таких стилей, а потому что у неё нет времени на другие. Минимализм проще поддерживать, малость вещей и визуальный порядок, ничего лишнего. Каблуки остаются в прихожей. Бесформенный бежевый свитер и узкие чёрные джинсы, Одри смывает яркий макияж и надевает очки, на голове вместо укладки — сделанный наспех пучок — ну просто образец устающей от учёбы студентки. Одри всегда любила наряжаться и красиво выглядеть, но после смены на образы не остаётся сил. На первом этаже многоквартирного дома, где она снимает квартиру, в седьмом часу открывается кофейня, в которую Одри заходит ежедневно, ритуально. Кофе — её вечный спутник, её самый лучший друг, её больная привычка и любимая зависимость. Классический средний капучино с двумя кубиками сахара, женские пальцы с некоторой ласковостью сжимают картонный стаканчик, с искренним наслаждением Одри вдыхает терпковато-тёплый, ни с чем несравненный аромат. И первый глоток разносит по уставшему телу привычный сладкий жар. А дальше совершенно привычная спешка, толкучка в общественном транспорте, когда Одри обыкновенно зажата между чужими телами, борясь с отвращением и чувством легкой паранойи от прикосновений. Она оглядывает размытые лица вокруг себя, черты которых не видит даже в очках. Интересно, что хранят чужие выражения и мысли, интересно, догадывается ли хоть один из этих людей, где Одри работает по ночам. Интересно, выдаёт ли в ней хоть что-нибудь ту яркую бабочку, что знает свой шест лучше любого университетского предмета? Один очевидный минус подобная работа всё таки несёт — Одри не доверяет мужчинам. Она и раньше не спешила этого делать, но после тысячи примеров измен, насилия и оскорблений, теперь не уверена вовсе, сможет ли когда-нибудь пойти на такой шаг. Как можно, когда мужчины не более, чем непредсказуемые животные, живущие своими инстинктами? Они такие странные. И непонятные. В их действиях совсем не угадывается никакой логики, Одри и так тяжело без возможности понимать мимику, а с нелогичными мужчинами общение даётся тяжелее вдвойне. Например, зачем эти мужчины пристают поголовно к каждой танцовщице с одинаковыми вопросами? «Милая, что ты забыла в таком месте?», «Сладость, почему ты работаешь тут? Ты же такая хорошенькая!», «Разве эта работа для такой, как ты?» — неужели они думают, что хоть одна из работниц будет обсуждать свои проблемы с незнакомцем, заплатившим, чтобы посмотреть на её тело? Или всё гораздо проще. Мужчины примитивны: их жалкие манипуляции похожи на те, что используют маленькие хитрые дети, чтобы получить больше конфет или уговорить купить игрушку. За каждым «разве это место для тебя?» стоит «посмотри, я не такой как все, ты можешь доверять мне» — а там, где доверие, там и доступ к телу. Проще говоря — все эти сладкие речи они ведут лишь для того, чтобы получить женские тела. Словно вся жизнь этих примитивных, лишённых эмоционального интеллекта созданий крутится вокруг женских тел и плотских утех, словно секс для них есть центр и смысл существования, ради которого они зарабатывают деньги, встают по утрам и учатся лгать. All men are liars — Библия не врёт. Одри не встречала ни одного нормального мужчины. Ни одного, кто не подошел бы под подобное описание, кто не вёл бы себя таким образом и кто бы так не мыслил. Учтивый кудрявый бармен точно так же флиртует с работницами и редкими посетительницами, как все мужчины. И их охранник Кассиэль всё равно так или иначе тоже поглядывает на танцовщиц, как все мужчины. И её начальник Микаэль, взявший на работу Одри за параметры ее тела и хорошенькое личико, оценив, как все мужчины. Ладно. Не все, но всегда мужчины. Совмещать шестидневную учёбу с ночной работой тяжеловато, и Одри ищет компромиссы и баланс, благо, что смены у неё не каждую ночь и иногда после пар ей удаётся выспаться. Всё таки, если бы не верный и любимый кофе, она пропала бы совсем. В общем — Одри не живёт, а тупо существует. Тупо волочит конечности по одинаковым университетским коридорам, тупо исписывает толстенные тетради однотипными заумными предложениями и бесконечностью терминов, тупо и потерянно оглядывает смазанные лица остальных. Что ж с этими лицами-то... А ночью — работа. Ночью блестящая, льющая фантомные слёзы по судьбам «Астрея» — концептуальный стриптиз-бар, повязанный сетью роз и антиквариатом. «Астрея» чуть дороже прочих баров округи, поэтому пробивается внутрь не каждый проходимый мужчина, а лишь с социальным статусом и материальным достатком повыше. Девиз «Астреи» не кричащая пошлость, это что-то на уровне с бурлеском, но никакое не шоу; догола там девушки не раздеваются, оставляя за собой нужную для мужского похотливого воображения недосказанность и возможность пофантазировать, что́ скрыли чёрные накладки на груди. Для Одри танец на шесте это не совсем бездумное вращение и заученные повторяющиеся движения, это нечто личное, это эмоция, которую она не может позволить себе прожить иначе. Каждый танец для Одри — личное маленькое выступление, как в театре. Сегодня на Одри полупрозрачный белый халат с перьями на подоле и рукавах, что не скрывает кружевное бельё, и вуаль, сегодня у неё на лице нарисованы блестящие дорожки слёз. Сегодня у Одри — морщинка меж грустных бровей и скорбь во взгляде. Поворот, шаг, шест. Обманчивая хрупкость и лёгкость в кружении, поясница и лопатки прижимаются к узкому шесту, создав в талии изящный прогиб, рука тянется высоко вверх, касаясь только костяшками. Носок каблука цепляется за тыльную сторону пилона, секунда — и Одри быстро, плавно отпускает, падая и поворачиваясь, так натурально, словно вот-вот слетит со своего пьедестала в лапища волков и гиен; но верный шест удерживает, и она лёгкой бабочкой закручивается у шеста, развевая свои перья, дорожки ненастоящих слёз блестят розовым. Одри открывает глаза, привычно пробегаясь по одинаковой толпе обыкновенных жадных мужчин, поедающих её своими жгучими взглядами. Им невдомёк смысл сегодняшнего образа, неясно страдание лёгкой бабочки, пойманной в паутину безысходности, для них все эти слёзы и перья не больше, чем преграда к голому привлекательному телу. Конечно, ничего нового. И зачем она только открывала глаза? Одри медленно теряет запал: недосып сказывается на ней сильнее из-за приближения сессии и количества нагрузки, танец становится медленнее. В её движениях давно нет сексуальности и призыва, нет кокетства — сегодня только скорбь, которую животные ошибочно воспринимают за игривую недоступность. За агнца непорочности; сегодня милая танцовщица в желанном амплуа девственницы, а не в страдании. И Одри, совершенно неожиданно для всех и себя самой, спотыкается, наткнувшись в толпе взглядом на мужчину с чётким ясным лицом. Её пальцы механически успевают ухватиться за шест и совершить для её тела новый поворот, пока Одри, растерявшая напускное выражение скорби на лице, удивлённо и во все глаза смотрит на незнакомца, которого может видеть. Может видеть его глубокие глаза, разлёт чёрных бровей, нос с горбинкой и острым кончиком, острые скулы. Его зачёсанные и уложенные гелем чёрные волосы, чуть скучающее выражение лица. Он не животное и не клякса, он... Мужчина? Человек? Одри глубоко вздыхает, роняя с плеча рукав халата под одобрительные улюлюканья и восклицания, но смотрит теперь только на реакцию одного. И незнакомец ей улыбается — словно с некоторой снисходительностью. Как улыбаются несмышлёнышам или ученикам начальной школы, хваля за старания. Одри сменяет следующая танцовщица в ярком образе, забирая себе весь розовый свет. Удивлённая девушка подходит к бару с слишком красноречивым выражением лица, чтобы бармен смог это проигнорировать. — Что с тобой, Одри? Одри мотает головой, сжав губы в полоску. Что ему сказать? «Я впервые за долгие годы увидела человека в толпе животных?». Глупости же. Виски после танца для Одри почти то же, что и кофе поутру. Отчасти привычка держится на ассоциации и потому соблюдается, не то, чтобы этот обжигающий вкус был для неё хоть на толику так же приятен, как капучино. Одри поворачивается на высоком барном стуле обратно к толпе, выискивая взглядом загадочного мужчину с ясным лицом, но пока видит только беснующихся демонов и грязных животных, тянущих лапы к подмостку и ногам её коллеги. — Могу я Вас угостить? — раздаётся совсем рядом. И Одри лицом к лицу с ясным незнакомцем. Его полуприкрытые голубые глаза так близко, что Одри почти видит собственное отражение в них, по крайней мере белёсость собственного халата и просвечивающего сквозь ткань белья. Одри не сразу вспоминает регламент, не сразу помнит, как нужно реагировать, она глуповато разглядывает его, удивляясь чёткости каждой черты. И, через силу взяв себя в руки, наигранно кокетничает по правилам, накручивает на палец длинную медную прядь: — Может, хотите взять приват? — Может, хочу. Почему-то быстрее бьётся сердце. Он согласился — как и все до него, кому она предлагала. Но его согласие не пошлость и предвкушение, его слова это намёк на интерес. Одри манит за собой выученными улыбками и правильными выражениями лица, каждое её движение выверенное и полное смысла, кокетства и игры; никакой искренности, только рабочие маски влюблённой дурочки. Маски — она не имеет права заинтересоваться своим клиентом. Каждая девочка в этой сфере знает, что мужчина не более, чем мешок с деньгами, из которого за эту ночь нужно выжать максимум и сплести вокруг несчастного паутину поизящнее и покрепче. Зеркальную дверь в приват закрывает она, позволив мужчине осмотреться в довольно просторной комнате с диваном, столиком и небольшим помостом с пилоном, на тёмно-зелёных стенах висят большие плазмы и — уже привычно, — соцветия роз по углам. Приглушённый свет добавляет загадочности и, что важнее, интимности обстановке. Одри крадётся ближе, но быстро понимает, что хищница здесь вовсе не она. Мужчина опускается на диван, не сводя с неё глаз. Одри же садится на дубовый столик, едва не касаясь его колена своей голой ногой. — Как мне называть тебя? — спрашивает он своим глубоким бархатистым голосом, бесстыдно рассматривая кружевную лямку её лифа. — Одри. А Вы?.. — Малек. И на ты, формальности ни к чему. Он, на удивление, протягивает ей руку. Одри вкладывает свою, но Малек не пожимает её, а переворачивает и касается тыльной стороны губами, чувствуя её мягкость и ухоженность. Аккуратный маникюр, гладкая и приятная наощупь кожа — Одри отличный, качественный товар. И она начинает танец под лёгкую звучащую мелодию. Здесь басы не стремятся вытянуть из Одри жизнь и перетрясти изнутри, здесь музыка обволакивает мягко и непринуждённо; и женское тело двигается как гипноз, мягкостью и текучестью водного потока, так скользяще-изящно. Перья халата мимолётно щекочут Малеку предплечье, открытое по милости закатанных рукавов белоснежной рубашки. Он одет в классику — рубашка и прямого кроя брюки с кожаным ремнём, на мужском запястье красуются дорогие часы. Как это не подходит для подобного места... Одри к нему близко. Её плавно покачивающиеся бёдра на уровне его глаз, ему стоит лишь слегка податься вперёд для того, чтобы коснуться ее. Но Малек не касается даже руками, сидит смирно и молча наблюдает за ней, его неотрывный взгляд льётся жутким фосфорическим ядом под тусклым освещением приватной комнаты, и Одри немного не по себе, но не от отвращения, а чего-то иного, многогранного и сложного. Мужчина перед ней мало того, что не зверь, но и не стереотипный представитель сильного пола, его Одри не может с легкостью раскусить и навесить ярлык, не может понять выражения его задумчивого лица. Он любуется? Хочет её? Осуждает? Может быть, ему одиноко и полуголая танцовщица в привате — просто способ забыть ненадолго о неудавшейся личной жизни? Может быть, он глубоко ненавидит женщин, считает их лишь кусками мяса и пришёл удостовериться в правдивости своих слов? Может быть?.. Малек плавно, как змей, откидывается на спинку дивана и подпирает подбородок с ямочкой рукой, не отрывая голубых глаз от допустившей заминку девушки. Его лукавая улыбка влечёт её ближе, зазывает за собой и лишает рассудка, которого у Одри и так осталось немного, слишком мало для того, чтобы сопротивляться. И Одри столь же обольстительно, профессионально льнёт. Острые коленки утопают в мягкой обивке дивана, касаясь его бёдер. Одри практически движется у него на коленях, беззастенчиво, выученно скользя ладонями по плоской крепкой груди и выше, к его плечам, пока она не склоняется над ухмыляющимся лицом, пока медь её волнистых волос не ниспадает на его плечи, в мягких, приятно пахнущих сладким французским парфюмом прядях сияют вплетённые блестящие нити. Из-под двери сюда, в тускло освещённое отрешенное пространство, постепенно тянутся страшные тени с кривыми загребущими руками, словно бы волчары от шеста могут просочиться в крошечную щель и таки забрать Одри. Тени вокруг неё пугающе сгущаются, затемняя комнату привата и отбрасывая на лицо Малека глубокие чёрные разводы, что искажают его ясные черты, превращая в нечто, что не назвать ни человеком, ни животным — позади тянутся ввысь звериные рога, а лукавость ухмылки всё больше походит на хищный оскал. Ещё немного и длинные пальцы сомкнутся вокруг женской плоти острыми прутьями капкана и разорвут, как самый настоящий шмоток бесполезного мяса, окропив стены и розы желчью, слюной и кровью. Брось, Одри! Ты танцевала и не для таких. Ты видела вблизи своего лица страшнейшие морды, ты слушала уничижительные ядовитые речи, ты мирилась с клацающими у шеи клыками гиен, кабаньих рож; ты терпела до блевотины липкие руки на своих ногах, ты справлялась с отвращением, стирая с живота омерзительные следы чужой спермы. Двигай бёдрами, Одри. Подумай о своём университете и счетах за квартиру. Подумай о том, что будешь есть на ужин. Подумай, сколько выручишь за этот жалкий танец в привате — со временем все ощущения забудутся под очередной бутылочкой возле дивана или горстью таблеток над раковиной в ванной, а вот деньги будут с тобой всегда. И если станет слишком страшно — закрой глаза. Наваждение никуда не девается, когда Одри открывает глаза снова, кажется только, что вдобавок у Малека отсвечивают красным глаза и впадают острые скулы. Её ноги дрожат, разъезжаясь в стороны, лишь бы не касаться его бедёр, но делают только хуже, приближая Одри к нему. Ей гораздо тяжелее дышать, Одри видит только его лицо и ничего кроме, в сплошной бездне, черноте крутятся мушки и спиральки, кровь стучит у неё в голове набатом, кричащей алой лампочкой. В тьме проглядываются очертания ужасающего, первородного неописуемого зла. Задушенный вдох — и Одри замирает пойманной в сеть дичью. Как олень в свете фар или кролик под прицелом охотничьего ружья. Прикосновение едва прохладных мужских рук к талии и Одри подскакивает с места, словно ошпаренная, отшатывается на каблуках и чуть не падает, заваливаясь назад, как новорождённый жеребёнок, учащийся стоять на тонких подгибающихся ножках. — Что с тобой? — бархатистый тембр зовёт Одри откуда-то из недр чёрной абсолютной бездны. Холодная от ужаса спина касается тверди двери, и Одри беспомощно шарит рукой, пока не поворачивает непослушную скользкую ручку, вываливаясь из заволоченной тьмой комнаты обратно в блеск розово-фиолетовых ламп и привычный гул музыки. Она, как мотылёк, к этому свету летит. Липкий пот страха покрывает всю её кожу, пока Одри проталкивается через пьяные тела к комнате сотрудников, пока старается не оборачиваться к оставленной в привате тьме, боясь проверить, не следует ли та за ней. «Ты знаешь правила, милая. Ты ведь провинилась» снисходительно ухает отцовский голос в голове — и вот Одри снова маленькая потерянная девочка, случайно разбившая мамину цветочную вазу, вот Одри стоит перед дверью ненавистного чулана, в который не проникает ни единый луч света извне, вот Одри в полнейшей глухой черноте, отсчитывает секунды до конца наказания, чувствуя, как от ужаса шевелятся волосы; и молит Господа Бога, лишь бы это быстрее кончилось. Лишь бы свет снова снизошел до такой как она. Лишь бы чернь не поглотила её целиком и без остатка. В комнате щебечут девочки, кто-то переодевается со смены, кто-то — только на неё; улыбчивые, каждая по-своему измученная и ловко скрывающая это от других. — И он сказал, что я похожа на его шестнадцатилетнюю дочь. А потом купил у меня еще четыре танца, — говорит блондинка, застёгивающая молнию на высоком сапоге. — Это отвратительно... — Ну хоть заплатил, — безразлично пожимает плечами она. Какая разница на моральные принципы и общественные нормы в таком месте? Здесь важнее другое — лишь бы заплатил. — А у меня вчера был какой-то маньяк. Всё гладил меня по ноге кругами и сам от этого стонал. — Только по ноге? — Да, и ничего большего. Кажется, он кончил, просто поглаживая мою ляжку. — Пиздец, — смеётся кто-то из них. Женский переливистый смех не похож на лаянья гиен снаружи, здесь теплее и словно бы безопаснее, от Одри медленно отходит всепоглощающий животных ужас. Вдох на четыре, задержать дыхание, медленный выдох... — У каждого свои тараканы. Пока они не распускают свои блядские руки, я готова и потерпеть. Чаевые-то щедрые, как ни крути. — Это точно, я много где работала, а здесь за одну ночь спокойно могу выручить мою прошлую зарплату за месяц. Деньги, точно, всё ведь ради денег... Одри не успела взять оплату за приват, но вернуться туда кажется ей непосильной задачей и глупейшим решением, в духе пойти на виселицу самостоятельно. Переживёт один вечерок без чаевых. Тем более что, в сущности, вечер ещё не закончен... И её вновь зовёт шест. На шесте Одри живёт. Одри расправляет свои невидимые пышные крылья; и когда вместе с ней закручивается комната, обволакивая её розовой дымкой и ярким блеском, Одри дышит полной грудью. Ей наплевать на скулящих под ногами волков, ей нет дела до гогочущих гиен, Одри здесь и сейчас, в этом слепящем мгновении, полном адреналина и блёсток, поворотов и наклонов, спеси, яркости... Чувств. Тьма не доберётся до гибкой Одри, пока она гнётся под мягкими лучами света. Тьма не заберёт её с собой, пока Одри есть сам свет. Шаг, поворот, шест. Первоутренний прохладный ветерок ласково окутывает оголённые бедра, когда Одри в шестом часу утра выходит из бара, закончив свою работу. Мерзляво поёжившись и поплотнее укутавшись в вязаный шарф, она делает первые шаги по направлению к автобусной остановке, притворяясь, что она самый обыкновенный человек, идущий на свою обычную скучную офисную — и главное приличную — работу. Но стоит ей вывернуть из-за переулка, куда выходит запасный выход бара, как у яркого главного входа она видит его: человека с ясным лицом и безумно пугающей аурой. Вернуться она не успевает — Малек замечает её и первым делает шаг навстречу. — Простите. Я Вас напугал, Одри? Вы так скоро сбежали, — спрашивает он, обращаясь на «вы», хотя сам предлагал отринуть любые формальности. Почти смешно: с каким высокопарным уважением он обращается к танцовщице в стрип-баре. Она мнётся. При утреннем естественном свете он выглядит нормально, а его ясное, притягательное лицо выглядит даже несколько виновато, что не может не расположить к себе. — Нет, просто... Сама не знаю, что на меня нашло. Вы ни в чём не виноваты, правда. — Разрешите пригласить Вас на ужин? В качестве извинения. — Я, эм-м... Да, ладно, — растерянно соглашается она, на самом деле не осознав предложение до конца. — Приятно слышать. Я могу забрать Вас отсюда часов, скажем, в шесть. Или откуда Вам будет угодно, идёт? — Да, отсюда, хорошо... И он улыбается — если улыбкой можно назвать ту лукавую, довольную ухмылку, — и только затем разворачивается, направляясь к одной из припаркованных машин. Черная, глянцевая и идеально чистая с тёмным салоном внутри — Одри видит через окна — она подходит ему под стать, под образ собранности и привлекательности. Под пугающую тьму. Проводив отъезжающий автомобиль взглядом, Одри всё-таки тащится к остановке, дожидаясь своего пыльного тесного автобуса, что отвезёт её домой. До девушки доходит на что́ она согласилась, только когда Одри смывает макияж, переодевается и почти готова уснуть. Ужин? С ним? С чего бы такому как он приглашать кого-то вроде неё на ужин? И сама формулировка — ужин. Не «угощу вас кофе», не «прокатимся по городу», не «посмотрим фильм», и даже не «сходим куда-то». Чётко, ясно. Будто решил заранее, не спрашивал — утверждал. Одри влипла. Сама согласилась пойти в лапы самой тьмы. Нет, Одри, не глупи — ну какая ещё тьма? Нужно просто... Одри поднимается с кровати и идёт в ванную, нервно почёсывая левый локоть — дурная привычка, но при тревоге она вся чешется, оставляя на ровной коже розово-алые полоски, что не сходят ещё пару дней. Открыв зеркальную полочку над раковиной, Одри достаёт ингибитор своей тревоги — небольшой фольговый блистер, — выдавливает круглую маленькую таблетку себе на ладонь. Одно движение запрокинутой головы, и лекарство уже в ней. Блаженное спасение или недолгое плацебо — какая разница, если Одри становится легче? И только после этого она спокойно засыпает. Будильник в три часа субботы — это что-то новенькое, и спросонья Одри не понимает, куда это она собралась. Маленькая текстовая пометка «ужин» под кнопкой «отключить» приводит её в чувства и доходчиво напоминает о планах. Одри снова волнуется, не различая, тревога это или предвкушение. Чего таить — да, Малек симпатичен. Очень даже, (не то, чтобы Одри могла всерьёз об этом судить, ведь мужских лиц вовсе не видела или не запоминала) он хорош собой и привлекателен, знает как быть обаятельным и беззастенчиво пользуется своей природной харизмой. Одри даже не знает, как будет чувствовать себя рядом с таким человеком — может, она тоже и не совсем дурна собой, но до такого уровня уверенности в себе явно не дотягивает. Душ смывает первые сомнения, ласково окутывая нагое стройное тело тёплыми струйками, стекает по изгибам талии к торчащим подвздошным косточкам. На гладких ногах не задерживается пена — перед сменами каждая танцовщица знает, что даже с лёгкой щетиной тебя не пустят на пилон. Даже в официантки не пустят, чего уж. Намыливая волосы, Одри старательно не думает ни о чём и пытается позволить себе насладиться ощущением предстоящего свидания — это же оно, правда? Лёгкий макияж губ и акцент на глаза — Одри вытягивает глаза стрелками, подчёркивая их зелень с помощью тёплых оттенков теней. Волосы, завитые в кудри, укладывает набок. Бордовое платье по фигуре, босоножки на невысоком каблуке — и Одри готова. Ровно в шесть часов к бару действительно подъезжает чёрная глянцевая машина, не дав Одри даже усомниться в идее того, что он приедет. Элегантно выскользнув из салона, Малек вытягивается во весь свой немаленький рост, расправляет плечи. Ухмылка снова трогает его ясное, чистое лицо. — Добрый вечер, Одри, — глубоко и словно бы томно произносит он, открывая перед ней дверь переднего пассажирского сидения, — Вы очень красивая. — Благодарю, но, прошу, давайте перейдём всё-таки на «ты». А то мне как-то неловко... — Как скажешь. Малек садится за руль, плавно отъезжает от «Астреи», Одри наблюдает, как любимая и одновременно ненавистная цветная вывеска с розочками исчезает позади. Она и понятия не имеет, куда он их везёт — и насколько опрометчиво так доверять едва знакомому мужчине? Тьма словно бы сгущается в салоне авто, эта машина и есть сама тьма, и Одри в самом её центре, в самой бездне, добровольно скользит на пустое холодное дно. Таблетки она не забыла принять, но поднадоевшая гнилая тревога всё равно крошечным червячком грызёт ей черепную коробку, царапая мозг. — Итак, Одри, — он разбавляет бездну своим глубоким голосом, неспешным уверенным тембром, — Давно работаешь в «Астрее»? — М-м, почти год. — Очень интересный выбор, так сказать, профессии. С чем связано? Одри бросает чуть ироничный взгляд на него, а после вновь смотрит вперёд, в манящую даль пестрящего города за лобовым стеклом. — Не по большой любви, очевидно. За учёбу плачу. — Рад слышать. На кого учишься? — На клинического психолога. И ещё ряд однотипных вопросов, чтобы просто узнать ближе. От ответных вопросов Малек уворачивается, отшучивается и ловко ускользает, сыпля на неё комплиментами и шутками, смещая фокус обратно на Одри. И Одри чувствует себя как под лучами огромного прожектора — не скрыться, не спрятаться, не умолчать. Хитрый блеск в глазах Малека её то ласкает, то откровенно смеётся над ней. Рядом с ним она маленькая, несмышлённая школьница, а не взрослая, здравомыслящая студентка. Хотя над здравомыслящей ещё подумать можно. Когда они подъезжают к ресторану, Одри почти готова некрасиво и неподобающе этикету раскрыть рот. Помпезное высокое здание с позолоченной гравировкой вывески. Нашумевшее место с неоднозначной репутацией, Одри и представить себе не может, сколько выйдет средний чек в таком заведении. Каждое блюдо здесь — феерия, резонанс, каждая подача — небольшое шоу. Одри потеряна в быстром потоке этого вечера. Одри то в тьме, когда в зале полностью выключают свет, оставляя догорать только тоненькую свечку в кварцевой чашечке, то в ослепительном нигде, а вокруг плывут и танцуют неизвестные, слегка психоделические узоры на фоне золота и роскоши. Одри то холодно, то жарко, слишком контрастно: по гладкой коже пробегаются мурашки, точно обещая оставить впечатления ещё надолго. Одри мало что узнаёт о своём спутнике. Только то, что он работает профессором и преподаёт — какое совпадение — тоже психологию, что не так давно в городе, что в «Астрею» его привело желание ненадолго отвлечься от расставания с бывшей девушкой и полюбоваться на красавиц. «Лучшая из них сейчас передо мной, Одри» — подмигивает он. Одри приятен этот вечер, приятен, как ни странно, Малек. Его чёткое лицо и красивые, необычные черты вместо клякс и туманных очертаний. Одри могла бы залюбоваться им, могла бы, может, и привыкнуть к его нахождению рядом. «Может, это судьба?» — хочется решить ей. А почему нет? Если все вокруг неё вот уже девятнадцать лет как неясные пародии на людей, а он один настоящий, преподнесённый ей так неожиданно и легко. Может, так люди и находят судьбу. Может... К концу вечера она замечает, что Малек совсем не ест и лишь потягивает дорогое шампанское, посматривая на Одри не украдкой, а откровенно. Хищность в ясном взгляде её не пугает — он все ещё не похож на животное, хотя даже официант, приносящий им еду, здесь в образе работящего мула. — Почему ты не ешь? Пропал аппетит? — спрашивает она несколько игриво, поведя плечом назад, чтобы заставить медь волос покачнуться в такт движению. Одри не стесняется флиртовать: свобода ли вечера тому виной или выпитый алкоголь. — Разыгрался другой, — ей в тон тянет Малек, но не шутит точно. Отставив бокал в сторону, он чуть подаётся вперёд к ней. — Одри, может, заедем ко мне? На один бокальчик. Очевидный, почти пошлый намёк. Они взрослые люди и оба знают, что не будет никакого одного бокальчика, что если они поедут к нему, то совершенно точно переспят. «Пусть» — опрометчиво думает Одри. «Пусть» — добивает шампанское в пару глотков. «Пусть» — легкая улыбка и игривый взгляд. — Конечно. На один-то бокальчик. Довольная, обещающая улыбка Малека подсказывает ей, что намёк она истолковала верно. И у Одри никогда не было так — чтобы после закрытия двери сразу быть прижатой к стене, чтобы попасть в ловушку цепких рук, обжигающих ласк. Он не неуверенный мальчишка, каждое его касание спланировано, выученно, и он точно знает, чего хочет. Играет на ней, как на инструменте, дёргая за нужные ниточки в нужный момент, нажимая на верные клавиши, настраивая Одри за пару ласковых точных движений. До постели не дойдут, ведь постель — это пошло. Платье скользит по ногам вниз, остаётся где-то в прихожей у туфель. Бюстгальтера под ним нет — иначе ткань бы некрасиво топорщилась. Малеку плевать, ему так даже лучше, больше нравится, легче, чтобы сразу припасть долгим поцелуем к вздыбленному розовому соску. От Одри первый стон, эхом зазвеневший по чёрному кафелю пола. Вместо объятий кровати женские лопатки соприкасаются с прохладной поверхностью кухонного просторного стола, Малек мучает её контрастами температур, горячим телом и холодным стеклом. Одри некуда деваться от всеобъемлющих рук, он вжимает её в стол сильнее, властью явно упиваясь и слишком откровенно ею любуясь; ей же почти неловко смотреть на ясное, подёрнутое тенью возбуждения лицо. Первый толчок внутрь вызывает у неё новый стон, громче и слаще. Тьма не пугающая, не угрожающая, не страшная. Тьма обволакивает мягким объятием и будоражащей кровь сладостью, сама тьма её ласкает сейчас, волнами посылая по дрожащему телу огонь. И чего Одри испугалась, если тьма умеет быть настолько приятна? Малек двигается ритмично и умело, как самый искушенный любовник, стол жалобно поскрипывает под неумолимым быстрым темпом, Одри стонет в такт — это какая-то симфония, а не секс. Доводит он её точно быстро, чётко, всласть: несколько смазанных движений по клитору и Одри готова кончить. Она снова в черноте и какой-то дымке, настолько хорошо, что ей кажется, будто она потеряла сознание. Может так и случилось — последнее, что она чувствовала, это его замершие бёдра и то, как после он выбрасывал презерватив. Одри приходит в себя через пару минут, он, уже застегнув брюки, стоит возле раковины, наливая ей стакан воды. Она садится на столе — голая, раскрасневшаяся, залюбленная и взъерошенная, медь волос поблёскивает, как и бисерины пота на медовой коже. Переняв от него стеклянный стакан, Одри выпивает холодную воду залпом. — Ты в порядке? — учтиво интересуется он. — Да... В полном, — чуть загнанно отвечает она, словно только что сдавала стометровку. Малек легко улыбается, подавая ей обратно нижнее бельё. Ей кажется, что эта улыбка уже не такая, как все предыдущие — не дежурная или вежливая, за этой стоит намёк на нечто большее, какое-то крошечное потепление, сдвиг. Или Одри так отчаянно хочется в это верить. Хочется верить, что он что-то изменит в её жизни, что вместо ненавистной работы и серых будней у Одри начнётся иная жизнь, что он будет проводником в нормальность, в нечто яркое, лишенное глупых страхов и ограничений. — Тебя отвезти обратно к «Астрее»? Могу к дому, просто назови адрес. «Не предложит остаться» — думается Одри, «так, может, и удобнее. Было бы более неловко оставаться с ним до утра». — Буду благодарна, если до дома. Дорога назад быстрая, незапомнившаяся. То ли Одри пьяна, то ли правда устала за день. Единственное, что явственно запомнил её мозг — это то, что Малек не целовал её ни во время секса, ни после того, как подвёз. Сухое «спасибо за вечер, Одри» — и она уже смотрит, как его машина отъезжает от её подъезда. А в понедельник Одри уже на смене. На её бёдрах крошечная юбка, совсем не скрывающая ни ног, ни ягодиц. Сверху розовый блядушный топ — это уже не искусство и даже не его пикантная острая грань, это очевидное блядство, неромантичное, некрасивое. Но плевать, на это наплевать, потому что среди гиен, волков и свиней Одри видит его, видит голубые хитро-восхищённые глаза, видит лукавую улыбку и цепкую слежку за каждым её полуигривым движением. Малек в толпе как луч света, а Одри смотрит на него одного, опрометчиво, она вновь летящий на лампочку мотылёк. Несуществующие яркие крылья за её спиной мельтешат отставшим движением белой погнутой руки, взмахом длинной ноги и новым поворотом. Сердце стучит быстрее — Одри рада видеть его. Одри мечтает, чтобы он забрал её после смены и запретил возвращаться. Мечтает, чтобы ещё раз позвал на ужин. Чтобы украл её себе. Ровно через два танца Малек смотрит на экран телефона, тускло подсветивший ясные черты, а затем аккуратно протискивается через толпу к выходу. Растерянная Одри и подумать не успевает, а уже следует за ним, оставив шест другой девушке, встреченной улюлюканьем и свистом. На прохладной утренней улице уже встало солнце, осветив пустующую дорогу и ещё спящие высотки. Одри мерзливо обнимает свои плечи, растерянно оглядываясь по сторонам, чтобы найти его. И... видит. Чёрная машина припаркована на другой стороне дороги у высокого здания, Малек открывает дверь, а изнутри выходит женщина. Ростом ему по плечо, огненно-рыжая, хорошенькая. Она дорого одета — ни одной части тела не оголено, но она всё равно красива, элегантна и горяча, ей не нужно раздеваться, чтобы быть сексуальной: достаточно одной влекущей улыбки. Женщина скользит рукой по предплечью Малека и легко берёт его под локоть, пристраиваясь рядом, и выглядят они так гармонично, что Одри становится неловко, будто бы она не должна тут быть. Но Одри здесь. И Одри смотрит, как перед другой женщиной он открывает дверь своей машины. Как, легко встряхнув рыжие волосы и ослепительно улыбнувшись своему спутнику, она забирается в салон. Как Малек возвращает ей такую же улыбку, обходя машину, чтобы сесть за руль. Как Одри остаётся у обочины. Пусто наблюдая, как он везёт другую женщину куда-то к себе. Как он улыбается для неё. По-настоящему, живо и откровенно, без вежливости и притворства. Как незнакомые счастливые морщинки появляются у его глаз. Наверное, это та самая, из-за которой он и приходил в «Астрею». Наверное, теперь у них всё хорошо. Твой срок попросту истёк, Одри — чему здесь удивляться? Бабочка-однодневка, потерявшая свои крылья. Она медленно оседает, сама того не осознавая. Садится на бордюр прямо в этой мини-юбке, некрасиво и неаккуратно задрав подол из-за высоких каблуков. Провожает взглядом знакомую машину, пока та не сворачивает за угол зданий, пока не прячется от неё, исчезая навсегда. Одри не чувствует ничего, ни разочарования, ни боли. Сама придумала сказку, сама в неё поверила. В конце её тоннеля сверкает только тошнотворный розово-фиолетовый свет. И шест.