Одержимость

Настал следующий день, и ты не вышла из комнаты ни разу. Ты просто сидела у кровати на полу и смотрела на то, как мелькает тень перед тобой. Ты устала от того, что Сукуна теперь везде следует за тобой. Второкурсник будто почувствовал сладостное наслаждение, когда увидел тебя на вступительных экзаменах в Магический колледж. А ты была пришибленна, когда увидела Юджи и Сукуну. Особенно последнего. Того кто был кошмаром всего лета, того кто взял тебя против твоей воли в, чертовом, летнем лагере. Ты хочешь, просто исчезнуть. Но Сукуна всюду тебя находит. Он словно пес, что чует наркотики. Ты вспомнила фразу, что тебе сказали родственники именно по крови: «Ты была рождена, чтобы умереть». Возможно, они и правы, что лучше бы ты умерла еще ребёнком. Чтобы не знала, что такое любовь близких людей. Чтобы еще не знала, что может быть так хорошо. А сейчас ты сидишь и думаешь над собственной жизнью и на полшага, чтобы прекратить эту жизнь. На телефоне записано сообщение-извинение перед папой, которое отправится через день. А сейчас в руке крутился нож. И остается лишь последнее — собраться с силами и провести по артерии на шее. Ты закрываешь глаза и примеряешься. Остается только надавить. Сукуна зол, снова ты не пришла. Ты… Значит, ты выбрала свою комнату. И именно туда он сейчас направляется. Щелчок замка. Не ключ, не отмычка — просто воля, сломавшая механизм. Дверь распахнулась, впустив в полутьму комнаты длинную, искаженную тень. Сукуна стоял на пороге. Его фигура, залитая светом коридора, казалась монолитом из черного камня и алого бархата. В глазах, вспыхнувших алым адским пламенем, не было ярости. Был холодный, абсолютный триумф. Он увидел тебя сразу. Сидящую на полу у кровати. Спина к двери. Голова опущена. В одной руке — телефон с экраном, тускло светящим предсмертным письмом. В другой — нож. Лезвие уже прижато к тонкой коже шеи, к тому месту, где под поверхностью пульсировала жизнь. — Остается только надавить? — Его голос прозвучал тихо, как шелест крыльев ночной бабочки, но от него содрогнулся воздух. Он не шагнул внутрь. Просто стоял. Владелец. Наблюдатель последнего акта. Ты не обернулась. Не вздрогнула. Казалось, ты уже наполовину там, в небытии, куда так стремилась. Но пальцы на рукояти ножа дрогнули. — Смело, — продолжил он, его тень легла на тебя, длинная и удушающая. — Глупо. Но… смело. Он медленно вошел, закрыв дверь сломанным замком. Щелчок прозвучал как приговор. — Ты думаешь, это освободит тебя? От меня? От страха? От памяти? — Он сделал шаг ближе. Его ботинки мягко шаркнули по полу. — Смерть — не выход, русалка. Это… капитуляция. Признание, что ты проиграла. — Еще шаг. Его запах — холодная сталь и ментол — заполнил комнату, вытесняя запах пыли и отчаяния. — И ты проиграешь даже в этом. Он остановился в шаге. Не позади. Сбоку. Чтобы ты видела его краем затуманенного зрения. Его рука поднялась. Не к тебе. К телефону в твоей руке. — Папочке? «Прости»? — Он прочёл начало письма на экране, его голос был сладок, как яд. — Он не простит. Он сойдет с ума. Он разворотит этот колледж до основания, чтобы найти того, кто довел его дочь до такого. И он найдет. Не меня. Годжо. Всех, кто был рядом. Он сломает их в своей ярости. А потом… — Он наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось твоего виска. — он найдет твой труп. И эти… — Его палец едва не коснулся экрана, — жалкие слова не утешат его. Они сожгут его изнутри. Ты умрешь дважды. Один раз — здесь. Второй раз — в его аду вины и бессилия. Нож в твоей руке дрогнул сильнее. Лезвие чуть впилось в кожу. Капля крови — алая, как его глаза — выступила и скатилась по лезвию. — А я… — его голос стал шепотом, интимным и ужасающим, — …я сохраню твое тело. Найду способ. Заморозить. Или законсервировать твою обратную технику в момент агонии. Ты станешь моим самым ценным… экспонатом. Напоминанием о том, что даже смерть не может вырвать тебя из моих рук. Он выпрямился. — Надави, если осмелишься. Подари мне этот шедевр отчаяния. Или… Он протянул руку. Не к ножу. К твоему запястью, где пульсировала жилка. Его пальцы не касались кожи. Они ждали в сантиметре. — Отдай нож. Мне. Добровольно. И это будет твой первый настоящий шаг в Принятии. Шаг в мою реальность. Где ты жива. Где ты моя. Где твой дар принадлежит мне. Где твой страх питает меня. Где твое послушание — единственный воздух, которым ты дышишь. Его алые глаза горели в полутьме, затягивая, как водоворот. — Выбирай, русалка. Мгновенная смерть… и вечное рабство даже в небытии… Или жизнь. Моя жизнь. Где ты будешь дышать, когда я разрешу. Чувствовать, что я позволю. Жить, как я прикажу. Но жить. И однажды… возможно… увидеть, как я сожгу тот альбом на твоих глазах. Когда ты станешь достаточно совершенной. Когда перестанешь просить о смерти… и начнешь молить о моем прикосновении. Он замер. Его рука все еще ждала в миллиметре от твоего запястья. Его взгляд буравил твой профиль, ловя малейшую дрожь, малейший сдвиг мышц. Он не торопил. Он наслаждался этим моментом на лезвии ножа — твоей жизни и его победы. Воздух гудел тишиной. Звезды за окном мерцали, равнодушные к выбору в этой сломанной комнате. Лезвие ножа все еще лежало на твоей шее. Капля крови застыла на его острие. А его пальцы ждали. Ждали твоего добровольного поражения. Ждали, когда ты отпустишь сталь и примешь его цепи. Добровольно. Глухой, влажный звук разрезанной плоти. Не крик. Не стон. Просто… хлюпанье… Как острый камень по мокрому шелку. Теплота хлынула по шее, горлу, груди сразу, обжигающе-липкая. Во рту — медно-соленый потоп. Ты видела, как его глаза — эти алые бездны — взорвались настоящим, первобытным шоком. Не расчет. Не ярость. Чистая, животная неуверенность на долю микросекунды. Он не ожидал этого. Не ожидал такой решимости. Такого… конца. Ты сидела, ощущая, как футболка мгновенно пропитывается теплым, быстро темнеющим пятном. Мир закачался. Звезды за окном поплыли. Голова стала невыносимо тяжелой. — СУКА! Его рык был нечеловеческим. Звериным. Сотряс воздух. Он был рядом не шагом — материализовался. Его ладонь — огромная, сильная — с хрустом вдавилась тебе в шею поверх разреза. Давя. Останавливая поток. Боль была ослепительной, белой, но где-то далеко. Его пальцы скользили по крови, липкой и горячей. Ты подняла на него взгляд. Зрение уже мутнело, но ты еще видела. Видела его лицо. Ни триумфа. Ни злорадства. Там бушевал шторм из ярости, досады и… чего-то еще. Что-то примитивное. Что-то, не терпящее потери добычи. Его алые глаза пылали, впиваясь в твои, ища в них последние искры. — Думаешь, одна владеешь обратной техникой? — Его голос был хриплым, перекошенным яростью, но в нем змеилась странная, ледяная нить сосредоточенности. И тогда ты почувствовала. Сквозь боль, сквозь нарастающий холод, сквозь его ладонь, залитую твоей кровью. Жжение. Не просто давление. Глубокое, проникающее до кости жжение в месте разреза. Не золотое, как твое. Синее. Холодное, как пламя газовой горелки. Голубое сияние, пробивающееся сквозь его пальцы и твою кровь. Оно впивалось в разорванные ткани, в сосуды, в мышцы. Не ласковое исцеление. Насильственное сшивание. Стальная игла раскаленной паяльной лампы. Ты захохотала — кровавым пузырем в горле. Ирония была чудовищной. Его собственная обратная техника — извращенная, жестокая, лишенная всякого милосердия — теперь насильно запечатывала твой побег. Приковывала тебя к жизни. К нему. Боль от «исцеления» превзошла боль от разреза. Ты выгнулась, беззвучный крик застрял в кровавом горле. Его ладонь не отрывалась. Его глаза не отрывались от твоих. В них теперь горело нечто новое: фанатичная, нечеловеческая концентрация. Он не просто останавливал кровь. Он пришпиливал тебя к существованию. Его синий свет копался в ране, выжигая края, спекая ткани, оставляя после себя не гладкий шрам, а уродливую, тлеющую голубым синяком-молнией на твоей шее. Жжение стихло так же внезапно, как началось. Его рука оторвалась. Ты рухнула на бок, давясь кровью и воздухом, который снова мог входить в легкие. Шея пылала адской болью, но кровь… Кровь больше не хлестала. Сукуна стоял над тобой. Дышал редко и глубоко. Его рука по локоть была в твоей крови. Его взгляд скользнул с мерзкого шрама на твоем лице. Ярость никуда не делась. Но теперь в ней плавала ледяная, непроницаемая убежденность. — Видишь? — прошипел он. Голос был хриплым. — Печать того, что ты — моя. Навсегда. И следующий раз, когда ты поднимешь на себя руку… — Его пальцы впились в твою кожу так, что кости хрустнули. — Я не просто прижму рану. Я сожгу тебя изнутри этим светом. И ты будешь жить. Жить и гореть. Пока я не удостоверюсь, что ты выучила урок до конца. Он отшвырнул твою голову, разжал пальцы. Встал. Посмотрел на свою окровавленную руку, затем на тебя, лежащую в луже твоей же крови и отчаяния. В его взгляде не было ни капли жалости. Только мрачное обладание. Он опускается к тебе и впивается в твои губы. Сжимает твою руку, что отталкивает. Он не целовал. Он захватывал. Его рот обрушился на твои губы не как поцелуй, а как карательная печать. Грубо. Безжалостно. Зубы стукнулись о твои, губы прижались с такой силой, что больно. Во рту — вкус твоей же крови, смешанный с его холодным, чужим дыханием. Металл и ментол, пропитанные теперь твоей жизнью. Твоя рука — слабая, дрожащая — уперлась ему в грудь. Попытка оттолкнуть. Жалкая. Ничтожная. Его ладонь, все еще липкая от крови, сомкнулась поверх твоей руки. Не просто удержала. Сплющила. Костяшки хрустнули под его хваткой. Боль, острая и яркая, пронзила запястье, заставив тебя беззвучно задохнуться в его поцелуе-удушье. Он не отрывался. Его язык — жесткий, требовательный — вторгся, подавляя, заполняя, оскверняя. Ты чувствовала каждый шероховатый край его языка, каждый вдох, который он вытягивал из тебя, как из лопнувшего меха. Его свободная рука не была нежной. Она была инструментом обладания. Большие пальцы впились в твои бока, чуть ниже груди, с такой силой, что останутся синяки. Он приподнял тебя с пола, оторвав от липкой лужи крови, и пригвоздил спиной к краю кровати. Холод дерева ударил в позвоночник. Его тело прижалось всем весом — тяжелым, неумолимым. Ты была зажата между ним и кроватью, как доска в тисках. Его колено грубо раздвинуло твои ноги, упершись между ними, создавая унизительное, болезненное давление. Он наконец оторвал свой рот от твоего. Нити слюны и крови растянулись между губами. Его дыхание было учащенным, но не от страсти. От ярости. От адреналина. От абсолютной власти. Его алые глаза пылали так близко, что казалось, они выжгут тебя дотла. — Ты думала сбежать? — прошипел он, его голос был хриплым, содранным. Капли твоей крови застыли у него на подбородке. — От меня? В смерть? — Его рука, та, что сжимала твою, с хрустом сдавила еще сильнее. Боль заставила твои глаза закатиться. — Смерть для тебя слишком добра. Слишком легка. Ты не заслужила покоя. Ты заслужила это. — Его рука рванула вниз — не твою руку, а твою одежду. Хлопок футболки, пропитанной кровью, порвался у горла с мерзким звуком. Холодный воздух ударил по коже, по свежему, пылающему голубому рубцу на шее. Ты вздрогнула, попыталась сжаться, но его колено между ног и его вес не давали пошевелиться. Его пальцы — длинные, сильные, все еще влажные от твоей крови — скользнули по твоему животу. Не лаская. Помечая. Оставляя кровавые полосы. Вверх. К груди. Он не щипал. Не ласкал. Он сжимал. Грубо. Унизительно. Будто проверяя плотность ткани. Боль смешалась с невыносимым стыдом. Слезы хлынули ручьем, смешиваясь с кровью на твоей шее и груди. — Плачь, — приказал он, его взгляд впивался в твои глаза, наслаждаясь каждым спазмом твоего лица. — Плачь, пока можешь. Скоро ты будешь молить о другом. О том, чтобы я остановился. Или чтобы продолжил. Его рука рванула вниз снова. Кнопки джинсов расстегнулись с треском. Молния — рванута вниз. Его пальцы — холодные, липкие — вторглись под ткань белья. Не ища. Не готовя. Захватывая. Грубо. Болезненно. Ты вскрикнула — хрипло, безнадежно — и попыталась дернуться, но его тело прижало как пресс. — Видишь? — Его дыхание обжигало твоё ухо. Его пальцы двигались внутри с хирургической бесчеловечной жестокостью, растягивая, причиняя боль, а не удовольствие. — Вот что значит быть моей. Вот что значит ЖИТЬ. По моим правилам. В моей боли. Дышать моим воздухом. Чувствовать МОЁ прикосновение. Каждое слово сопровождалось движением его рук грубым, разрывающим. Смерть была бы милосердием. А ты… Ты милосердия не заслужила. Ты заслужила меня. До конца. Твое тело выгнулось в немом крике. Не от наслаждения. От невыносимого насилия. От ощущения, что тебя рвут на части изнутри. Его пальцы были не любовниками. Они были палачами, методично разрушающими последние границы. Сознание поплыло. Боль от раны, боль в запястье, боль там — все слилось в один ослепительный, белый шквал агонии. Звезды за окном снова поплыли, но теперь это был не уход. Это был уход в боль. Единственное, что осталось. Он не торопился. Он исследовал. Его алые глаза не отрывались от твоего лица, ловя каждую гримасу, каждую слезу, каждое предательское подрагивание мышц. Он видел, как твоя воля рассыпается в прах под его пальцами. Как сопротивление превращается в трясину шока и боли. Как в глазах кроме ужаса начинает мерцать пустота. Та самая пустота, что была перед ножом. Но теперь она была заполнена им. Его волей. Его присутствием. Его болью. — Моя, — прошептал он, и это было не утверждение. Это был приговор. Произнесенный над твоим телом, над твоей волей, над твоей попыткой уйти. Его пальцы продолжали свою работу методичную, безжалостную, превращающую твое тело не в храм, а в поле боя, где он был единственным победителем. И конца этому не было видно только боль. Только его дыхание на твоей коже только алые глаза в полутьме державшие тебя в тисках сознания не давая отключиться не давая убежать даже в небытие ты была прикована к жизни к его жизни и первый урок нового этапа длился вечность — Знаешь, что я придумал? — произносит он около твоего уха. У тебя и не было даже мыслей. Тебе хотелось оказаться в том небытие, что ты была пару минут назад. — Пакт. — Пакт? — Да, — шепчет тебе в шею, прикусывая шею, оставляя засос. — Чтобы ты хотела? — Чтобы меня никто не беспокоил… — О нет, дорогая, я буду исключением. Ты разочарованно выдыхаешь и чувствуешь, как его стояк упирается в тебя. — Ты будешь моей, и взамен я дам всё, чего ты будешь достойна. — Да что ты во мне нашел? Почему ты именно ко мне прицепился? Его смех вибрировал у твоего уха, низкий и опасный, когда ты выдохнула разочарование. Твердость его возбуждения, давящая на твой лобок через тонкую ткань, была неумолимым напоминанием — выбора нет. Никогда не было. — Что нашел? — Твой голос сорвался на шёпот, хриплый от слёз, от боли в запястье. Казалось, даже воздух резал горло. — Почему именно ко мне? Он приподнялся на локтях, оторвавшись от твоей шеи, оставив там пульсирующий засос. Его алые глаза, затуманенные адским возбуждением и властью, скользнули по твоему лицу — по запёкшимся слезам, по синяку, начинающему цвести на скуле (от того, как он прижал тебя к кровати), по безумному отчаянию в твоих глазах. — Хрупкость, — прошипел он, его палец, всё ещё липкий от твоей крови, грубо провёл по твоей щеке, оставляя тёплую полосу. — Такую хрупкую… и такую живучую. Как стекло, которое гнётся, но не ломается. Пока. Его взгляд упал на голубую молнию шрама на твоей шее. — Ты пытаешься сбежать. Бороться. Умереть. Но возвращаешься. Ко мне. Ты — совершенный сосуд. Для страха. Для боли. Для… меня. Его рука скользнула вниз, к твоему запястью, всё ещё сжатому в его хватке. Больно. Костяшки опухли, кожа багровая. Он не ослабил хватку. Наоборот. Его большой палец надавил на чувствительное место у основания ладони — новая волна боли заставила тебя вскрикнуть. — Этот дар… — Его взгляд упал на твою другую руку, беспомощно лежащую на простыне, пальцы всё ещё инстинктивно сжатые, будто пытающиеся вызвать золотой свет. — Обратная техника… в руках того, кто ненавидит прикасаться. Кто боится исцелять. Кто режет себя, чтобы почувствовать контроль. Это поэтично. И моё. Он внезапно рванул твоё сжатое запястье вверх, пригвоздив его к изголовью кровати. Боль вырвала стон. Его свободная рука рванула остатки твоей футболки, порванной у горла, вниз, обнажая грудь. Холодный воздух ударил по коже, покрытой мурашками страха. Его взгляд был не похотливым. Оценивающим. Как гурман, рассматривающий редкое блюдо. — Пакт, — повторил он, его голос стал густым, как смола. Его бёдра двинулись вперёд, и ты почувствовала, как грубая ткань его брюк втирается в твою тонкую, уже влажную от страха и непроизвольной реакции кожу там. Унижение было огненным. — Ты — моя. Тело. Дар. Страх. Жизнь. Смерть. Всё. Без остатка. Взамен… — Он наклонился, его губы коснулись голубого шрама на твоей шее. Не поцелуй. Облизывание. Горячее, влажное, оскверняющее. — Я дам тебе то, чего ты достойна. Боль. Контроль. Искусство твоего собственного разрушения под моими руками. И… — Он оторвался, его глаза сверкнули. — воздух, чтобы дышать. Мгновения без боли, когда я решу, что ты их заслужила. Его рука, наконец, отпустила твоё изуродованное запястье, только чтобы рвануть твои джинсы и бельё вниз одним резким движением. Холод. Уязвимость. Его пальцы не стали тратить время на прелюдию. Они вернулись туда, где он их оставил — влажно, болезненно растянутое его предыдущим вторжением. Но теперь — не просто пальцы. Он поправил себя одной рукой. Его взгляд был прикован к твоим глазам, ловя момент, когда ты поймёшь. Когда страх сменится осознанием неизбежности. Его наконечник — твёрдый, горячий, чужой — упёрся во вход. Не прося. Требуя. — Вот чего ты достойна, — прошипел он, и это было последним, что ты услышала перед тем, как он вонзился. Боль. Резкая. Разрывающая. Не как от ножа — глубже. Внутреннее пространство, уже травмированное его пальцами, не приняло его без борьбы. Ты выгнулась дугой, беззвучный крик замер на губах, сдавленных его внезапным поцелуем. Он не вошёл полностью — лишь на мучительную глубину, достаточную, чтобы пригвоздить. Чтобы ты почувствовала каждый сантиметр его вторжения. — Моя, — он прошипел в твой рот, его язык снова подавил твой. Его бёдра напряглись. — Принимай. Как приняла нож. Как примешь всё, что я дам. Он начал двигаться. Не для удовольствия. Для утверждения. Каждый толчок был точным, жестоким, рассчитанным на максимальную боль и унижение. Он не искал твоих слабых мест для наслаждения — он создавал их. Глубиной. Углом. Силой. Ты чувствовала, как твоё тело рвется изнутри, как свежие слезы текут по вискам, смешиваясь с кровью на шее. Ты пыталась оттолкнуть его грудью, но его рука снова схватила твоё травмированное запястье, прижала его к матрасу рядом с твоей головой. Боль пронзила руку, отозвавшись эхом внизу живота. — Смотри, — он приказал, его голос был прерывист от собственного дыхания, но властен. — Смотри мне в глаза. Видь, кто тебя имеет. Кому ты принадлежишь. Ты зажмурилась. Невозможно. Слишком. Его пальцы впились в твою щеку, грубо развернув твоё лицо к нему. Его алые глаза горели так близко, заполняя всё поле зрения. В них не было страсти. Было одержимое владение. И концентрация. Он следил за каждой твоей гримасой боли, за каждым предательским всхлипом, за тем, как твоё тело, вопреки воле, начинает приспосабливаться, становится влажнее, принимая его насилие — физиологическая измена, от которой хотелось выть. — Твоё тело знает правду, — он прошипел, ускоряя ритм. Каждый толчок теперь бил по шейке матки, заставляя вздрагивать от новой волны боли. — Оно знает своего хозяина. Оно принимает меня. Скоро… и твой разум примет. Его движения стали резче, глубже, неистовее. Он не сдерживался. Его хватка на твоём запястье стала железной. Его другая рука опустилась, большой палец нашёл твой клитор — не для стимуляции, а для давления. Грубого, болезненного, заставляющего твоё тело извиваться в попытке уйти от боли, что только глубже вгоняло его в тебя. Это было пыткой. Изнасилованием в чистом виде. Но где-то в глубине, преданное собственными нервами, твоё тело начало отвечать мучительными, предательскими спазмами. Не удовольствием. Капитуляцией. Слёзы лились рекой. Ты ненавидела себя. Ненавидела его. Ненавидела это слабое, откликающееся на насилие тело. — Да! — Его рык сотряс комнату, когда он вогнал себя в тебя до предела, его тело на мгновение застыло, напряглось как лук. Ты почувствовала пульсацию его члена глубоко внутри, извержение горячей жидкости — ещё одно осквернение, ещё одно клеймо. Его пальцы впились в твои бёдра так, что останутся синяки, удерживая тебя на месте, пока он кончал, глядя тебе прямо в глаза, впитывая твой стыд, твою боль, твою сломленность. Он оставался внутри тебя, тяжело дыша, его лоб упал на твоё плечо. Его пот смешивался с твоей кровью и слезами. Запах секса, насилия и отчаяния висел в воздухе. Он не двигался несколько долгих секунд. Потом медленно вытащил себя. Ты почувствовала, как что-то тёплое и липкое вытекает из тебя на простыню, смешиваясь с кровью от пореза и синяками. Он поднялся с кровати, его силуэт на фоне слабого света из окна казался демоническим. Он поправил одежду, его движения были точными, без тени усталости или раскаяния. Он подошёл к тумбочке, взял баночку с таблетками, которую принёс ранее. Встряхнул. Звук был невыносимо громким. — Пакт скреплён, — произнёс он холодно, глядя на тебя, лежащую разбитую, окровавленную, запачканную его семенем. — Ты моя. Помни это. Следующая учебная работа — завтра. В кабинете на третьем этаже. Ты придешь. — Он не спрашивал. Он констатировал. — А теперь вытрись. И съешь что-нибудь. Тебе понадобятся силы, для меня. Он бросил баночку с таблетками тебе на грудь. Она ударила по синяку — больно. Потом развернулся и вышел. За сломанной дверью воцарилась тишина, нарушаемая только твоим прерывистым, захлёбывающимся дыханием и тиканьем часов. Ты лежала неподвижно, чувствуя боль в каждом сантиметре тела, внутри и снаружи. Голубой шрам на шее пульсировал. Запястье опухало. Между ног горело и сочилось. На руке красовалась татуированная полоска, что опоясывала твое запястье, как его стальной захват. А внутри… Внутри была только ледяная пустота пакта. Добровольного рабства. Принятия того, что ты — его вещь. Его сосуд. Его игрушка. До конца.