Встречи у реки

Над дворцом Чосона тянулся туманный вечер. Садовые фонари горели мягким золотым светом, а вдалеке слышался звон цикад. Внутри же — холодный порядок: мраморные залы, строгие лица советников и бесконечные уроки этикета. Принц Минхо сидел на веранде, склонившись над свитком. Чернила медленно растекались по рисовой бумаге, превращая иероглифы в строгие, словно выверенные линии. Но его взгляд ускользал от текста. Он слушал ночной воздух — он был куда живее, чем слова наставников. Жизнь наследника престола не оставляла места для свободы. Каждый его шаг был под надзором, каждое слово — взвешено. И всё же, в этот вечер Минхо решился на то, что счёл бы безумием даже неделю назад. Он переоделся в простую тёмную ханбок, набросил на голову соломенную шляпу и, тихо миновав стражу, вышел через задние ворота дворца. Сердце билось слишком громко, словно боялось быть выданным. Город жил иначе, чем его золочёные стены. Улицы пахли дымом и свежими лепёшками. Люди смеялись, спорили, пели. Всё это было чуждо и в то же время маняще. Минхо задержался у реки. Вода мерцала в свете луны, а на берегу сидел юноша с бамбуковым ситом в руках. Он мыл корни трав, аккуратно раскладывая их рядом в тканевый мешочек. Минхо остановился. Его взгляд словно зацепился за этого незнакомца. Юноша был одет просто, но в его движениях была лёгкость, будто сама река помогала ему работать. — Ты ведь не из наших мест, — произнёс он вдруг, не поднимая головы. Минхо вздрогнул. — Почему ты так думаешь? Юноша наконец поднял взгляд. Его глаза, тёмные и ясные, задержались на лице Минхо чуть дольше, чем позволяла вежливость. И в этой задержке было что-то опасное. — Потому что ты слишком прямо смотришь. Люди отсюда давно научились прятать глаза. Минхо не нашёлся, что ответить. Ему впервые казалось, что его видят — не как наследника, не как будущего правителя, а просто как человека. Юноша усмехнулся и вновь вернулся к травам. — Я — Хан Джисон, ученик лекаря. А ты… можешь не говорить, если не хочешь. В конце концов, здесь все равны, когда над ними одна и та же луна. Минхо впервые за долгое время улыбнулся — искренне. И где-то внутри он почувствовал: эта встреча изменит всё.

***

Тишина у реки становилась мягкой, как ткань, сотканная из шёпота воды и редких ночных криков птиц. Минхо всё ещё стоял, не решаясь уйти, хотя каждая минута вдали от дворца могла обернуться скандалом. Джисон, заметив его нерешительность, кивнул на камень рядом: — Если боишься замочить сапоги, садись. Вода здесь коварная, камни скользкие. Минхо опустился, стараясь не выдать удивления. Никто никогда не говорил с ним так непринуждённо — без поклона, без страха. — Ты часто приходишь сюда ночью? — спросил он, глядя, как пальцы Джисона ловко перебирают травы. — А что делать? Днём слишком шумно. А ночью река честнее. — Джисон улыбнулся, бросив на него быстрый взгляд. — А ты? Ты ведь тоже не спишь. Минхо отвёл глаза. Он не мог сказать правду, но и лгать не хотелось. — Я искал… воздух. — Значит, тебе тесно там, откуда ты пришёл, — легко догадался Джисон. Минхо вздрогнул: как будто его душу прочли одним взглядом. Но вместо тревоги он почувствовал странное облегчение. Они замолчали. Ветер шевелил рукава ханбоков, принося запах влажной земли и свежесобранных трав. Минхо поймал себя на том, что наблюдает за линией плеча Джисона, за тем, как свет луны ложится на его профиль. — Ты улыбаешься, когда думаешь, — вдруг сказал Джисон. Минхо смутился. — Это плохо? — Нет. Просто красиво. Слова прозвучали просто, будто между делом, но у Минхо перехватило дыхание. Его сердце, привыкшее к холодным речам советников и натянутым комплиментам придворных дам, вдруг забилось с новой силой. — Ты слишком свободен в словах, — тихо заметил он. Джисон пожал плечами. — А разве слова не для того, чтобы быть честными? Они встретились взглядом. Минхо понял, что впервые в жизни не чувствует себя чужим. И это было опаснее всего. Где-то вдали ударил храмовый колокол, возвещая о полуночи. Минхо вздрогнул — слишком поздно, пора возвращаться. — Я должен идти, — сказал он, вставая. Джисон поднял на него глаза, в которых отразился лунный свет. — Тогда приходи снова. Река любит постоянство. Минхо задержался лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы сделать выбор. — Я приду, — произнёс он, и в этих словах было больше клятвы, чем в любых придворных речах. Он ушёл, растворившись в тумане, а Джисон ещё долго сидел у воды, прикасаясь к травам, словно они могли сохранить на себе тепло чужого присутствия.

***

Прошла неделя. Для Минхо каждый день тянулся мучительно долго. Уроки истории, дипломатии, военного искусства — всё казалось пустым. Мысли снова и снова возвращались к реке и к юноше с лёгкой улыбкой, который смотрел на него так, будто видел настоящего Минхо, а не титул. В ту ночь он снова нашёл способ ускользнуть из дворца. На этот раз сердце билось чуть спокойнее: он уже знал, куда идти. Джисон сидел там же, у реки. В руках у него был музыкальный инструмент — тонкая бамбуковая флейта. Звуки мелодии разлетались по ночи, как светлячки. Минхо остановился, слушая. Музыка была простая, но в ней было больше жизни, чем во всём, что звучало в залах дворца. — Ты вернулся, — произнёс Джисон, не отрываясь от игры. — Я обещал, — ответил Минхо. Он сел рядом. Вода отражала их фигуры, слегка искажённые рябью. — Ты умеешь играть? — спросил Джисон, протягивая флейту. Минхо покачал головой. — Нас учили многому, но не этому. — Тогда учись сейчас. Джисон вложил инструмент ему в руки, чуть поправил пальцы. Его прикосновения были тёплыми и слишком близкими. Минхо почувствовал, как дыхание сбилось. Он попробовал подуть — раздался странный писк. Джисон тихо рассмеялся. — Так слушать невыносимо, — сказал он с озорством. — Но всё равно лучше, чем тишина. Минхо впервые за долгое время рассмеялся вместе с ним. Смех был тихим, почти запретным, но именно этим и сладким. — Ты не боишься говорить со мной так свободно? — спросил он, когда смех стих. Джисон пожал плечами. — А должен? Я ведь даже не знаю, кто ты на самом деле. Минхо задумался. Это была истина: впервые его принимали не за титул, а просто за человека. — Иногда я думаю, что ты слишком смел, — сказал он тихо. — А иногда я думаю, что ты слишком боишься, — ответил Джисон и вновь улыбнулся. Они замолчали, слушая реку. В этот раз тишина уже не казалась неловкой. Минхо посмотрел на него — и в груди сжалось странное чувство: смесь тревоги и желания задержать этот миг навсегда. И в тот вечер он понял: они ещё будут встречаться. Всё чаще. Всё ближе.

***

Рассвет во дворце начинался одинаково: храмовый колокол, шорох щёток по каменным ступеням, запах рисовой каши и туши. Принц Минхо сидел на коленях перед низким столом, выводя иероглифы. Чернила вели себя примернее придворных — текли туда, куда он велел. Мысли — нет. Они всё равно возвращались к реке, к бамбуковой флейте и к голосу, в котором не было ни страха, ни поклона. — Старший брат опять пишет так, будто собирается отругать бумагу, — раздалось из дверного проёма. Минхо не сдержал улыбки. Чанбин, младший принц, вошёл, откинул рукав и бесцеремонно сел рядом. Его присутствие всегда пахло чем-то живым: свежей травой, конюшней, недавно сорванной мятой, которую он жевал назло всем наставникам. — Бумага заслужила, — ответил Минхо. — Вчера министр финансов говорил полчаса, и ни разу — по делу. Хотел записать это слово в слово, чтобы не забыть, как выглядит пустота. — Пустота, — подхватил Чанбин, — это когда меня снова зовут «ваше высочество» вместо «не стой занозой у меня на пути». Кстати, — он склонил голову, с любопытством рассматривая край Минхоных сапог. — У тебя на подмётках речной ил. И аромат соответствующий. Минхо машинально подтянул ноги под стол. — Ты наблюдателен. — Ты плох в конспирации, — парировал брат и шепнул, заглушая речь утреннего наставника за перегородкой: — В следующий раз переобувайся у ворот. Я же прикрываю тебя не за красивые глаза, а из любви к семейному спокойствию. — И к скандалам — нет, — сухо добавил Минхо, но в голосе мягко звенел смех. До полудня они тренировались во дворе. Жаркое солнце выжигало тени, тетива пела, стрелы ложились плотными гроздьями в центр мишени. Чанбин стрелял быстро и нагло, Минхо — точно и безупречно. — Ты слишком ровный, — сказал Чанбин, подбирая стрелу. — Так можно прожить всю жизнь и ни разу не промахнуться — и всё равно ничего не попасть. — Спасибо за философию из конюшни, — отозвался Минхо. — Но иногда промах — это роскошь. — Иногда — необходимость, — парировал младший. — Кстати, сегодня у тебя аудиенция с Министром народных работ. Он опять будет объяснять, что мосты — это дорого и бессмысленно, потому что «народ терпелив и по броду перейдёт». Удиви его. Скажи, что народ не камни, чтобы их кидать в воду ради переправы. Минхо коротко кивнул. Слова брата часто были задорной насмешкой — и неожиданной опорой. Аудиенция прошла, как предсказал Чанбин: чиновники кланялись, говорили витиевато, обходили острые углы, будто это не вопросы о рисе, воде и дорогах, а игра в фанты. Минхо слушал, задавал вопросы, спокойные и настойчивые. — Если весной снова разольётся река, — произнёс он, — пострадают крестьяне у нижнего берега. Склады для зерна надо переносить на возвышение. — Ваше высочество, — министр улыбнулся, — там неудобно подвозить. — Зато удобно жить, — ответил Минхо, и на этот раз в голосе мелькнуло что-то острое. — Нам нужны живые люди, не удобные маршруты. Он поймал себя на новой мысли: как легко говорить о реке после ночей у её берега. Будто вода, встреченная в темноте, дала ему язык для дня. Вечером они с Чанбином укрылись в небольшом павильоне над садовым прудом. Слуги ушли, чаи остывали медленно, как и положено вещам, у которых нет причин спешить. — Ты стал другим, — сказал Чанбин, разглядывая отражение луны в чашке. — Не хуже. Просто… живее. — Бывает, — ответил Минхо. — Бывает, когда встречаешь кого-то, — Чанбин говорил легко, но взгляд его был серьёзным. — Я не спрашиваю, кто. Если захочешь — скажешь сам. Я только… — он помедлил. — Если ты когда-нибудь решишься на глупость, позови меня. Глупости лучше делать вдвоём: так хоть кто-то придумает, как потом их исправлять. — А если это не глупость? — тихо спросил Минхо. — Тогда тем более позови, — улыбнулся брат. — Хорошие вещи тоже иногда требуют свидетеля. Они помолчали. Вдалеке хором кричали лягушки, словно перебивали друг друга в споре о смысле вечера. — Я помогу тебе ускользнуть, — сообщил Чанбин, глядя куда-то в темноту сада. — Сегодня. Раз уж ты всё равно изнываешь. Ночная стража сменится чуть раньше — у начальника именины, он уже празднует. Возьмёшь северный ход, на мостике у огородов я оставлю плащ. Минхо повернулся к нему. — Ты говорил про семейное спокойствие. — Да. И я его берегу. Если тебя поймают, спокойствия не видать никому. Так что лучше пусть всё будет сделано правильно. — Спасибо, — сказал Минхо, и это «спасибо» было не политесом — признанием. — Вернёшься до второго удара колокола, — строго добавил Чанбин, вставая. — И поменяй сапоги. Ночь взошла мягко, как рукав чёрного шёлка. Северный ход хранил тень, стража действительно сменилась, плащ висел там, где пообещал Чанбин. Всё было продумано чьими-то заботливыми руками — и эти руки были не у дворцового распорядка. Минхо шёл знакомой тропой. В груди было странное спокойствие: не благословение, не дерзость — уверенность, что шаги совпадают с чем-то верным внутри. Он поймал себя на улыбке, редкой и непарадной, которую никто не увидит — разве что луна. И где-то впереди уже шумела река.

***

Джисон сидел на корточках у самой воды и мастерил что-то из тонкой бамбуковой палки. Луна подсвечивала его руки, и казалось, будто сама ночь заглядывает, любопытствуя, что он там делает. Минхо подошёл ближе и кашлянул, чтобы не пугать. — Ты снова здесь, — произнёс Джисон, не оборачиваясь. — Я уж думал, что испугался писка собственной флейты и больше не вернёшься. Минхо усмехнулся. — Я не из тех, кто сдаётся после первой неудачи. — Проверим. — Джисон поднял палку. Теперь к ней был привязан лесковый шнур и маленький крючок. — Сегодня я учу тебя рыбачить. — Рыбачить? — Минхо вскинул бровь. — Да. Ты же не собираешься только сидеть и пугать мою реку своим серьёзным видом. Надо хоть какую-то пользу приносить. Минхо взял удочку. Она выглядела хрупкой, и он с сомнением посмотрел на воду. — Я никогда этого не делал. — Вот и прекрасно. Первую рыбу ловить — как первую мелодию играть. Громко и некрасиво, зато весело. Они устроились у берега. Минхо, сосредоточенный, держал палку, будто боевой лук. Джисон, заметив это, прыснул со смеху. — Ты выглядишь так, будто собираешься сразиться с карпом на смерть. Расслабь плечи. Рыба — не враг. Минхо невольно рассмеялся тоже. Его смех вышел непривычно лёгким, и сам он удивился, сколько тепла в нём оказалось. Минуты тянулись, вода тихо шевелилась. И вдруг — лёгкий рывок. — Тяни! — вскрикнул Джисон. Минхо дёрнул удочку, но слишком резко. Крючок вылетел из воды, брызги окатили обоих. Джисон закашлялся, мокрый с головы до ног, но тут же расхохотался так заразительно, что и Минхо не сдержался. — Убийца рыб, — выдохнул Джисон сквозь смех. — Ты явно создан не для этого. — Возможно, — признал Минхо, глядя на него с улыбкой. — Но я всё равно попробую ещё раз. И они пробовали. Несколько раз впустую, один раз поймали крошечную серебристую рыбку, которую Джисон аккуратно отпустил обратно. Потом развели маленький костёр на берегу. Джисон достал из мешочка сушёные травы и щепотку соли. Минхо помог разложить листья, и вместе они сварили простую уху. Она оказалась чуть горьковатой, но тёплой. Минхо ел молча, а потом сказал: — Это вкуснее, чем всё, что подают во дворце. — Ты просто проголодался, — улыбнулся Джисон. — Нет, — покачал головой Минхо. — Дворец кормит тело. А это — душу. Джисон замер, глядя на него. В его глазах мелькнуло что-то мягкое, нешуточное. Но он быстро перевёл всё в шутку: — Опасные слова. Если так пойдёт дальше, рыба сама к тебе приплывёт из жалости. Они снова рассмеялись. Ночь была тёплой, костёр потрескивал, а над водой кружили светлячки. Минхо поймал себя на мысли, что впервые за долгие годы не думает о завтрашнем дне. Ему хотелось, чтобы эта ночь не заканчивалась.

***

Время пошло иначе. Для Минхо дни оставались одинаковыми: утренние поклоны, длинные речи советников, строгие уроки. Но ночи… ночи ожили. Они стали тайными островами, где жизнь дышала свободно. Однажды Джисон снова принёс флейту. — Попробуй ещё, — сказал он, протягивая её Минхо. — Я не хочу снова пугать рыбу, — отозвался тот. — Тогда пугай меня, — ухмыльнулся Джисон. — Мне тоже иногда полезно бояться. Минхо дунул. Звук всё ещё вышел кривым, но в этот раз Джисон не рассмеялся, а только мягко поправил его пальцы. Их руки коснулись, и в тишине это прикосновение прозвучало громче всякой музыки. В другой вечер Джисон притащил мешочек сушёных фруктов. — У нас в деревне их всегда собирали дети. Я был самым быстрым, — похвастался он. — Ты всё время говоришь «у нас», — заметил Минхо. — Но никогда не говоришь, где именно это «у нас». Джисон посмотрел на реку. — Может, потому что если назвать место, оно станет клеткой. А я не хочу, чтобы ты видел меня как птицу за решёткой. Минхо промолчал, но эта фраза ещё долго звучала у него в голове. Они ловили рыбу, и на этот раз Минхо поймал настоящего карася. Джисон похвалил его, но тут же подшутил: — Теперь ты герой моей реки. Может, тебе ещё венок сплести? — Если сплетёшь, надену, — серьёзно ответил Минхо. И Джисон рассмеялся так громко, что спугнул всех светлячков вокруг. Иногда они просто сидели рядом, не говоря ни слова. Слушали, как течёт вода. Минхо никогда раньше не знал, что молчание может быть лёгким. В дворце оно всегда было тяжёлым, наполненным недосказанностью и страхом ошибиться. С Джисоном — оно было как отдых. Каждый раз Минхо уходил до второго удара колокола. И каждый раз Джисон смотрел ему вслед, не спрашивая, куда тот идёт и кто он.

***

Утро началось с гулких шагов по мрамору. Слуги разворачивали свитки, министры склонялись в поклонах, а Минхо сидел на возвышении и слушал длинные речи. — Ваша светлость, династии нужны прочные союзы. Девушка из рода Ким воспитана благонравно, искусна в каллиграфии и музыке… Слова текли, как вязкий мёд. «Благонравно. Искусна». Всё это казалось набором масок, которые пытались примерить и на него самого. Минхо вежливо кивал, но внутри чувствовал пустоту. Речь шла о его будущем браке, о политике, о «необходимом долге». И никто не спросил, чего хочет он сам. После аудиенции он отправился в сад. Там его ждал Чанбин, развалившийся на ступенях с луком в руках. — Опять говорили о свадьбе? — лениво спросил брат. Минхо лишь коротко кивнул. — Ты выглядишь так, будто тебя пытаются женить не на девушке, а на монастыре, — усмехнулся Чанбин. — Если что, я готов придумать легенду, будто ты немощен и неспособен. Минхо бросил в него взгляд, холодный снаружи, но тёплый внутри. — Ты неисправим. — Иначе тебе было бы скучно, — подмигнул Чанбин. — Но, старший брат… я вижу, ты живёшь чем-то ещё. Будь осторожен. Минхо ничего не ответил. Но в его груди болезненно дрогнуло — слишком легко брат угадывал то, чего он сам не решался назвать. Когда стемнело, дворец уснул. Минхо накинул плащ и вышел через северный ход. Луна была полной, словно сама следила за его шагами. Река встретила его шёпотом. Джисон уже был там: сидел на камне, босыми ногами касаясь воды. — Ты снова опоздал, — заметил он, не оборачиваясь. — Я уж думал, что у тебя нашлась более важная компания. — У меня всегда находится более важная компания, — ответил Минхо тихо, — но я предпочёл тебя. Джисон повернул голову и улыбнулся. Та улыбка стоила всех речей министров, всех каллиграфий и всех брачных союзов, о которых твердили днём. Они сидели рядом. Джисон рассказывал историю о том, как однажды мальчишкой упал в эту реку и его тащили на берег, мокрого и дрожащего, а он всё равно смеялся. Минхо слушал и ловил каждое слово, как спасение. — Ты слишком много смеёшься над собой, — заметил он. — А ты слишком мало. Может, когда-нибудь мы поменяемся. Минхо посмотрел на его профиль, освещённый лунным светом, и в груди стало тесно. Всё это было неправильно. Запретно. Опасно. Но в то же время — это было единственное, что ощущалось правильным. Он вернулся во дворец перед самым ударом колокола. В зале, где ждали свитки и печати, стояла тишина. Но внутри, под слоями ответственности и обязанностей, в нём жила тёплая тайна, имя которой — Джисон.

***

В следующую ночь туман лёг на реку плотнее обычного. Вода шумела глухо, будто скрывала их от чужих глаз. Минхо пришёл первым. Он сел у костра, который когда-то научился разводить вместе с Джисоном, и ждал. Впервые ему казалось, что он не принц, а просто человек, которому есть ради чего ждать. Джисон появился почти бесшумно, как будто вырос из самой тьмы. В руках у него была корзинка с печёными каштанами. — Думал, что согреем ночь, — сказал он и сел рядом. Они чистили каштаны, швыряя скорлупки в костёр. Пламя вспыхивало ярче, и на лицах мелькали тёплые отблески. — Знаешь, — задумчиво сказал Джисон, — я никогда не думал, что буду сидеть вот так. С кем-то, кого не знаю… и всё равно чувствовать, будто знаю всю жизнь. Минхо не сразу ответил. Он боялся, что голос его выдаст. — Я тоже, — наконец произнёс он. — Иногда мне кажется, что я возвращаюсь к тебе, а не прихожу впервые. Джисон посмотрел на него, и взгляд их задержался дольше, чем позволяла привычная лёгкость. В воздухе повисло молчание — не тяжёлое, а наполненное чем-то новым. Минхо потянулся за ещё одним каштаном, и его пальцы коснулись руки Джисона. Случайность — но никто из них не отдёрнул руку. Секунда. Две. Дольше, чем нужно. Только потом Джисон тихо усмехнулся: — Если так держать руки над костром, можно и обжечься. Минхо улыбнулся в ответ, но отводить пальцы не спешил. — Иногда огонь нужен, чтобы убедиться, что ты жив. Они смотрели друг на друга, и пламя отражалось в их глазах. В этот миг мир с его правилами, титулами и запретами казался далёким. Была только река, костёр и прикосновение, слишком хрупкое, чтобы его можно было назвать правильным. Позднее, когда Минхо вернулся во дворец, он долго не мог уснуть. Ему казалось, что на ладони всё ещё осталось то тепло — простое, человеческое. И от этого тепло внутри становилось всё труднее скрывать.

***

И так их встречи стали регулярными. Однажды Джисон принёс свечу в глиняном подсвечнике. — Чтобы не сидеть в темноте, — сказал он, ставя её на камень. Минхо усмехнулся: — Но ведь именно тьма хранит нас. Они переглянулись. Свет свечи падал мягко, и в нём было больше интимности, чем во мраке. Они разговаривали негромко, иногда смеялись, а уходя, Минхо впервые ощутил странное желание — задержать Джисона за руку. В следующий раз Джисон учил его плести узелки из травы. — Говорят, если сделать правильный узел, он сохранит тайну, — объяснил он. Минхо пробовал повторить, но пальцы путались. Джисон накрыл его руку своей, направляя движение. Тёплая ладонь. Слишком близко. — Так, — шепнул Джисон, — теперь ты сможешь хранить любую тайну. Минхо не ответил. Он смотрел только на руку, что касалась его пальцев. Иногда они молчали больше, чем говорили. Сидели у воды, слушали ночных насекомых. Джисон вдруг наклонился, снял с плеча Минхо сухой лист. — Луна решила украсить тебя, — сказал он вполголоса. Минхо задержал его руку у своей щеки. Мгновение. Секунда. Сердце билось так, будто его услышит весь лес. — Иногда мне кажется, что всё это сон, — прошептал Минхо. — А если сон? — Джисон улыбнулся. — Тогда лучше в нём остаться. Каждая встреча оставляла след. Не только в памяти, но и на коже: ощущение тепла, взгляд, который хотелось ловить снова. И чем дольше это длилось, тем труднее становилось Минхо возвращаться в свой дворец, где ждали титулы, печати и разговоры о браке.

***

Этой ночью река была тиха. Вода будто застыла, отражая полную луну. Минхо пришёл чуть раньше обычного, и в груди у него жило странное нетерпение, словно он ждал не просто встречи, а ответа на вопрос, который боялся задать. Джисон сел рядом, молча, и какое-то время они оба смотрели на отражение луны. — Знаешь, — сказал Джисон наконец, — иногда я думаю, что мы с тобой живём в разных мирах. — Мы и правда живём, — тихо ответил Минхо. — Но почему-то встречаемся здесь. Их взгляды пересеклись. Минхо почувствовал, как внутри всё сжимается, будто вот-вот что-то должно произойти. Джисон протянул руку и коснулся рукава его ханбока. — Ткань слишком тонкая для ночи, — сказал он. — Ты замёрзнешь. — Нет, — Минхо чуть усмехнулся. — Со тобой тепло. И в этот момент их пальцы встретились. Уже не случайно — осознанно. Джисон не отдёрнул руку, наоборот, его пальцы переплелись с его. Секунды растянулись. Минхо слышал только стук собственного сердца. Он наклонился ближе, и Джисон тоже чуть подался вперёд. Между ними осталось едва ли дыхание. И всё же — их губы не встретились. Джисон отстранился первым, будто испугавшись того, что они переступили невидимую черту. — Это безумие, — прошептал он. Минхо закрыл глаза на мгновение. — Да. Но мне не хочется останавливаться. Джисон тихо рассмеялся — нервно, но искренне. — Ты говоришь опасные вещи, — сказал он, но руку не отпустил. Их пальцы всё ещё были сцеплены, и в этом простом касании было больше, чем в любых словах. Позднее, когда Минхо возвращался во дворец, он впервые подумал: а что, если кто-то узнает? Страх и желание переплелись в нём так, что стало трудно дышать. Но одно он понял точно: остановиться он уже не сможет.

***

— Хочешь показать мне свой мир? — спросил Минхо, когда они сидели у реки. Джисон нахмурился. — Это опасно. Люди быстро замечают чужаков. — А если ночью? — Минхо наклонился ближе. — Я хочу знать, чем ты живёшь, когда меня рядом нет. Джисон долго молчал, потом всё же кивнул. Они шли по узкой тропе к деревне. Луна освещала крыши, у порогов тускло догорали фонари. Деревня спала, но в окнах кое-где ещё мерцал свет. Минхо чувствовал себя странно. Он привык, что его мир — это мраморные залы, свитки и поклоны. А здесь — запах дыма, старые ставни, детская игрушка, забытая на крыльце. Всё было простым, живым. — Я живу с мамой, — тихо сказал Джисон, показывая на дом с резными ставнями. — Она давно больна, почти не выходит. Я подрабатываю в кузнице, иногда на рынке, чтобы хватало. Минхо слушал, и в груди у него будто сжималось. Как мало я знаю о том, что для него важно. — А это… — Джисон кивнул на дом у колодца. — Там моя тётка. Всегда следит за мной, говорит, что я слишком часто пропадаю вечерами. Они почти рассмеялись. Но в этот момент с другой стороны улицы вышел мужчина с фонарём. Он шёл медленно, освещая дорогу, и Минхо почувствовал, как Джисон резко потянул его за руку в тень старого сарая. — Не дыши, — прошептал Джисон, прижимая его к стене. Свет фонаря скользнул совсем рядом. Минхо слышал, как сердце Джисона бьётся так же быстро, как его собственное. Он чувствовал его плечо, его дыхание у своей щеки. Мужчина прошёл мимо, ничего не заметив. Только когда фонарь исчез, Джисон отстранился. — Видишь? Я говорил, что это безумие, — пробормотал он. Минхо смотрел на него и вдруг понял, что впервые увидел его по-настоящему: не только таинственного юношу у реки, а сына, соседа, человека с заботами и страхами. И всё равно — того, кого он не может отпустить. Он хотел что-то сказать, но слова застряли. Вместо этого он лишь коснулся пальцами щеки Джисона, как бы проверяя: он здесь, рядом. Возвращаясь во дворец, Минхо думал: Если его мир станет моим — смогу ли я спрятать его от своего?

***

Минхо не знал, что тянуло его снова и снова возвращаться в ту деревню. Он был принцем, воспитанным в тени дворца, где каждое движение подчинено правилам. Но теперь — в редкие ночи — он становился тенью рядом с Джисоном, и мир открывался перед ним иначе. Они прятались под капюшоном, и Минхо шёл за ним, затаив дыхание. — Тише, — усмехался Джисон. — Ты ступаешь так, что вся деревня может проснуться. Минхо молчал, но глаза его жадно ловили каждую деталь. Дом его матери. Он впервые увидел её: усталую женщину с мягкими глазами. Джисон помогал ей подняться, приносил воду, прикрывал одеялом. В тот миг Минхо вдруг понял: сила Джисона — не в смехе у реки, а в этой тихой заботе. Кузница. Руки Джисона уверенно держали щипцы, металл в его руках оживал. Минхо смотрел, как искры взлетают в воздух, и думал: «Я видел сотни тренировок воинов, но это… это живое». Рынок. Джисон торговался с соседями, смеялся с детьми, помогал старикам донести тяжёлые корзины. Люди знали его. Любили его. Для них он был частью жизни. И везде Минхо оставался в тени. Он не мог сказать: «Он мой». Но каждый раз, когда Джисон оборачивался и ловил его взгляд, Минхо ощущал: я всё равно рядом. Однажды они задержались у колодца. Джисон зачерпнул воду, протянул кружку Минхо. — Здесь вкуснее, чем из твоих дворцовых сосудов, правда? Минхо улыбнулся краем губ, сделал глоток. Вода была прохладной, и он впервые подумал, что в этой простоте — какая-то истина, которой не достаёт ему самому. — Ты живёшь… — Минхо запнулся. — Ты живёшь настоящей жизнью. Джисон посмотрел на него испытующе. — А ты? Принц не нашёл ответа. Когда они возвращались к реке, Минхо поймал себя на мысли: я знаю всё о законах и придворных интригах, но почти ничего не знал о том, что значит жить. И теперь этот урок он получает от Джисона.

***

В ту ночь деревня не спала: на рынке устраивали поздние посиделки, и Джисон увёл Минхо туда. — Ты ведь никогда не пробовал сладкий рисовый пирог? — с усмешкой сказал он и, не дожидаясь ответа, сунул тёплый кусочек в руку принца. Минхо осторожно откусил. Мед сладко растёкся по языку, и он чуть не рассмеялся от неожиданного вкуса. — Ты так смотришь, будто я ел яд, — прошептал он. — Для тебя, может, и яд, — Джисон ухмыльнулся, — а для нас праздник. Минхо поймал себя на том, что смотрит не на пирог, а на то, как свет ламп мерцает в глазах Джисона. Позже они сидели у кузницы. Джисон снял рубаху, огонь отражался на его коже, и Минхо, привыкший к чётким, безупречным линиям придворных, вдруг понял: эта сила, эта свобода — куда красивее. — Ты когда-нибудь хотел чего-то… большего? — спросил он тихо. Джисон задумался, отложив щипцы. — Да. Хотел бы увидеть мир за горами. Хотел бы знать, что там. Но не могу бросить мать. А ещё… — он замолчал, а потом добавил совсем другим тоном: — Я хотел бы, чтобы хоть раз меня видели не просто как «сына больной женщины», а как… меня. Минхо сжал кулаки. Ему хотелось сказать: я вижу тебя. Но слова застряли. Вместо них он лишь наклонился ближе. — Ты даже не представляешь, насколько тебя видно. Джисон усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего у Минхо перехватило дыхание. Иногда они просто сидели у реки. Джисон рассказывал истории детства — о том, как упал с дерева, как однажды сбежал на праздник и его ловила вся деревня. Минхо слушал, как зачарованный. Он никогда не слышал, чтобы кто-то говорил так свободно. И в такие минуты он ловил себя на том, что больше не хочет возвращаться во дворец.

***

Они задержались в деревне дольше обычного. Джисон уговорил Минхо пройтись по окраине, и тот, впервые в жизни, шёл улицами, где дома стояли низкие, где пахло углём и свежим хлебом. Минхо держался в тени, но всё время боялся, что кто-то узнает в нём принца. — Это безумие, — пробормотал он. — Если нас заметят… — Никто не заметит, — успокаивающе улыбнулся Джисон. — Для них ты всего лишь мой друг. Мой друг. Слово кольнуло сердце. Они остановились у небольшого амбара, прячась от проходящих мимо людей. Луна освещала их лица, и в этом узком промежутке времени, в котором мир будто затаил дыхание, Минхо вдруг осознал: он не хочет быть только другом. Он сделал шаг ближе. — Джисон… — голос дрогнул. Тот вскинул взгляд. Их разделяло всего несколько пальцев. Минхо видел, как отражается лунный свет в его глазах, как учащённо дышит грудь. — Тише, — прошептал Джисон, схватив его за руку. — Кто-то идёт. Минхо прижался к стене, и Джисон — тоже. Они оказались так близко, что дыхание обжигало кожу. Мимо прошли двое мужчин, громко обсуждая урожай. Шаги затихли. Тишина вернулась. Но их пальцы всё ещё были переплетены. Минхо медленно повернул голову. Их глаза встретились. Всё внутри него кричало, что это безрассудие, но он не смог отвести взгляд. — Ты должен отпустить, — шепнул Джисон, но пальцы его не дрогнули. — Не могу, — ответил Минхо, и это прозвучало почти как клятва. Несколько мгновений они стояли так — на грани, в опасности быть пойманными, но будто это и было самым живым моментом в жизни. В конце концов Джисон отдёрнул руку, глубоко вдохнув. — Мы… не должны. Минхо молчал. Он знал: «не должны» — но это уже случилось.

***

Минхо снова тайком отправился в деревню. В этот раз Джисона не оказалось на берегу. Сердце кольнуло тревогой, и он пошёл по знакомым улочкам. Скоро он увидел его — Джисон стоял у лавки с фруктами, смеялся с девушкой. Та протягивала ему яблоко, а он, покачав головой, всё-таки взял, смущённо улыбнувшись. Минхо замер. В груди что-то болезненно сжалось. Он улыбается ей так… свободно. Так, как никогда не может улыбнуться мне среди людей. Принц отвернулся, стараясь совладать с дыханием. Никто и никогда не говорил ему, что ревность может быть такой жгучей. Когда Джисон вернулся на берег, Минхо стоял у воды, глядя в отражение луны. — Ты сегодня задержался, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Да, — Джисон присел рядом, держа в руках то самое яблоко. — Сунхи угощала. Она всегда смеётся, когда я спорю с ней о цене. Имя прозвучало как удар. Минхо резко взглянул на него: — Тебя часто так угощают? Джисон удивлённо приподнял бровь. — Ты спрашиваешь, как старый купец. Что с тобой? — Ничего, — слишком быстро ответил Минхо. Но в его голосе проскользнула жёсткость. Джисон внимательно посмотрел на него, и вдруг на его губах появилась тихая, почти печальная улыбка. — Ты… ревнуешь? Минхо отвёл взгляд. Сердце билось так, будто его поймали на преступлении. — Я не имею права. — Но ты всё же… — Джисон наклонился ближе, так, что между ними не осталось воздуха. — Это значит, что я для тебя больше, чем просто друг? Минхо сжал кулаки, борясь с собой. Все слова казались опасными. Но молчание было хуже. — Больше, — вырвалось из него, как признание, которого он боялся больше всего. Джисон замер. Их глаза встретились, и тишина стала такой плотной, что её можно было коснуться. — Тогда не отпускай, — сказал он тихо. — Даже если мир будет против.

***

Ночь была тихой. На реке дрожали блики луны, стрекотали сверчки. Джисон сидел на траве, закинув руки за голову, а Минхо смотрел на него, чувствуя, как внутри разрастается что-то, с чем он больше не справляется. — Ты смотришь так, будто хочешь что-то сказать, — заметил Джисон, повернувшись к нему. Минхо отвёл взгляд на воду. — Если я скажу, всё изменится. — Может, это не так страшно? — голос был мягким, но в нём звучало ожидание. Минхо сжал руки. Он вспоминал дворец, отца, Чанбина, все те обязанности, что лежали на его плечах. Но в то же время — смех Джисона, его глаза, простая радость, которую он дарил. — Я не должен, — выдохнул он. Джисон медленно придвинулся ближе. Их плечи почти коснулись. — Тогда просто не говори, — шепнул он. — Иногда слова лишние. Минхо обернулся. И в тот миг, когда их взгляды встретились, удержаться стало невозможно. Он потянулся вперёд — осторожно, как будто боялся разрушить этот момент. Их губы встретились. Сначала робко, почти невесомо. Но за этой робостью было столько сдерживаемого, что вскоре поцелуй стал глубже, сильнее. Минхо ощущал, как Джисон дрожит, и сам не мог остановиться, вцепившись в его плечо. Мир вокруг исчез. Не было ни дворца, ни законов, ни страха. Только они двое, и это чувство, которое давно искало выхода. Когда они отстранились, оба тяжело дышали. — Теперь точно всё изменилось, — тихо сказал Джисон, и на его лице мелькнула улыбка, в которой было и счастье, и тревога. Минхо кивнул. Он знал: да, изменилось. И пути назад уже нет.

***

С первыми лучами солнца дворец оживал. Дворцовые ворота скрипели, впуская процессии чиновников, по залам тянулись слуги, а в воздухе смешивались запахи благовоний и чернил. Минхо сидел на возвышении в тронном зале рядом с отцом и слушал, как министры по очереди зачитывают доклады. — В северной провинции неурожай, — говорил один. — Нужно увеличить поставки зерна. — И всё же, ваше высочество, — добавлял другой, — важнее всего укрепить союз с домом Ким. Их дочь достигла брачного возраста… Каждое упоминание о браке отзывалось внутри Минхо холодом. Он держал лицо каменным, таким, каким должен был быть наследник престола. Но пальцы незаметно сжимали рукав, и только Чанбин, сидящий чуть ниже, замечал эту мелочь. После заседания брат догнал его в коридоре. — Ты даже не слушал, — сказал Чанбин, скрестив руки. — Я слушал достаточно, — отрезал Минхо. Чанбин прищурился. — Тебя что-то гложет. Раньше ты спорил с министрами, отстаивал своё. А теперь молчишь и думаешь о чём-то другом. Я твой брат, Минхо. Я вижу. Минхо отвернулся. — Я просто устал. — Усталость не заставляет улыбаться в одиночестве, — тихо заметил Чанбин, но дальше не стал настаивать. Когда солнце клонилось к закату, Минхо снова выскальзывал из дворца. Иногда он притворялся, что идёт на охоту, иногда ссылался на проверку постов охраны. Слуги привыкли к его уединённым прогулкам, и только Чанбин иногда бросал на него взгляд, в котором сквозило подозрение. А у реки всё было другим. Там его не ждали золотые колонны и свитки с печатями. Там был Джисон — с растрёпанными волосами, с лёгкой улыбкой и руками, пахнущими травами и деревом. Они сидели на берегу, и Минхо слушал, как тот рассказывает о своей деревне: про упрямого соседа, который вечно спорит на рынке; про девочку, что принесла ему связку дикого лука; про шумные сборы урожая. В этих историях было столько жизни, что у Минхо кружилась голова. — Ты смеёшься по-настоящему, — однажды сказал Джисон, глядя на него. — Как будто только здесь ты живой. Минхо не нашёлся, что ответить. Он просто наклонился ближе и украл ещё один поцелуй. Но лёгкость уходила, как только он возвращался за стены дворца. Его ждал отец с холодными вопросами: — Почему ты избегал встречи с советником Ким? Ты должен понимать, что союз с их родом необходим. — Я разберусь, отец, — отвечал Минхо, пряча глаза. — Ты наследник. У тебя нет права «разбираться». Ты обязан действовать. Эти слова тяготили, словно камни, наваленные на грудь. И всё же, даже засыпая среди свитков и отчётов, Минхо думал только об одном: как скоро снова увидит Джисона. Тем временем Чанбин всё внимательнее следил за братом. Он замечал, что тот возвращается позже обычного, что лицо его странно светлеет, стоит заговорить о прогулках. Однажды, проходя по саду, Чанбин случайно услышал, как стражник перешёптывался с другим: — Его высочество снова уходил в сторону реки. Каждую ночь… — Тише ты! — одёрнул второй. И сердце Чанбина сжалось. Он понял: там, у реки, скрывается ответ на все его вопросы. Так проходили дни. В золотом дворце росло напряжение, министры всё настойчивее говорили о браке, отец — о долге, Чанбин — о странном поведении. Но у реки Минхо находил другое дыхание: свободу, нежность и чувство, от которого нельзя отказаться. Он тонул в нём всё глубже.

***

Сначала их встречи были осторожными. Несколько фраз, украденная минута, лёгкое касание руки. Но чем чаще они возвращались к реке, тем труднее становилось держать границы. Минхо любил наблюдать, как Джисон раскладывает на траве принесённые из деревни фрукты: горсть спелых слив, сладкий рисовый пирожок, завернутый в лист. Джисон делился, смеялся, дразнил его, и в глазах горело озорство. — Выглядите так, будто впервые едите обычную сливу, — подшучивал он. Минхо лишь качал головой, прижимая плод к губам. — Просто в твоих руках всё кажется иным. Сначала Джисон смущался подобных слов, но постепенно сам стал смелее. Его ладонь всё дольше задерживалась на руке Минхо, взгляд — всё дольше задерживался на его губах. И однажды, когда тёплый ветер колыхал траву, Джисон не отвёл глаз. — Я жду, — сказал он тихо. Минхо не дал ему повторить — притянул к себе и поцеловал. Поцелуй был долгим, голодным, сдержанным лишь на грани. Джисон ответил с такой же силой, будто в нём с самого начала жила эта жажда. Теперь поцелуи стали частью их встреч. Сначала украдкой, на прощание. Потом — длинные, жаркие, под кронами ив, где никто не мог их увидеть. Минхо впервые чувствовал, как мир рушится и собирается заново в этих прикосновениях. Джисон шептал: — Ты ведь понимаешь, что это безумие? — Знаю, — отвечал Минхо, целуя его шею. — Но я не остановлюсь. И Джисон не останавливал. Иногда они решались на прогулки. Проходили по деревне поздним вечером, скрывая лица в тени. Джисон показывал ему дом кузнеца, лавку старого лекаря, поле, где играли дети. Минхо слушал его голос и думал: всё это должно было быть моим настоящим домом. Но стоило случайному прохожему взглянуть слишком пристально, как сердце сжималось. Минхо понимал: одно неверное движение — и слухи дойдут до дворца. Ночи у реки стали длиннее. Они сидели рядом, Джисон откидывался на его плечо, пальцы Минхо скользили по его волосам, задерживались на линии шеи. Иногда всё заканчивалось тихо, с шёпотом и поцелуями. Иногда страсть брала верх, и они жадно тянулись друг к другу, забывая обо всём. И в такие минуты Минхо чувствовал: он принадлежит только ему. Не дворцу, не отцу, не государству — а этому человеку. Но чем сильнее становилось чувство, тем яснее было: они идут по краю. Каждый взгляд мог быть последним, каждая встреча — обернуться катастрофой. Минхо знал это. И всё же выбирал Джисона снова и снова.

***

В деревне начали перешёптываться. — Джисон всё чаще уходит куда-то вечером… — говорила соседка его матери, сжимая корзину. — Может, девушку встретил? — хихикала другая. — Или в беду вляпался, не ровён час. Джисон слышал эти разговоры краем уха и отмахивался, но сердце колотилось: стоит кому-то проследить за ним ― и всё откроется. А тем временем встречи становились всё более дерзкими. Они уже не довольствовались речной тенью. Минхо порой приводил его в заброшенный павильон на краю дворцового сада. Там, где некогда собирались поэты и музыканты, теперь раздавался их шёпот и поцелуи. — Ты рискуешь больше всех, — прошептал однажды Джисон, прижатый к деревянной колонне. Его дыхание сбивалось, пальцы сжимали рукав принца. — Нет, — ответил Минхо, целуя его до головокружения. — Рискую мы оба. Но если цена — ты, я готов платить. Их поцелуи стали смелее, прикосновения — откровеннее. Джисон позволял себе гладить его шею, проводить пальцами по линии груди сквозь ткань ханбока. Минхо прижимал его ближе, будто хотел раствориться в этом теле, в этом человеке. Тем временем Чанбин всё чаще замечал перемены. — Ты снова опоздал на совет, — сказал он холодно, когда Минхо вошёл в зал слишком поздно. — Были дела. — Какие? Ты ведь даже не объясняешься. Взгляд младшего брата был пристальным, испытующим. Минхо едва удержался, чтобы не отвернуться. — Ты скрываешь что-то, — произнёс Чанбин тихо, когда они остались вдвоём. — Пожалуйста, будь осторожен, брат. Эти слова ещё долго звенели в ушах. Но вечером, когда Джисон пришёл, Минхо забыл обо всём. Они лежали в траве у реки, над ними звёзды, рядом шелест воды. Минхо касался его лица, целовал губы, лоб, веки. Джисон шептал: — Я боюсь. — Я тоже. — Тогда почему не останавливаемся? Минхо улыбнулся, пряча в этой улыбке всю отчаянную правду: — Потому что уже поздно.

***

Фонарь в углу павильона догорал, оставляя их почти в полной темноте. Лишь лёгкие отблески скользили по лицу Минхо, когда он склонился к Джисону. Поцелуй начался тихо — касание губ, осторожное, как проба. Но Минхо жаждал большего, и его дыхание становилось всё горячее, настойчивее. Джисон отвечал неловко, губы его дрожали, а пальцы судорожно вцеплялись в ткань одежды Минхо. — Я не умею… — прошептал он, отрываясь на миг. — Никто не умеет вначале, — мягко улыбнулся Минхо и снова коснулся его губ. — Доверься. Он начал развязывать завязки на его одежде. Джисон пытался помочь, но только мешал, путаясь в складках, краснея всё больше. Наконец ткань сдалась, и прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи. Минхо провёл ладонью по обнажённому плечу, задержался на ключице, затем медленно спустился ниже. Джисон вздрогнул — от неожиданности, от слишком сильного ощущения, от собственной стыдливости. — Минхо… — почти умоляюще выдохнул он. Но тот не остановился, наоборот — чуть приподнял подбородок Джисона, заставив смотреть прямо в глаза. — Тебе страшно? — Да… но я хочу, — честно признался Джисон. Эти слова сломали остатки сдержанности. Минхо прижал его к себе, и их тела соприкоснулись плотнее. Джисон зашипел, в смущении и от неожиданной сладкой боли, и от того, как чужая близость отзывалась во всём теле. Минхо не спешил. Его руки блуждали по коже Джисона, открывая новые места — живот, спину, бедро. Он будто учил его чувствовать. Джисон пытался повторять прикосновения, но его движения были неловкими, дрожащими. Несколько раз он замер, не зная, можно ли так, правильно ли… и каждый раз Минхо направлял его, чуть сжимал пальцы, чуть смещал ладонь. — Вот так, — шептал он прямо в губы. — Не бойся. Они оказались на полу, на мягких подстилках, разбросанных ещё днём. Минхо навис над ним, но держал расстояние, словно боялся придавить своей силой. Джисон не знал, куда деть руки, и в конце концов просто обхватил его, вцепившись в плечи. Его дыхание сбивалось, губы снова и снова находили губы Минхо, уже не неуверенно — жадно. Первые попытки были неловкими. Слишком близко, слишком остро. Джисон напрягался, зажмуривался, будто хотел исчезнуть. Минхо сразу остановился, гладил его по волосам, по лицу, ждал, пока дыхание успокоится. — Терпи только то, что можешь, — шептал он. — Я рядом. Джисон кивнул, крепче прижимаясь к нему. И снова — движение, осторожнее, медленнее. Боль смешивалась с жаром, стеснение — с нетерпением. Его тело будто не знало, как реагировать: то тянулось ближе, то пыталось отстраниться. Минхо был терпелив. Каждое его движение сопровождалось поцелуем, каждым новым шагом он ловил взгляд Джисона, искал в нём согласие. И постепенно — напряжение уступило. Джисон начал отвечать, двигаться сам, сначала робко, а потом увереннее, подстраиваясь под ритм Минхо. Его губы срывались на стоны, руки уже не дрожали — наоборот, жадно держали. Они двигались вместе, в едином дыхании, пока весь мир вокруг не исчез. Был только треск фонаря, глухие удары сердца и их переплетённые тела. Когда всё закончилось, Джисон рухнул на спину, тяжело дыша, глаза его блестели от слёз и смущения. — Я… всё испортил… был нелепым… — прошептал он. Минхо лёг рядом, накрывая его собой, и прижал губы к его виску. — Ты был прекрасен. Ты был моим. Джисон закрыл лицо руками, но Минхо убрал их, заставив встретиться взглядом. В этом взгляде было всё: и запрет, и тайна, и впервые пережитая близость, от которой они уже никогда не станут прежними.

***

Сквозь щели в деревянных ставнях пробивался рассвет. Свет ложился золотыми полосами на раскиданные одежды и смятую подстилку, пахнущую теплом и их телами. Джисон проснулся первым. Его тело отзывалось непривычной ломотой, а щёки — жаром от воспоминаний. Он едва осмелился повернуть голову: рядом, совсем близко, лежал Минхо. Принц спал на боку, одна рука всё ещё покоилась на его груди, будто охраняя даже во сне. Джисон замер. Вчера казалось, что всё это сон — невозможный, запретный. Но вот следы на коже, вот горячее дыхание Минхо рядом — это было явью. И от этого становилось страшно. Он осторожно высвободился из его руки, чтобы встать, но Минхо сразу открыл глаза. — Куда ты? — голос хриплый, сонный. — Надо идти… меня хватятся, — прошептал Джисон, стараясь не смотреть в глаза. — И тебя тоже… если узнают, что ты… — Минхо приподнялся на локте, притянул его обратно, не давая закончить фразу. Его пальцы провели по щеке Джисона, задержались на губах, ещё покрасневших от поцелуев. — Пусть весь мир узнает, — сказал он тихо, но твёрдо. — Мне всё равно. — Тебе нельзя, — вырвалось у Джисона, и в глазах блеснули слёзы. — Ты...— Он не договорил. — А я… никто. Минхо улыбнулся, хотя в этой улыбке было больше горечи, чем радости. — Для меня ты — всё. Слова прозвучали слишком прямо, слишком опасно. Джисон зажмурился, будто пытаясь прогнать их, но сердце предательски отозвалось сладкой дрожью. Он снова начал одеваться, торопливо, неловко. Минхо наблюдал, не мешая, только встав и поправив на себе длинный халат. Лишь когда Джисон почти собрался уходить, он остановил его: взял за руку, крепко, не давая вырваться. — Я найду тебя вечером. — Нет, не стоит… — но голос Джисона дрожал, и отрицание звучало как просьба. Минхо наклонился, коснулся его губ быстро, как украденный миг. — Сегодня. И выпустил его. Джисон выскользнул за дверь, пряча лицо под капюшоном. Деревня уже просыпалась: женщины с корзинами, дети босиком по улице. Сердце колотилось, каждый взгляд казался подозрительным. Но он шёл, держа в груди тайну, что была одновременно страшней и прекрасней всего, что он знал. А во дворце в это время уже ждал Чанбин. Он встретил брата у ворот, скрестил руки на груди и взглянул пристально. — Ты снова пропадал ночью, — произнёс он тихо. — Минхо, ты меня тревожишь. Принц задержался на мгновение. И лишь потом ответил, будто между делом: — Я просто гулял. Не хватало воздуха. Но в его глазах оставался свет ночи, и Чанбин это заметил.

***

Вечера тянулись один за другим. Теперь Минхо не мог прожить и дня, не увидев Джисона. Иногда они встречались в саду за стенами дворца — там, где в густых зарослях бамбука даже охранники не решались лишний раз ходить. Иногда — в маленькой хижине на окраине деревни, которую Джисон показывал как «пустующую», хотя и сам не знал, кому она принадлежит. Каждая встреча начиналась одинаково: со взгляда. Минхо мог идти по улице, скрывшись под плащом, и достаточно было лишь раз увидеть знакомые глаза — и весь мир переставал существовать. А заканчивалось всё по-разному. Иногда — украденным поцелуем в темноте, иногда — смехом, когда Джисон ронял кувшин с водой, пытаясь угостить его. А иногда — долгим молчанием, где были лишь руки, скользящие по телу, и дыхание, сбивающееся в едином ритме. Минхо ощущал, что тонет. Чем глубже — тем сильнее. Но во дворце он оставался принцем. Там его ждали учёные с трактатами, советники с докладами, бесконечные церемонии, где каждый его шаг был расписан. Он учился держать лицо, но Чанбин видел больше других. — Ты снова ушёл вчера, — тихо сказал младший брат за ужином, когда вокруг них гудел зал, полный придворных. — Не спал в своих покоях. Минхо оторвал взгляд от чаши. Внутри всё оборвалось — на миг показалось, что Чанбин знает. Но в глазах младшего была лишь тревога. — Просто воздухом дышал, — ответил он ровно. — Воздухом? — Чанбин склонил голову. — Или кем-то? Минхо замер. Это было слишком близко к истине. Но он заставил себя улыбнуться, холодно, отстранённо. — Ты слишком любопытен. Чанбин ничего не ответил. Но с того дня он стал внимательнее следить за братом. А Минхо… всё глубже увязал в своей запретной нежности. Теперь ночи с Джисоном были не только прикосновениями и поцелуями — страсть становилась смелее. Джисон всё ещё смущался, краснел от каждого нового жеста, иногда отстранялся в нерешительности. Но Минхо знал, как коснуться так, чтобы страх сменился дрожью желания. И каждый раз это было как первый: неловко, опасно, но так сладко, что оба забывали, где находятся и кто они такие. И каждый раз, уходя, Джисон говорил: — Это неправильно. Если нас поймают… — И каждый раз Минхо прижимал его к себе крепче. — Пусть поймают. Я всё равно не отпущу.

***

Дворец жил в ритме осени. В садах опадали первые листья, и жёлтое золото устилало дорожки, по которым ступал принц. Казалось, даже ветер шептал о переменах. Минхо всё чаще пропадал по ночам. Советники начали перешёптываться: «Принц слишком утомлён», «он часто болеет». Но лишь Чанбин знал правду: его брат возвращался под утро, с запахом чужого дыма на одежде, с рассеянным взглядом и странной улыбкой, которая не сходила с лица. — Хён, — однажды сказал Чанбин, входя в покои Минхо без стука. — Так больше нельзя. Люди замечают. Минхо поднял голову от свитка. — Ты снова следил за мной? — Я защищаю тебя, — ответил Чанбин упрямо. — Но если кто-то другой увидит… ты же понимаешь, чем это кончится? Минхо промолчал. Он знал. Но знание это не останавливало его. В ту ночь он снова пошёл к Джисону. На этот раз — в саму деревню. Джисон ждал его у амбара, и тёмные глаза светились так, что Минхо едва не забыл о мире вокруг. Они прошли по узким улочкам, прячась в тенях. Где-то лаяли собаки, слышались голоса пьяных мужиков, возвращавшихся с трактира. — Нам опасно тут, — шептал Джисон, но руку Минхо не отпускал. И всё же они свернули в переулок, где старая стена скрывала их от взглядов. И там Минхо, забыв обо всём, поцеловал его — жадно, с отчаянием. Джисон отвечал неровно, сбивчиво, но страстно, и их дыхание смешивалось, пока шаги не прозвучали где-то рядом. — Эй! Кто там? — раздался грубый голос. Джисон отпрянул, сердце ушло в пятки. Минхо успел лишь прикрыть его собой, спрятать в тени. Двоё стражников прошли совсем близко. Один задержал взгляд на их тёмной нише — и в этот миг показалось, что всё кончено. Но другой потянул его за рукав: — Пойдём, нечего тут. Шаги удалились. Джисон судорожно выдохнул. Минхо же сжал его руку сильнее. — Видишь, — шепнул он. — Даже если мир против нас… я не отпущу тебя. Но вернувшись во дворец, он застал Чанбина у себя в покоях. Брат сидел, сцепив пальцы, и в его глазах читалась не злость, а отчаяние. — Я почти потерял тебя сегодня, — тихо сказал он. — Ты понимаешь, что если бы стража узнала… нас обоих казнили бы? Минхо молчал. — Я не против тебя, хён, — продолжил Чанбин, — но прошу… не губи себя. Я не смогу защитить тебя от всего мира. Минхо подошёл ближе и положил руку на плечо брата. — Я знаю. Но я не могу иначе.

***

Слухи во дворце расползались, как сырость по стенам в сезон дождей. Казалось, каждый придворный знал: принц стал другим. Минхо всё чаще исчезал по вечерам, и оправдания его — учёба, молитва, прогулки по садам — звучали натянуто. Советники переглядывались, король хмурился. — Тебе нужно быть на виду, — однажды сказал отец за ужином, разламывая хлеб. — Народ должен видеть в тебе наследника, а не призрак, скитающийся по ночам. Минхо молча склонил голову. Но Чанбин, сидевший рядом, заметил, как пальцы брата нервно сжали край стола, будто удерживая что-то внутри. Чанбин знал больше, чем остальные. Он замечал следы — лёгкую усталость в глазах Минхо, тень запаха деревенского дыма на его одежде, странную мягкость, с которой брат улыбался в последнее время. И хотя сам он боялся того, что может значить эта тайна, любовь к Минхо брала верх. Ночью, когда дворец стихал, Чанбин заглянул в покои брата. — Хён, — он закрыл за собой дверь, — я слышал, что говорят люди. Ещё чуть-чуть — и отец прикажет следить за тобой. Минхо поднял взгляд. В его глазах — не испуг, а решимость, холодная и чистая. — Пусть следят. Я не откажусь. — Ты сошёл с ума, — выдохнул Чанбин и сжал кулаки, словно борясь сам с собой. — Но если мир рухнет… я буду рядом. Минхо впервые за долгое время позволил себе короткую, благодарную улыбку. Тем временем в деревне жизнь шла своей чередой — трудной, выматывающей, но настоящей. Джисон вставал с рассветом, помогал матери, работал в поле, носил воду. И всё же с недавних пор он жил будто на два мира: один принадлежал деревне, другой — тайным встречам, от которых кружилась голова. Но болезнь матери обострилась. Кашель не давал ей спать ночами, слабость приковала к постели. Лекарь, приходивший из соседней деревни, качал головой: — Нужны дорогие травы… без них её силы угаснут. Денег у них не было. Джисон рвал жилы, работая днём, но понимал: всё равно не хватит. — Не беспокойся, — улыбалась мать, пытаясь скрыть боль. — Ты стал таким сильным. Ты справишься. Но однажды, когда она не смогла подняться вовсе, Джисон задержался дома. На встречу он пришёл позже, чем обещал. Минхо ждал в заброшенном павильоне за воротами. Тёмные колонны отражали лунный свет, и тень принца металась между ними, как зверь в клетке. Когда он наконец услышал быстрые шаги, глаза его вспыхнули тревогой. — Ты не пришёл, — голос его дрогнул. — Я думал… Джисон опустил взгляд. — Прости. Моя мать… ей хуже. Тишина накрыла их, густая, как ночной туман. Минхо медленно подошёл ближе, взял его за плечи. — Скажи, что нужно. Я достану, я сделаю. Джисон качнул головой. — Нет. Я не хочу, чтобы ты… это слишком опасно. Только будь рядом. Эти слова прозвучали искреннее всех признаний. Минхо сжал его в объятиях, так крепко, что у Джисона защипало в глазах. В ту ночь их прикосновения были другими — жадными, словно каждый миг мог оказаться последним. Минхо жадно искал губы Джисона, а тот дрожал, будто от холода, и всё же отвечал, неловко, робко, но с отчаянной потребностью. Его руки скользили по плечам принца, словно боялись потерять опору. — Ты горишь, — прошептал Минхо, скользя губами к его шее. — А ты… опасен, — слабо усмехнулся Джисон, но голос дрогнул. В этих поцелуях было не только желание — в них был страх, усталость, тоска и безысходная нежность. С каждым разом их встречи становились откровеннее, границы стирались, но вместе с этим и нарастало чувство, что над ними нависает нечто большее, чем просто тайна. И когда Джисон уходил к матери, а Минхо возвращался во дворец, оба знали: впереди их ждут испытания. Только теперь они уже не могли повернуть назад.

***

Слухи о скорой женитьбе принца перестали быть просто слухами. Советники твердили, что Минхо уже перешагнул возраст, когда прилично оставаться неженатым. Король молчал, но именно это молчание пугало больше всего. Оно означало: решение принято, лишь ждут момента. В один из дней во дворец прибыла семья Ким. У ворот выстроились слуги, а в зале ожидания зажгли благовония. Минхо был обязан присутствовать — сидеть рядом с отцом, слушать пустые речи и обмениваться улыбками. Дочь рода Ким вошла в зал в сопровождении матерей и тётушек. Юная, красивая, с опущенными глазами, она двигалась словно тень — тихо, почтительно. На ней был наряд, расшитый золотыми нитями, а на губах — тонкая улыбка, которой, как и у всех девушек, учили с детства. Минхо смотрел на неё и чувствовал только холод. Он кивал, отвечал на вопросы, улыбался, как требовал этикет. Но в груди у него гулко отдавался один-единственный вопрос: а знает ли Джисон, что в эту самую минуту его принца сватают другому? Когда церемония знакомства закончилась, он первым же шагом вырвался из зала, не обращая внимания на взгляды. И ночью, едва в саду стихли голоса, он бежал к реке — туда, где всегда ждал его Джисон. Он стоял под ивами, ловил дыхание ветра, вслушивался в каждый шорох. Но Джисон не пришёл. Час сменялся другим, ночь убывала, и лишь шум воды отвечал ему. Минхо сидел на камне, стискивал руки так, что побелели костяшки, и не мог понять, почему сердце так страшно ноет. Что, если с ним что-то случилось? С того дня поток обязанностей накрыл его, как водоворот. Утром он сидел с наставниками, слушая бесконечные трактаты о добродетели и правлении. Днём присутствовал на советах. Вечером — заучивал ритуалы брачной церемонии. Каждый раз, когда ему приносили новые свитки с записями о браке, сердце обрывалось. Чанбин пытался его остановить: — Хён, не показывай виду. Все заметят. — А если заметят? — взрывался Минхо, но тут же осекался. — Нет… они не должны. И всё же каждый день он искал возможность вырваться. Хоть миг, хоть дыхание свободы. Но дворец был беспощаден — шаг за шагом он закрывал его в клетке золотых стен. Ночи стали невыносимыми. Минхо лежал на постели и снова и снова возвращался к тому, как Джисон касался его губами, как смущённо отводил взгляд, как шептал, что любит. Эти воспоминания жгли сильнее огня.

***

Минхо вырвался почти чудом. Слуги отвлеклись, Чанбин, хоть и сердито нахмурился, всё же помог отвлечь стражу. Принц накинул плащ, скрыл лицо и почти бегом покинул дворцовые стены, пока ночь ещё хранила его. У реки было пусто и тихо. Минхо уже боялся, что снова опоздал, что Джисон не придёт. Но потом заметил тёмную фигуру у ивы. — Джисон! — позвал он, шагнув вперёд. Тот резко обернулся, и в полумраке было видно: его лицо измучено, глаза красные, губы дрожат. — Хён... — голос сорвался. — Её больше нет. Мама… — он не смог договорить, слова захлебнулись в рыдании. Минхо успел поймать его, прижал к себе так крепко, будто хотел удержать от падения в бездну. Джисон трясся в его руках, вцеплялся в ткань плаща, будто единственная опора в мире — это объятия Минхо. — Я должен был быть рядом… должен был помочь… — выдыхал Минхо, гладя его по волосам. — Прости, Джисон. Прости… Они долго стояли так, пока рыдания не стихли до глухих всхлипов. Наконец Джисон поднял на него глаза, и в них было отчаяние, которое разрывает сердце. — Я больше никого не хочу терять, Минхо. Маму я потерял… если я потеряю и тебя… я не выдержу. Минхо замер, а затем, словно что-то в нём окончательно надломилось, прошептал: — Тогда я не позволю этому случиться. Они готовят мне брак… я должен сидеть на этих приёмах, улыбаться их дочери, слушать их пустые слова. Но всё это ложь. Моё сердце — здесь. С тобой. Джисон вздрогнул, пальцы сжали его плечо: — Но как? Ты принц. У тебя есть долг, а я — никто. Они не отпустят тебя. — Тогда мы сами уйдём, — твёрдо сказал Минхо. — Бежим. Куда глаза глядят. Я отдам всё — титул, власть, имя… если только ты останешься рядом. Молчание упало тяжёлое и густое. Джисон всматривался в его лицо, будто не верил. А потом покачал головой, и в его глазах появилась боль, смешанная с нежностью: — Ты не знаешь, что говоришь. Ты не понимаешь, что потеряешь. Минхо поймал его лицо ладонями, заставил смотреть прямо в глаза: — Я знаю лишь одно — я уже теряю тебя. И если это случится, я перестану быть собой. И тогда Джисон прижался к его губам — жадно, почти болезненно, срываясь в отчаяние. Это был поцелуй человека, который слишком боится завтра, и всё же хочет верить хоть в этот миг.

***

Во дворце последние недели напоминали затянувшийся кошмар. Минхо с утра до позднего вечера водили по залам, заставляли сидеть на приёмах, слушать пустые разговоры старших советников, рассматривать список знатных дочерей. Но, как только он оказывался один, его мысли упрямо возвращались к реке, к тихому голосу Джисона, к тому, как тот впервые положил голову ему на плечо и позволил прикоснуться к своим слезам. С каждым днём встречаться становилось опаснее, и от этого они оба только сильнее цеплялись друг за друга. Вечером, когда сад утонул в тени, Минхо сидел на деревянной скамье у пруда. Он наблюдал, как золотые листья ивы ложатся на гладь воды, и чувствовал странное спокойствие. Всё решалось здесь — среди хрупкой тишины. Он услышал лёгкие шаги. Джисон появился из-за калитки, склонив голову, словно боялся взглянуть на дворцовые стены. Минхо поднялся, улыбнулся, хотя сердце колотилось, и сделал шаг навстречу. — Ты позвал меня, — тихо сказал Джисон. — Что-то случилось? Минхо кивнул. — Да. Я больше не могу ждать. Через десять дней они снова собираются свести меня с дочерью Кимов. После этого выбора у меня не останется. Мы должны уйти раньше. Слова повисли в воздухе тяжёлым камнем. Джисон застыл, его губы дрогнули. — Уйти?.. — он выдохнул это едва слышно. — Ты понимаешь, что говоришь? Это ведь не просто бегство… Ты… ты откажешься от всего. — От всего, кроме тебя, — перебил Минхо и шагнул ближе, положив ладонь на его руку. — Я не боюсь. А ты? Джисон опустил глаза. Его плечи дрожали, будто он боролся сам с собой. И всё же он не отнял руки. — Мне страшно, — признался он. — Но ещё страшнее потерять тебя. Тогда Минхо улыбнулся впервые за долгое время. — Значит, решено. Через семь дней. В ночь полной луны. Но, чтобы это случилось, Минхо должен был заручиться поддержкой одного человека. Того, кому доверял больше всех — Чанбина. Младший брат ждал его в покоях. У окна, со скрещёнными руками, с нахмуренным лбом. Казалось, он уже знал. — Хён, — начал Чанбин, — ты совсем изменился. Ты ходишь с каким-то светом в глазах, будто нашёл… кого-то. Минхо замер. И понял: скрывать бессмысленно. — Ты прав, — произнёс он твёрдо. — Есть человек. Тот, ради кого я готов бросить всё. Чанбин резко обернулся. В его глазах мелькнула боль. — Ты с ума сошёл? Ты наследник престола. А он кто? Простой человек? Что будет, когда об этом узнают? Минхо сжал кулаки, но заговорил спокойно: — Тогда пусть знают. Лучше быть живым человеком рядом с ним, чем мёртвым в золотой клетке. Чанбин отвернулся, ладонью закрыл лицо. Между ними повисла долгая, тягучая тишина. Минхо уже готов был услышать отказ, когда брат заговорил глухо: — Они уничтожат тебя. И его. Ты думаешь, побег решит всё? Это будет охота, хён. На тебя, на него… Минхо шагнул ближе, положил ладонь на плечо брата. — Я знаю. Но если останусь, я умру изнутри. Ты ведь не хочешь этого? Глаза Чанбина блеснули. Он с силой выдохнул и покачал головой. — Ты всегда был упрямым. Если уж решил… я не смогу остановить. — Он всмотрелся в брата, и в его голосе дрогнула нежность. — Я не хочу терять тебя. Но… если это сделает тебя счастливым, я помогу. Минхо впервые за долгое время крепко обнял его. — Спасибо, Бинни. Ты единственный, кому я могу довериться. Этой же ночью Минхо снова встретился с Джисоном у реки. Луна серебрила гладь воды, воздух был тих, как будто сам мир задержал дыхание. Минхо подошёл ближе, взял его лицо в ладони. — Всё решено. Через семь дней я приду за тобой. И больше мы не оглянемся. Джисон долго молчал. Его губы дрожали, взгляд метался между водой и лицом Минхо. И наконец он шагнул вперёд, прижался к его груди. — Я верю тебе. Я пойду с тобой, куда бы ты ни повёл. Их поцелуй в ту ночь был уже не только о страсти — это была клятва, печать судьбы.

***

Дворцовые коридоры становились теснее с каждым днём. Минхо едва мог перевести дух: утренние заседания с советниками, дневные уроки дипломатии, вечерние беседы с придворными дамами. А теперь ещё и визиты семей, что мечтали породниться с короной. Каждый раз, когда речь заходила о предстоящей свадьбе, у Минхо внутри всё холодело. Он сидел с каменным лицом, кивал, произносил положенные слова — но мыслями был далеко за этими стенами, у реки, где ждал его Джисон. Джисон тем временем жил так, словно день и ночь смешались в одно. После похорон матери дом опустел. Соседи приносили еду, говорили слова утешения, но стоило двери закрыться, его вновь поглощала тишина. Иногда он сидел у печи и ловил себя на том, что хочет услышать голос матери — как она звала его к ужину, как ругала за беспорядок. Но слышал только треск дров и собственное дыхание. Единственное, что удерживало его от пустоты, — обещание Минхо. Семь дней. Он держался за эти слова, словно за якорь, хотя внутри жила и страшная мысль: «А вдруг он не придёт? А вдруг это была мечта?» На третий день Чанбин тайком встретился с братом. — Ты выглядишь так, будто несёшь на плечах весь дворец, — пробормотал он, едва только закрыл за ними дверь. Минхо устало усмехнулся. — Так оно и есть. Чанбин подошёл ближе, сунул ему в руки свёрток. — Здесь немного денег и карты дорог. На случай… если действительно решишь уйти. Минхо вскинул на него глаза. В них была и благодарность, и боль. — Бинни… — Не благодари, — резко сказал Чанбин, отворачиваясь. — Просто помни: у тебя ещё есть брат. И если… если вдруг всё рухнет, я постараюсь тебя прикрыть. На шестой день Минхо повели в покои семьи Ким. Их дочь сидела у окна, словно фарфоровая кукла: идеальная осанка, безупречные манеры, улыбка, в которой не было жизни. Она говорила тихо, сдержанно, о книгах, музыке, вышивке. Всё это было правильно. Всё — кроме того, что в груди Минхо не шевельнулось ничего. Он слушал её, а перед глазами всплывал образ Джисона — живого, искреннего, смешного в своих неуверенных словах и движениях. И сердце сжималось так сильно, что Минхо едва не потерял дыхание. Джисон в ту же ночь вышел к реке. Он ждал, что Минхо придёт, но воды оставались тихими и пустыми. Он сидел на камне до рассвета, пока небо не окрасилось в серое. А потом, возвращаясь домой, подумал: «Может, я и правда просто глупец?»

***

Весь день Минхо прожил как в тумане. Совещания, ритуалы, предписания — всё мелькало перед глазами, но ни одного слова он не запомнил. Лишь одно держалось в сознании: вечером он уйдёт, уйдёт насовсем. В его покоях лежал небольшой узелок: простая тёплая одежда, нож для дороги, карты, что дал Чанбин, и монеты, завернутые в тряпицу. Не то, чего достойно принцу, но всё, что нужно человеку, решившему бежать. Чанбин проводил его взглядом, когда солнце коснулось горизонта. — Береги себя, — тихо сказал он, будто прощаясь. Минхо только кивнул и пошёл. Река ждала его в тишине. Серебро луны ложилось на воду, ветер колыхал камыши. Минхо стоял и слушал собственное сердце, стучавшее слишком громко. Но Джисона не было. Минхо сел на камень, затем поднялся и прошёлся вдоль берега. Каждая тень казалась ему знакомой фигурой, каждый шорох — шагами. Прошёл час. Потом ещё один. Сначала он уговаривал себя: может, задержался, может, что-то помешало, он вот-вот придёт. Но чем выше поднималась луна, тем тяжелее становилось ожидание. Тревога сжала горло. В голове зазвучали самые мрачные мысли: а если он заболел? А если его задержали? А если… Минхо не выдержал. Подхватив узелок, он решительно направился в сторону деревни. Улицы были темны, лишь кое-где светились окна. Минхо впервые за долгое время ощутил настоящий страх — не за себя, а за то, что любая встреча с жителями может стоить ему всего. Но мысль, что Джисону нужна помощь, пересиливала. Он подошёл к дому. Тишина. Никакого света, никакого движения. Дверь была закрыта. Минхо постучал раз, другой — без ответа. Сердце сжалось. Он обошёл двор, заглянул в сарай — пусто. Тогда решился спросить. Сначала старуху у колодца — она покачала головой: — Парня? Нет, не видела с утра. Потом подростка, что возвращался с поля. Тот пожал плечами. — Может, у знакомых ночует? Минхо даже рискнул заглянуть на кухню, где пахло дымом и хлебом. Несколько женщин удивлённо посмотрели на незнакомца, но лишь развели руками: — Джисона? Сегодня не было. Каждый ответ, каждый жест пустых рук тянули Минхо всё глубже в отчаяние. Вернувшись к реке уже под утро, он сел на землю, уронив лицо в ладони. Почему тебя нет? Что с тобой? Светлело небо, а он так и не нашёл его. И с тяжёлым сердцем Минхо понял: остаётся только ждать следующего дня. Может, тогда Джисон придёт. Может, всё ещё не потеряно.

***

На следующий вечер Минхо снова вышел к реке. Весь день он был словно во сне: улыбался придворным, кивал в нужные моменты, но внутри всё билось о стенки пустоты. Он был уверен — сегодня. Сегодня Джисон придёт, и всё станет ясно. У воды всё было так же, как и вчера: мерцание лунного света, плеск течения, шелест камыша. Но тишина была слишком гулкой. Минхо ждал. Стоял, сидел, поднимался и снова ждал. Каждое движение ветра отзывалось болью. И вдруг взгляд упал на небольшой камень у берега. На нём что-то белело. Сначала он подумал, что это клочок бумаги, принесённый ветром. Но подойдя ближе, он понял — это было спрятано намеренно. Под камнем лежал свиток, завязанный тонкой ниткой. Руки задрожали. Минхо разорвал нитку и развернул бумагу. Неровные буквы, написанные явно в спешке: “Прости. Я хочу, чтобы ты жил.” Всего одна строка. Но в ней — приговор. Слова словно вонзились в грудь. Минхо перечитал их снова и снова, пока чернила не поплыли от капель его слёз. Он уронил свиток в траву, сжал лицо ладонями, но звук сдавленного рыдания всё равно прорвал тишину ночи. Он понял. Джисон не придёт ни завтра, ни через неделю, ни никогда. Минхо опустился на колени у воды. Река текла спокойно, как будто насмехаясь над его бурей. Он сжал кулаки так, что ногти вонзились в кожу. Почему? Почему ты решил, что моё “жить” возможно без тебя? Но ответа не было. Только тихий шорох трав и холодное дыхание ветра. Минхо остался сидеть там до рассвета, со свитком, прижатым к груди, будто в последней надежде, что тепло его тела вернёт эти слова к жизни.

***

Ночь обрушилась на Минхо вечностью. Когда он возвращался во дворец, в небе уже бледнели первые лучи рассвета. Каменные стены казались холоднее обычного, высокие ворота — враждебнее. На душе у него было так же пусто, как в руках, где сжимался лишь маленький смятый свиток. Каждый шаг отдавался гулом в груди. Он словно шёл не во дворец, а в свою собственную темницу. На пороге встретил Чанбин. — Хён? — младший брат нахмурился: усталое лицо, глаза, покрасневшие от недосыпа. — Почему ты здесь? Минхо не сразу ответил. Его губы дрожали, дыхание было рваным. И только тогда он протянул брату свиток. Чанбин развернул его и прочитал: "Прости. Я хочу, чтобы ты жил." Он поднял глаза. И сердце у него сжалось — потому что Минхо стоял перед ним не как принц, не как старший брат, а как человек, сломленный до основания. Минхо не выдержал — рухнул прямо на колени и обхватил руками плечи Чанбина, уткнувшись в них, словно искал опору. — Он ушёл, Бинни… — голос дрожал, как натянутая струна. — Он не придёт больше… никогда… Рыдания вырвались внезапно, обрушились бурей. Грудь сотрясалась, губы шептали бессвязные слова: — Я… не могу без него… почему он… зачем оставил меня… Чанбин обнял его крепко, так, как обнимают ребёнка после страшного сна. Его собственное горло сжало, но он держался. — Я здесь, хён, — тихо сказал он. — Я с тобой. Ты не один. Но сам чувствовал бессилие. Никакие слова не могли вернуть того, кого Минхо потерял. Дни и ночи смешались. Минхо вставал, сидел на советах, выполнял обязанности, но всё это было механикой. Его глаза стали тусклыми, голос ровным и сухим. Он больше не спорил и не отстаивал своё мнение — соглашался на всё, лишь бы никто не тревожил его. Советники, ободрённые его покорностью, всё настойчивее подталкивали его к браку. Слуги наперебой шептались, что принцу нужна жена. И вскоре семья Ким прибыла во дворец. Минхо встречал их так, как подобает: в дорогих одеждах, с вежливой улыбкой. Смотрел на дочь — красивая, воспитанная, приветливая. Она смущённо опускала глаза, когда он к ней обращался, а её родители сияли от гордости. Но в груди Минхо царила тишина. Он видел — и не чувствовал. Слушал — и не слышал. Свадьба состоялась быстро, как будто его судьбу решили без него. В день церемонии зал был залит золотым светом, гости улыбались, музыка играла. Минхо стоял рядом с невестой, говорил положенные слова, кивал в нужных местах. Ладонь её дрожала в его ладони, но он даже этого не замечал. Толпа радовалась, а он ощущал, будто его хоронят заживо. Но ночью всё возвращалось на круги своя. Когда дворец погружался во тьму, Минхо крался к реке. И снова садился на берег, вглядываясь в чёрную воду. Сначала он верил: может быть, однажды Джисон всё-таки придёт. Потом — просто ждал из привычки. Шли месяцы, потом годы. Но он не переставал возвращаться туда. Свиток всегда был с ним. Сначала хранил его в груди, потом — в тайной шкатулке, но каждый раз доставал, чтобы перечитать эти слова, уже почти стёртые от слёз и времени. "Прости. Я хочу, чтобы ты жил." Он жил. Но без Джисона эта жизнь была лишь тенью. И только река оставалась свидетелем его боли.