Protocol of Us

— Господи, Ривер, мать убьет нас! На изрядно изменившемся за столько лет последнем этаже того самого здания в “Риджентс-Парке”, под непроглядно темным, наполненным выхлопными газами и рассеянным электрическим светом небом хмурого Лондона, в том самом почти легендарном кабинете той самой действительно легендарной Дианы Тавернер, что-то с силой ударилось об пол, эхом отозвавшись в пустом офисном помещении. Это Ривер Картрайт, вцепившись пальцами в идеально (теперь уже нет) уложенные тонной, кажется, геля блондинистые пряди, оторвал от себя отчаянно цепляющегося за него Джеймса Уэбба и одним взмахом руки смахнул со стола напротив дюжину покоящихся на нем стопок документов. Громкий недовольный возглас Джеймса, прекрасно представляющего, кому по итогу вечера достанется убирать весь этот бедлам, разнёсся по помещению без должного обращённого внимания за неимением зрителей в столь поздний час и отозвался чересчур довольной улыбкой на лице напротив. И Джеймсу до одури сильно захотелось снова его поцеловать. А потом хорошенько чем-нибудь огреть. И, бросив быстрый взгляд на беспорядок, за который мать точно открутит ему голову чуть позже, а затем на пожирающего его глазами Ривера, он, закусив губу и быстро подмигнув Картрайту, запрыгнул на стол, усаживаясь поудобнее и приглашающе разводя в стороны крепкие бёдра. Пожалуй, он, как Скарлетт О'Хара, подумает о неудобствах немного позже. — Надеюсь, она посадит тебя под домашний арест, и ты наконец перестанешь мне надоедать. Намотав на кулак чужой аляпистый (да, будто на Джеймса кого-то вырвало) галстук, фыркнул Ривер, изображая из себя крайнюю незаинтересованность всем происходящим, но в противовес этому тут же дёрнул Джеймса на себя, порывисто впиваясь в чужие губы в несдержанном чувственном поцелуе. Вечно холодные ладони Джеймса скользнули вверх по широкой накачанной груди, поползли выше, оглаживая шею, и опустились поверх снова отросшей (Джеймс ненавидел её всеми фибрами души) рыжей бороды. Джеймсу было 24. Он с отличием окончил академию два года назад. Поступил на курсы подготовки оперативников и успешно окончил их на радость гордой матери — Диане Тавернер. И без проблем (ну, конечно) устроился на работу в “Контору” (под бок и под круглосуточный присмотр всё той же матери). И все эти почти шесть лет он без ведома (ну, ему так казалось) Дианы встречался с Ривером, мать его, Картрайтом. С мальчиком, которого однажды, почти двадцать лет назад , он повстречал по счастливой случайности в одном из коридоров этой самой “Конторы”. Пуговицы переливами застучали по полу, стыдливо разбегаясь под тумбочки и шкафы. Ривер рухнул на колени между чужих затянутых в дорогую шерсть слегка округлившихся за последние несколько лет бёдер, припадая губами к россыпи родинок под рёбрами, и по комнате наконец разнёсся первый несдержанный стон. Да, Джеймс Уэбб был по уши влюблен в недоумка, который до восемнадцати лет мутузил его в школьных коридорах и туалетах. И сегодня вечером. И все почти двадцать лет с их первой встречи. // — Они занимаются сексом в моём кабинете. Парочкой этажей ниже совершенно не собирающихся сдерживать себя и быть хоть немного тише Джеймса и Ривера, Диана Тавернер аккуратно прикрыла за собой теперь уже не деревянную, а целиком добротно железную дверь. И, машинально расправив мнимые складки на идеально отглаженной юбке, упёрлась до ужаса испуганным взглядом в расслабленно развалившегося напротив давно знакомого ей мужчину. Да, чертовски наинеприятнейшая история приключилась этим осенним вечером с Дианой Тавернер. Когда, поднявшись на свой этаж, чтобы забрать оставленные в кабинете важные документы, она, полностью уверенная в том, что все работники давно ушли по домам, вдруг обнаружила совершенно обескураживающую картину. За стеклянной перегородкой (ну, конечно, как будто об этом кто-то подумал), в её кабинете, её собственный горячо любимый и всеми фибрами души оберегаемый сын, лёжа голым на её любимом рабочем столе, выгибался и стонал под Ривером Картрайтом. И, видимо, судя по совершенно потерянному виду Дианы и её бледному лицу, до всего случившегося она об этом даже не подозревала. — Вчера они трахались в моём. Закинув ноги на стол и слегка потянувшись, разминая затекшую спину, фыркнул в ответ на чужую реплику Джексон и, нагнувшись под стол, открыл его нижний ящик, выуживая оттуда початую бутылку виски и два стакана. — Так ты знал? Совершенно пораженная спокойствием в чужом голосе при оглашении таких животрепещущих новостей, истерично взвизгнула на весь кабинет Диана и, подлетев к столу, одним ловким движением выхватила бутылку из чужих рук, разом откупорив ее и сделав большой глоток. Возможно, кто-то, возможно, даже и не раз пытался намекнуть ей о том, что ее дрожащий, во всех смыслах совершенно примерный сын не сильно-то отличается целомудренностью и примерностью, вот только она, как и любая другая мама, мгновенно закрыла на это глаза, убедив себя в том, что такого просто не может быть. И именно поэтому теперь, сжимая в руках бутылку и чувствуя обжигающее тепло алкоголя в пустом желудке, она, смаргивая предательски подступающие к глазам слезы, стояла в кабинете отца того самого Ривера Картрайта, развратившего её мальчика, и с ужасом осознавала, что он всё знал. — Так ведь лет шесть уже, Диана. И уже давно. Да, Диана Тавернер никогда не была идеальной матерью. Но чтобы не узнать, что твой сын спит с сыном твоего коллеги? О, Господи. /// — Я всё понимаю и совсем не осуждаю тебя, Джеймс. Но я надеюсь, что… что ты хотя бы пользуешься презервативами и думаешь головой, ведь так? Слетело с чужих губ, и огромный кабинет тут же показался Джеймсу просто конурой, в которой он вот-вот собирался подохнуть от стыда. Наверное, потому что всегда немного (о, это не совсем подходящее слово для этого масштаба) неловко слушать от родителей лекцию по половому воспитанию. Особенно, когда тебе двадцать четыре. И двадцать минут назад ты занимался лучшим сексом в твоей жизни в этом же самом кабинете со своим парнем, которого несколько лет скрывал от матери. — О, Господи, мама, ты не серьезно! Побагровев от кончиков пальцев на ногах и до кончиков блондинистых, теперь не так идеально уложенных (спасибо Риверу) волос, взревел Джеймс и, вскочив со своего стула, пулей вылетел из кабинета матери, громко хлопая стеклянной дверью. Да, возможно, ему нужно было быть более осмотрительным. И более скрытным. Но в конце концов, шесть лет… О Господи, какой кошмар. // — А не было никого чуть попроще, чем сын моей начальницы? Подцепив палочками кусок говядины в кисло-сладком соусе и ловко поправив концом этих палочек съехавшие на кончик носа очки, между прочим попытался уточнить Джексон Лэм, но и он, и Ривер прекрасно знали, что ответ ему не требовался. Как хороший оперативник и чуть менее (не чуть) хороший отец, Джексон Лэм путём нехитрых умозаключений ещё в старшей школе понял, что этих двоих отчаянно тянуло друг к другу. И пусть сначала Ривер с завидной регулярностью окунал Джеймса башкой в унитаз, в ответ получая очередной фингал под глазом, Джексон знал — до того, чтобы спариваться, как кролики, во всех возможных местах было не так уж далеко. — Как будто ты не знаешь. Картинно (как и все дети в разговорах с родителями) закатив глаза к потолку, отмахнулся от чужого вопроса Ривер и, заинтересованно погрузив лицо в коробку из-под китайской доставки, попытался выудить оттуда кусок курицы побольше. Конечно, он рассказал о них с Джеймсом отцу. Через месяц. Потому что скрывать что-то от Джексона Лэма было что черпать воду решетом — бесполезно. Конечно, Джексону было абсолютно, кристаллически всё равно на то, с кем спит его сын. Ну, может, только однажды он лишь на миг, сидя в своем кабинете и пересматривая скучные никому ненужные бумажки, задумался о том, а не поженить ли их часом?