Цитадель неповиновения

Little wild thing Hard and cold she seems To one who does not know her But deep down inside

she's warm and bright

Совсем немного, и всё закончится. Кю с ухмылкой вздыхает, и сигарета подрагивает между пальцами. Пепел летит на ковёр — как время, которого почти не осталось. Но как долго он к этому шёл. Пять лет это много, правда? Ожидание не помогает — наоборот, замедляет время. Неподвижная гладь, глубина, дно которой недосягаемо. Сотни пустых ночей, которые нужно было заполнить. И он пытался. Одна ночь за другой — отчаянно, приглушая боль стонами, жаром чужого тела, едва знакомыми лицами, что сливались во тьме в одно и неизбежно обретали черты того, кого не было больше рядом. Кого мучительно не хватало. Каждый раз Кю зажмуривался до боли. Пока не понял, что борется с невозможным. Когда жар утихал и комната вновь пустела, скрипы и шорохи становились невыносимыми — ветер, блуждающий между окон, отзвуки дальних шагов, среди которых он ждал тех самых. Пока отчаянно отдавался своей же иллюзии, ничего не оставляющей после себя — только фальшивая страсть и болезненная пустота. И лица, стёршиеся из памяти. Всё, что он видел, в конце концов, это тяжёлый взгляд тёмных глаз, запечатлённый глубоко в сознании. Последний, брошенный на прощание. Перед тем, как Уруму арестовали. Пять лет это долго, правда? Расстояние и время, что разделяли их, казались непреодолимыми. Но наконец часы истекают. Пепел летит на ковёр. Кю с ухмылкой вздыхает. Сколько раз он невольно прокручивал это в сознании — момент возвращения, воздаяния. Красный крест, пересекающий календарь, что наконец перечеркнул бы бесконечный поток бесполезных, серых, окутанных дымом дней, не ведущих к удовлетворению. Хотя он правда пытался. Раз за разом раскидываясь на постели, выгибаясь навстречу тем, кто никогда его не заменит. Даже в дымном дурмане — опьянённый, в приглушённом холодном свете, уткнувшись лицом в подушку, подрагивая от рваных движений, он всё равно видел только его лицо. Его руки, сжимавшиеся на шее. И всё иное теряло смысл. Что-то, сиявшее глубоко внутри, похороненное под толщей времени. Каким он вернётся? Станет ли эта встреча для них последней? Кю вздыхает, и его вздохами переполнен воздух — вместе с дымом и неясными сожалениями. За приоткрытым окном только ветер шумит в листве. Только ночь, отяжелевшая от ожидания, которого не избежать. Ничем не ускорить время. Застоявшийся пруд, череда повторяющихся снов, обрывающихся за секунду до, не дарующих успокоения. Пальцы тянутся к воротнику рубашки, пуговицы плавно выскальзывают из петель. Просто дышать, отсчитывая мгновения, вздрагивая от шороха случайных шагов — может быть, только ветер, и всё это вновь мерещится. Может быть, ничего не произойдёт, эта ночь сольётся со всеми прочими, что бесследно осыпались хлопьями пепла. Кю вслушивается настороженно. Он ведь помнит — он никогда уже не забыл бы. Совсем немного, и всё закончится. Этот день наконец настал. Тяжелые шаги останавливаются за дверью — занесённым клинком, замирающим возле шеи, и все слова, что приготовлены к этому моменту, замирают на языке. Полутёмный коридор кажется бесконечно длинным тоннелем, в конце которого не загорится свет. Ведь они оба не заслуживают спасения. Скучал по мне? Отзвук голоса в подсознании, что-то из глубины, но вокруг только тишина, нарушаемая скрипом двери. Бледный отсвет, ложащийся на лицо — повзрослевшее, напряжённое. Это ты? Это всё ещё ты, ведь правда? Урума входит почти бесшумно, застывает в дверном проёме. Его фигура, как чёрный зонт, затмевает собой пространство. Его голос глухой, шершавый, и это первое, что он произносит: — Тебе бы стоило запереть дверь. Кю видит его словно через мутный кусок стекла, сквозь увеличивающий объектив. Каждый шрам, каждая впадинка, отросшие пряди волос, упавшие на лицо. Сотни фрагментов — знакомых и одновременно словно уже чужих, как на проявленной плёнке, в водовороте кадров, что замедляются, складываются в картину жизни. Эпизод «возвращение», отпечатавшийся на сетчатке. Таким он представлял его сотни раз — и всё равно едва способен сдержать волнение. Тёмные волны ожидания, что наконец-то прибили к берегу. Какое слово должно быть первым? Кю прислоняется к стене, сохраняя молчание, нарочито держа дистанцию, с застывшей ухмылкой изучая издалека, на расстоянии трёх шагов. Волнующая картина. Как полутёмный коридор обрамляет фигуру Сюна, который стал ещё выше, шире в плечах. Словно время в заключении пошло ему лишь на пользу. Изгиб бровей, этот тёмный глубокий взгляд, будто ставший ещё темнее — есть ли хоть что-то, оставшееся неизменным? Странный тон, которым Урума бросает, делая шаг вперёд, нарушая эту тишину: — Это было жестоко с твоей стороны посадить меня на пять лет, не находишь? И смотрит — так долго смотрит, словно тоже изучает, запечатлевает в голове чуть изменившийся образ, собирая его по частям, из осколков того, что было, чем они оба являлись пять лет назад. Кю качает головой, сам едва замечая, как сминает в ладони сигаретную пачку, как дрожат его пальцы, и он прячет их за спиной, говоря как можно насмешливее, непринуждённее: — Я-то думал, что тебе дадут больше. Впрочем… — голос практически вздрагивает, и он делает вдох. Всё в порядке. Он должен всё сделать правильно. — Хорошо, что у тебя было время посидеть и подумать над своим поведением. Урума глухо усмехается, делая ещё шаг, и в коридоре становится слишком тесно. Кю невольно вжимается спиной в стену, не зная, куда деть взгляд — не выдаёт ли он с потрохами так долго томившееся желание? Но он не может так проиграть. Сощуриваясь, бросает, словно это ничего для него не значит: — К тому же, ты мог всё рассказать полиции и вообще не сидеть свой срок. Просто сдал бы меня. — Ну конечно, — Урума тихо смеётся. Ведь они оба понимают, что это неправда. Он не мог. Даже если бы у него были все в мире доказательства. И для Кю этого более чем достаточно — чтобы знать, что кое-что никогда уже не изменится, сколько бы времени ни прошло. То, что связывает все нити узлом, до боли, то, что сводит воедино все их дороги. Это чувство, горящее глубоко во взгляде — что сильнее любых испытаний. Любых расстояний, пролегающих между ними. Ответ, затаённый в коробке рёбер, глубоко в паутине разума, лежащий под толщей вод на дне самого бездонного озера. Ты скучал по мне. И ещё... Ты всё, что у меня осталось. Кю чувствует что-то в воздухе — словно магнитные волны, исходящие от тела Сюна. Его сильные руки, тяжело вздымающаяся грудь, твёрдый пресс, угадывающийся под футболкой. То, по чему так скучал он сам, пока пытался забыться в своих иллюзиях, выгибаясь под прикосновениями, не стоившими ни гроша, путаясь в собственных вздохах, от сигареты до сигареты, от заката и до восхода. Но так и не смог обмануть себя. И, разумеется, не забыл его. Ни на одну чёртову минуту, отданную первым встречным, что были лишь отголосками, лишь тенью тени, смазанным бледным снимком. Он никогда не забывал. И никогда уже забыть не сможет. В повисшей густой тишине чересчур ощутимо нарастающее напряжение. Он должен что-то сказать — должен вернуть этот хрупкий контроль, пока не стало ещё слишком поздно. Кю делает вдох. И насмешливо спрашивает: — Ты скучал по мне? Всей силой воли пытаясь вернуть надменность едва не вздрогнувшему голосу и вместе с тем — так отчаянно жаждя услышать «да». Какое слово должно быть первым? Он пристально вглядывается. Повиновение. Лицо Урумы, спустя пять лет, читать стало слегка сложнее. Но то, как вздрагивают губы, как ресницы опускаются на пару секунд, прежде чем он ответит — столь знакомые чёрточки, ориентиры, по которым он узнал бы его и в кромешной тьме, спустя хоть тысячу долгих лет. То, как он не лукавит, чуть помолчав, и выдыхает так просто и искренне: — Да, — и делает ещё шаг, оставляя между ними чуть меньше метра. Последнее препятствие перед крахом. — Ну конечно же я скучал. Кю сглатывает — может быть, слишком громко. Ему хочется уничтожить это расстояние, что до сих пор остаётся между их лицами, самому бы наброситься ему на шею, встать на носки и крепко сжать его руки, касаться всей его кожи, зарыться пальцами в волосы, кусать его губы, вжиматься в него всем телом, ощущая, какой сам он всё-таки хрупкий по сравнению с телом Сюна. Но ничего этого не происходит. Кю только цокает языком, показательно закатив глаза, стоя с наглой ухмылкой, оперевшись спиной о стену. Так крепко держась за тупую гордость, которая всегда была неизменной — с самого детства лишь отстранённость и была его цитаделью. Всех его сил хватает только на то, чтобы с усмешкой ответить: — Кто бы сомневался... Ты всегда был таким жалким, экспериментальное тело А. Он ждёт привычной реакции, но всё вдруг меняется, когда Урума остаётся невозмутимым, слишком спокойно бросая: — А ты — таким предсказуемым. Последний шаг, и захватывает дыхание, Кю едва ли успевает это осознать, как все препятствия летят к чёрту — его вжимают в эту чёртову стену, у которой он тщетно искал опоры. Сюн захватывает в ладони его лицо — на удивление бережно, но настойчиво, и наклоняется нестерпимо близко, шепча в полголоса: — Знаешь, что? И это схоже с шипением василиска, что обовьёт твоё тело тугим кольцом и никогда не отпустит обратно к солнцу. — Сколько раз ты ещё назовёшь меня так, столько раз я тебя трахну сегодня ночью. И жестоко целует — отчаянно, глубоко, не давая ни секунды перевести дух и ответить хоть что-нибудь. Да и что? Кю ощущает, как тело дрожит и кружится — от безумного всплеска чувств, так давно ожидавших, когда этот миг наконец наступит. Он сильно жмурится — кадры поспешно сменяют друг друга, прыгают на сетчатке. Все эти ночи с другими — бессмысленный серый шум, ненастоящее, рваное, вымученное удовольствие, хранящее в себе только пустоту. Ну конечно он знал, он помнил. Сюн — единственный, кто когда-либо был ему нужен. Эксперимент его жизни? Нет. Лучшее, что он когда-либо чувствовал. Но облечь это в слова, так открыто признать своё поражение, и, может быть, даже вину — словно встать на краю обрыва. Сломать всё, чем он был с рождения. Снести к чёрту ту цитадель, по чьим сводам расползаются ветви трещин — что ожидает его за стенами, когда всё наконец рухнет в пропасть? Они оба не заслуживают спасения. Но Кю — больше. В тысячу тысяч раз. Он не будет собой, если опять не попытается взять контроль, назло пытаясь отталкивать, как бы сильно ни хотелось прижаться только сильнее. Но бороться с Урумой, словно верить, что сдвинешь гору. Его тело — как гладкий горячий камень, отточенные линии, что так хочется обвести руками. Кю извивается, чуть не роняя смятую пачку, что до сих пор слишком крепко держал, беспощадно сминая картон и пластик, лишь бы унять эту дрожь, эту бурю, поднимающуюся в грудной клетке. Какое слово будет последним? Урума сильно прижимает к себе, не давая вырваться, обхватывая за талию, продолжая углублять поцелуй, что ощущается как цунами. Пока Кю наконец не ослабнет, позволяя себе не бороться, а своему телу — обмякнуть и прильнуть в ответ, тут же ощущая, как широкие ладони опускаются ниже спины, чтобы крепко сжать. Кадры в сознании хаотично меняются, подсвечивая новые образы — отголоски старых. Как изменился характер Сюна — каким уверенным и властным он может быть, с такой силой прижимая к стене, пресекая сопротивление, подавляя, овладевая им. Жестоко и нежно — вызывая заметную дрожь по всему телу и рваный вдох, уже почти напоминающий чёртов стон. Кю на мгновение злится на свою слабость, на это чувство, что переполняет его. Восхищение. Урума медленно отодвигается — лишь для того, чтобы посмотреть в глаза, зарыться пальцами в волосы, с улыбкой заметив: — Длинные очень идут тебе. Даже больше, чем то каре. И это вновь вызывает дрожь. Ты заметил, да? Ты и правда скучал по мне? Кю с нервным вздохом усмехается, откидывая назад голову. Пальцы шарят по смятой пачке в поисках сигареты — может быть, это поможет вновь успокоиться. И сказать то, что он должен, в конце концов. Вздох, щелчок зажигалки. Короткий взгляд. Слова, с усмешкой слетающие с языка: — Мне плевать, как ты относишься к моей причёске. Кю с удовольствием выдыхает в лицо дым, замечая, как меняется взгляд Урумы, как опускаются углы губ, его рот всё ещё приоткрыт, словно он хочет чем-то возразить, сказать в ответ что-нибудь язвительное, на что он тоже теперь способен, но момент слишком хорош, чтобы упустить его, чтобы позволить этим глупостям помешать им. Пришло время всё сделать правильно. Резко встав на носки, Кю наконец-то целует сам, вкладывая в этот жест всё, что никогда не сумеет облечь в слова. Но слова не нужны — он знает, что даже тысячу лет спустя Урума всё поймёт так, как надо, крепче обхватит за талию, никогда больше не отпуская. Поймёт и примет со всеми его желаниями. Подхватит на руки так, словно Кю ничего не весит, и, продолжая целовать, наощупь, сквозь тьму, отнесёт его прямо в спальню. Прохладные простыни — свежестиранные, пахнущие лавандой, едва ли хоть чуть отрезвляют. Ветер за окнами, скрип кровати — и поцелуи по всему телу. Кю пытается замедлиться, остановить это мгновение где-то в сознании, чтобы оно не исчезло — сияло из тьмы на его сетчатке. То, как Урума силён — и как же чертовски голоден. Движения рук, балансирующие на грани — между нежностью и отчаянием. Между желанием любить — и ко всем чертям уничтожить. В конце концов, это одно и то же? Кю задыхается, ловя ртом воздух, беспорядочно гладя сильное тело, прижимающее его к постели. Слишком приятное ощущение его веса, возбуждающей тяжести, непривычной напористости движений. Сюн и впрямь изменился — стал тем, кем и должен был всегда быть. Кем изначально и был глубоко внутри. Тем, кто может разрушить всё — и заново исцелить. Собрать по кусочкам фрагменты прошлого, воссоздать то, что было истиной, от чего им обоим не освободиться. Кю глотает ртом воздух, которого слишком мало, и податливо раздвигает бёдра, пока широкие ладони так властно, собственнически шарят по его телу, ведя по впалому животу, перебирая очертания рёбер, дотягиваясь до сосков. Круговые движения, прерывистое дыхание. Собственных мыслей не слышно — лишь нарастающий гул в ушах, эта буря в крови, что приливает к лицу и к паху. Руки тянутся сами стянуть футболку с безупречного торса Урумы и любоваться тем, как полумрак мягко ложится на его тело, как напряжённые мышцы подрагивают под прикосновениями. Рвано выдохнуть, впиваясь ногтями в кожу: — А ты хорош, экспериментальное тело А... И тут же выгнуться от укуса, мягко оставленного на шее. Дрожа, услышать в ответ усмешку: — Ты уверен, что выдержишь столько раз? Хочется тут же сказать ещё раз, но его губы целуют, опять кусая, и сильнее вжимают спиной в кровать. Бёдра сами разъезжаются шире в стороны, приподнимаясь, ещё миг, и лодыжки смыкаются на поясе Сюна, словно следуя затаённому, дикому желанию никогда больше не отпускать, наконец слиться воедино, поддаться всему, что с ним могут сделать. Какое слово будет последним? Кю хрипло стонет, подставляя для укусов обнажённую шею. Повиновение. Рубашка смята рукой Урумы и отброшена в пропасть между кроватью и полом, сорванные пуговицы катятся словно бисер, и дыхание сбивается до невозможного. Он прижимает сильнее, и Кю отчётливо чувствует — какой он большой и твёрдый. Как желание пульсирует в каждой венке, в каждом мускуле тела живёт огонь. Урума мог бы сломать его, разорвать на части — и Кю был бы чертовски счастлив такому исходу. Чтобы разжечь ещё сильнее, он снова шепчет, едва совладая с голосом: — Экспериментальное... Ладонь Урумы как раз кружит где-то вокруг шеи и начинает немного сдавливать, когда он хрипло усмехается: — Третий раз? Я же затрахаю тебя до смерти, понимаешь? И снова целует, одной рукой уже расстёгивая свой ремень. У Кю кружится голова, словно его поднимают в воздух — одним движением Сюн переворачивает его, продолжая держать за шею. Не слишком сильно — почти что нежно. Прохлада обдаёт кожу бёдер, легко освобождённых от домашних брюк, и следом пальцы — горячие, прикасающиеся к пояснице, вызывающие дрожь и ещё большее головокружение. Кю хочет утонуть в этом с головой. И кто он, чтобы отказывать себе в желаниях. Выгибаясь, он хрипло шепчет с усмешкой: — Знаешь, сколько раз я слышал это от других? В этой самой постели, пока тебя не было. О, это было что-то... Вместо ответа лишь звук, схожий с животным рычанием, и пальцы крепче обхватывают его за горло. Именно то, чего он так жаждал. Чего никто другой никогда не дал бы ему. Только тени теней. Урума — единственный настоящий. И сейчас он с рычанием со всей силой прижимает Кю животом к постели, снова кусая в шею, в плечо, зарываясь пальцами в волосы, слегка оттягивая назад, а его член, напряжённый, твёрдый, уже скользит между бёдер, обещая жестокое продолжение. Кю, разумеется, мало лишь обещаний. Он продолжает, хрипло смеясь: — Ревнуешь? Представляешь, как они меня брали, да? Боишься, что проиграешь им? Урума крепче сжимает его длинные волосы, неторопливо наматывая на кулак, и горячо выдыхает за ухо: — Тебе правда чертовски идёт такая причёска, ты это знаешь? Мучительно медленно двигает бёдрами, скользя членом по коже между ягодиц, оставляя влажные следы смазки, и продолжает шептать, обдавая дыханием ушную раковину, отвечая на подстрекания: — Мне плевать, чёрт возьми. Ты мой... И поверь, ты забудешь, что вообще может быть по-другому. Я буду трахать тебя в каждой комнате, на каждой поверхности, в каждой позе... Пока ты не начнёшь плакать от наслаждения. Кю вздрагивает, когда влажная головка упирается в него, готовясь войти, растянуть его, подарить это чувство, в котором он так нуждался, которого ни в ком другом так и не смог найти. Вес тела Урумы, его упругие мускулы — и та тяжесть их прошлого, что он несёт внутри. Их общая тьма, от которой нигде не скрыться. Кадры ужаса, капли крови, забрызгавшие сетчатку — и всепоглощающее удовлетворение. Плавный толчок, и Кю стонет, выгибаясь навстречу, туго насаживаясь на его член. Всё тело подрагивает, в каждой артерии разливается густой жар, первозданное тепло, принадлежность. Воздаяние. Возвращение. Через тысячу лет и после. Урума двигается медленно, нежно целует в спину. Перебирает между пальцами длинные волосы. Гладит по всему телу. Быстрый вдох и тяжёлый выдох. Осторожно ускоряется, погружаясь глубже, и их бёдра соприкасаются с влажным звуком. Ладонь скользит по животу, приподнимая, ставя на четвереньки, обхватывая член Кю в кулак в такт собственным движениям. И от этого мир вокруг всё сильнее кружит — качается на волнах. Горячее течение, вдох за вдохом. Кю так давно не испытывал такой страсти, такой потребности покоряться — только этим сильным рукам, что больше нет сил сдержаться, нет сил язвить, укрывая правду. Есть последние силы, чтоб прошептать — с пугающей искренностью: — На самом деле... Ты лучший... Я... я ни с кем не испытывал ничего подобного. Урума тут же реагирует, обнимая сверху, прижимаясь грудью к его спине, лаская шею и волосы, с мягкой усмешкой шепча, после недолгой паузы, с предыханием: — Да, я знаю. И сильно двигает бёдрами, зарываясь в него до основания. Кю снова стонет, кусая губы, путаясь в липнущих к лицу волосах, и отдаётся ему без остатка, ища его руку, переплетая пальцы. Совсем немного — и их обоих охватывает финальная дрожь. Ведь, в конце концов, они оба изголодались. Они оба слишком ждали этого момента. Приятное тепло становится осязаемым, разливается глубоко внутри — так быстро, поспешно, но так желаемо, с последним толчком и хриплым стоном Урумы: — Чёрт, я... — и чуть тише, уткнувшись носом в сгиб шеи: — Я так люблю тебя. Крепко зажмурившись, Кю видит сияющий тёплый свет — сокровенный, укрытый от посторонних глаз. Тот, что только они одни способны видеть друг в друге — за стеной холодности и жестокости. Он знает. Знает, что иного им не отпущено — но иного им и не нужно. Именно этот свет — только их — никогда уже не погаснет. Он ощущает, как плавно его тело опускается на бок с помощью рук Урумы, что ложится за его спиной, обнимая, целуя в шею. И не может сдержать внутри то, что чувствует. Ещё расслабленный, безмерно удовлетворённый — может, впервые не тревожащийся о собственной уязвимости. Не может не прошептать в ответ — так пугающе легко: — Я тоже. Но после добавив с хриплой усмешкой: — Я скучал по твоему члену. Урума фыркнет ему в затылок: — Только по члену, что ли? И прижмёт крепче, вновь обещая: — Не волнуйся, сегодня тебя ждёт ещё два раза, минимум. Если ты снова это не ляпнешь. — Это? — Кю разнеженно шепчет, припоминая что-то. И почти уже засыпая. — Ах, это... Экспериментальное... Урума ласково прикусывает его за ухо. — Помолчи уже, так много меня ты не выдержишь. Кю беспечно усмехается, машинально поглаживая его сильные руки, очерчивая мелкие стёжки шрамов — эти осколочные ранения воспоминаний. То, из чего они оба сотканы, сшиты так крепко вместе, что неподвластно разделить ни одному расстоянию. Ни одной вечности. Даже тысяче вечностей с ними уже не справиться. Кю чувствует себя так, как не чувствовал слишком долго — с тех пор, как в последний раз смотрел в столь дорогие ему глаза. Этот тёмный прощальный взгляд. Жестокое обещание прошлого. Но они оба их выполнили сполна. Значит, осталось лишь настоящее. Какое слово будет единственным? Урума гладит его волосы, ничего больше не говоря. Его тепло, его руки — важнее любого из миллиона слов, что никогда не приблизятся к истине так, как дано им обоим, даже в молчании. Кю закрывает глаза, чувствуя только свет — тёплый, дарующий умиротворение. Пусть они оба не заслуживают спасения — они заслуживают друг друга. В этом темном вечном течении, даже когда мир пускает трещены, и воздвигаемые стены рушатся, оставляя один лишь пепел. Кадры сменяют друг друга, и только ветер шумит в листве. Ничего не остаётся. Кроме того, что обещано им друг другом. Обещание смерти — для них обоих вечная жизнь. Пять лет слишком долго — но ничто по сравнению с тем, что они вместе пройдут в дальнейшем. Прошлого больше нет. Но то, что было, сформировало их. Капли крови и взмах руки. Отражение зрачка в острие ножа. Память о боли и бесконечных попытках её пересилить, выстроить стены заново, отгородиться от самого себя. Важно лишь то, кто мы есть сейчас. Капли спермы на постели, поглаживание по волосам. Тепло, которое ничем не заменишь, которое стоит того, чтобы ждать. Слово, которое было в начале — и которое будет в конце. Урума. Ты и есть моя цитадель. Даже если все стены рухнут. Если немного, и всё закончится. Когда-нибудь — не теперь. Но именно так, как должно быть, как уготовано для них тем, кто, наверное, выше бога. Что живёт в каждом вдохе, каждом движении, в каждой пуговице, выскальзывающей из петель. В конце концов — они уничтожат и себя, и друг друга. И останется только свет. Кю засыпает в его руках — впервые так спокойно за все пять лет, не злясь, не тревожась и ни о чём не думая. Шепчет беззвучно, одними губами, целуя его запястье: — Я рад, что ты здесь, Урума.