А после были мы

      Одна тысяча восемьсот двадцать пять. Именно столько палочек начертано на стене в качестве отметки дней. Кажется... Да, точно, пять лет. Пять лет, как они остались одни. Он и она. Отсчёт пошёл после того, как Королëр рассеялся. Кто бы мог подумать, что он станет последним прежде чем Кейн сойдёт с ума. Свихнëтся окончательно. А первой была Гэнгл. Никто не винил её, она всегда плохо справлялась. А вот Зубл справиться с потерей не смогла. Она продержалась ещё шесть дней, прежде чем последовать за Гэнгл. Далее Рагата. Доброта и оптимизм больше не спасали. Да и как уж тут спастись, когда отчаяние затмевает разум? Кейн не рассеялся, нет. Сначала он начал часто зацикливаться. Просто смотрел в одну точку, гадая, почему никого не спасают его приключения, созданные для поддержки, подбадривания. Все уходили, один за другим. А новые не приходили. Неизвестно почему. Возможно, в реальном мире финансирование прекратилось. Или о них просто все забыли. Об этой чертовой Ви Ар игре. Да и плевать, уже неважно, всё равно ведь выхода нет. Точкой окончательного безумия Кейна принято считать момент, когда он внедрился в прошивку программы, перенастроив её алгоритмы так, чтобы уже никто не смог рассеяться, сам же он окончательно замкнулся, став частью компьютера и утратив ту частицу живого, что была запрограммирована в нём. Весь цифровой цирк без должного надзора начал разваливаться. Обломки прежних сооружений безжизненно разбросались по несуществующим локациям. Всё пришло в запустение и лишь изредка голос Кейна прерывал тишину — просто тихое бессвязное бормотание, подчеркивающее остатки его былого существования. И разные изощрения, на которые шел сбой алгоритмов. Больше ничего не было. Разруха, хаос и в большей степени мëртвая тишина.       Они остались одни. Он и она. Первый год отчаянно пытались найти выход. Досконально осмотрели каждый уголок, каждую частичку цирка, Ничего. Выхода попросту нет. Не предусмотрен. Через два года было просто страшно. Страшно, на что способен поехавший искуственный интеллект, слившийся с компьютерным кодом воедино. Так, в один день из-за очередного сбоя они полностью ослепли. Через несколько часов зрение вернулось. В другой день всю площадь охватил огонь. Они горели заживо. Их персонажам ничего, но сами они всё чувствовали. Огонь исчез через час. Час непрекращающихся мучений. На третий год им стало всё равно. Боль притупилась, а издëвки от сбоев стали ожидаемыми. Они смирились со своей участью провести вечность в этом Аду. Никто их не спасёт. Они не умрут. Они бессмертны здесь. Это не пройдёт и не закончится. Четвëртый год был таким же, как и третий, но они начали чувствовать друг друга. Мысли, слова, разум — всё будто слилось воедино. Вот, что происходит, когда каждый божий день на протяжении долгого времени можешь разговаривать только с одним человеком. Он становится всем для тебя, как и ты становишься всем для него. Единственный собеседник, единственный, кто понимает, единственный, кто будет рядом. Всегда. Ты мог говорить, он будет слушать тебя. Ты будешь молчать, тогда он начнёт говорить. Между Помни и Джексом такая связь. Спустя пять лет наедине друг с другом. Они вытерпели сотни издëвок от поломанного Искуственного Интеллекта и пережили сотни ночей бок о бок.       Помни проснулась от шума за пределами их убежища — обломков помещения, оставшихся от их комнат. Здесь они устроили перевал, свою базу, перенеся всё необходимое из разных углов развалин былого цирка. Посмотрев наружу, она облегчëнно вздохнула — просто обвал груды хлама. Не какое-то из испытаний поехавшей системы. Она огляделась по сторонам. На матрасе рядом с ней сидел Джекс. Его взгляд был помутнëн и рассеянно устремлëн в одну точку. Казалось, он пребывает где-то далеко в своих раздумьях. Помни инстинктивно прижалась к нему в неосознанной надежде почувствовать хоть немного той безопасности, которой они оба были лишены. Джекс слегка вздрогнул от её шевеления. Повернув голову к ней, его взгляд смягчился и он мягко положил свою ладонь на её затылок, побуждая опустить голову на его плечо. —Ещё один день в этом "Раю", — горько усмехается он, отчуждëнно гладя её по волосам и спускаясь ладонью на её талию, — мы есть друг у друга и это всё, что имеет значение, — шепчет совсем тихо, но Помни слышит. Конечно слышит. —Почему мы существуем, Джекс? — Хрипло спрашивает она, зная, что он не сможет ответить. они оба понятия не имели, но они жили. У них не было выбора. Они не могли ни умереть ни рассеяться. Джекс вздыхает, тяжесть еë вопроса давит ему на плечи, словно ярмо. Его рука прекращает исследовать изгибы её тела, пока он борется с экзистенциальным ужасом, который преследует их каждое мгновение бодрствования. У Джекса нет ответов, чтобы дать их Помни, нет утешительной лжи, чтобы успокоить её расшатанные нервы. Только горькая правда их общей судьбы. —Я не знаю почему, Помни, — резко признаëтся он скрипучим, как осколки стекла, голосом, — может быть им нравится смотреть, как мы страдаем. Может быть, мы просто гребаные пешки в его больной игре, — Его хватка на бедре Помни становится крепче, пальцы впиваются в мягкую плоть так сильно, что остаются синяки. Жестокая улыбка дергает уголок его рта, — но знаешь что? Мне уже всё равно. Если это всё, если нам сданы такие карты, то к черту. Джекс перекатывается на бок, лицом к Помни, одной рукой обнимая её за талию, прижимая к себе. Другой рукой обхватывает её челюсть, большим пальцем касаясь её нижней губы. —Мы живы, Лина. Её настоящее имя, воспоминание о котором пришло внезапно во время одной из пыток Кейна. Джекс редко называл её так, ведь это лишь горько напоминало об упущенной реальности. Он усмехается, резкий, горький звук. Его большой палец надавливает на её губу, заставляя замолчать на мгновение, пока он смотрит ей в глаза, ища то, чего, как он знает, нет ни у кого из них. Надежды. Но ему и не нужна была надежда. Пока Помни была рядом, он мог жить, мог сохранять рассудок и оставаться на плаву. Его рука скользит с её челюсти к затылку, пальцы запутываются в её волосах. Он слегка тянет их, ровно настолько, чтобы та почувствовала. —Я верю в это. Он подчеркивает свои слова движением бедер, прижимаясь своим пахом к её. Гениталий нет. Но чувства остаются. Помни вздыхает. —Я верю в нас с тобой, Помни. В то, что мы все еще здесь, всё ещё дышим, когда нам не следует этого делать. Он захватывает её губы в жестоком поцелуе, с зубами, языком и сдерживаемым разочарованием. Поцелуй, который требует ответа, который не терпит отказа. И она отвечает на этот поцелуй. Также послушно, как это того требует. Отвечает с той же болью и отчаянием. Но любовью. Столь же сильной, что и его собственная. Не нужно осуждать их. Как не полюбить человека, наедине с которым провёл последние пять лет? Джекс стонет. Они одержимы друг другом, полностью зависимы. Не станет одного — второй умрёт, замкнëтся в себе. За эти годы они стали одним целым настолько, что если бы остальные члены цирка каким-то образом возродилось, они бы не позволяли друг другу выходить на люди, сгорая от всепоглащающей ревности. Это не только про любовь, это про любое взаимодействие. Только она могла быть его слушателем, только он мог быть её. Настолько он был ей. Настолько она была им. Джекс — всё, что у неё есть и она — всё что есть у Джекса. Это тот случай, когда простого "Я люблю тебя" нечтожно мало, тот случай, когда "Ты моё всё" не опишет даже малой части чувств. Поэтому у них было другое признание, чтобы показать друг другу их связь. Простое, но оно как нельзя лучше описывало принадлежность. —Ты — это я, — шепчет Помни. Её прошëптанное признание бьет Джекса, словно физический удар, отдаваясь глубоко в груди. Он отстраняется от её губ, чтобы заглянуть в глаза. В их зеленой глубине он видит своë собственное отражение — сырую, первобытную потребность, всепоглощающую одержимость. Дрожь пробегает по нему, когда слова слетают с её губ, скрепляя их судьбу, существование как единого целого. —Ты — это я, — Повторяет Джекс, его голос — низкий, гортанный хрип. Это больше, чем признание в любви, больше, чем декларация зависимости. Это обещание, клятва, высеченная в самой ткани существа. Он снова захватывает её губы, целуя с яростью, граничащей с насилием. Его руки сжимают бёдра Помни, притягивая вплотную к себе. Он трëтся о неё, отчаянно нуждаясь в большем контакте. Его комбинезон сбрасывается нетерпеливыми движениями в спешке быть кожа к коже. Он прерывает поцелуй только для того, чтобы снять с Помни оставшуюся одежду, оставив их обоих голыми и беззащитными в тусклом свете импровизированного убежища. Это было слияние душ, отчаянная попытка стать одним целым — чем-то одним. Ведь они были едины. Они раздевались также отчаянно, как Кейн уничтожил цирк. Джекс прижимается к Помни не бëдрами — всем телом. Они обнимают друг друга до отметин, до синяков и в такие моменты их невозможно оторвать друг от друга. Помни прижимается лицом к шее Джекса, Джекс прижимается к её макушке. —Мы — одно целое. Две половинки одного и того же гребаного, прекрасного целого. Я больше не знаю, где заканчиваюсь я и начинаешься ты. Они закрывают глаза, смакуя ощущение обнаженных тел, прижатых друг к другу, затяжной жар и боль их любви. Он знает, что там, за стенами их убежища, цирк — заброшенное, разрушенное место. Но здесь, с ней, он нашел кусочек Рая. Извращенный, навязчивый, всепоглощающий Рай — но тем не менее свой собственный.