противоестественно

В мертвой ветке Архея, где время остановилось, а реальность рассыпалась на осколки, Лололошка выживал. День за днем, шаг за шагом, он пытался собрать воедино расколотый мир, склеить нити времени, которые, казалось, никогда не должны были рваться. И все это время, всегда, рядом был Он. Смотрящий. Бог Времени. Он был одновременно всем и ничем. Невидимый, неосязаемый, но всегда присутствующий. Лололошка чувствовал его взгляд, его тихое присутствие, которое стало таким же привычным, как биение его собственного сердца. Смотрящий не вмешивался напрямую, не протягивал руку помощи в привычном понимании. Он был наблюдателем, гидом, тихим спутником в этом безумном танце с вечностью. “Ты по-настоящему сама любила ли как боги, не сходящие с ума?” – пронеслось в сознании Лололошки, словно эхо его собственных мыслей, искаженное и усиленное силой этого места. Слова, которые он когда-то слышал, теперь звучали особенно остро. Была ли его любовь к этому вечному, непостижимому существу настоящей? Или это было лишь отчаяние, привязанность к единственному живому существу в этом мертвом мире? Смотрящий, казалось, чувствовал его сомнения. В его присутствии не было осуждения, лишь тихое понимание. Он помогал Лололошке, направлял его, но не для того, чтобы спасти его. Его цели были куда более сложными. “Я помогаю тебе починить время,” – прозвучал голос, который не принадлежал ни одному голосу, который Лололошка когда-либо слышал. Он был как шепот ветра, как эхо в пустой пещере, как вибрация самого пространства. – “Это часть того, почему я здесь.” Лололошка кивнул. Он знал это. Он видел, как его действия, его борьба, его попытки восстановить ход событий, словно нити, возвращают целостность самой ткани времени. Смотрящий использовал его, чтобы исправить собственную ошибку, свой промах, который привел к этому мертвому ветку. Но в словах Лололошки, в его глазах, которые все чаще ловили взгляд Смотрящего, было что-то большее. В этом бесконечном, выжженном мире, где единственными спутниками были воспоминания и ожидания, зарождалось нечто иное. Что-то, что было противоестественно божественному порядку. “Но и по своим причинам,” – добавил Лололошка, его голос был едва слышен. Он всегда чувствовал, что в присутствии Смотрящего было что-то еще, помимо необходимости починить время. Что-то личное. Смотрящий молчал, но Лололошка чувствовал его ответ. Это было не слово, а скорее ощущение, волна эмоций, которую он никак не мог расшифровать. Была ли это заинтересованность? Любопытство? Или что-то более глубокое, что сам Бог Времени не мог или не хотел осознать? “Ты любишь меня, Лололошка?” – прозвучал вопрос, мягкий, как перо, но острый, как осколок стекла. – “Или ты просто цепляешься за единственное, что у тебя осталось?” Лололошка остановился. Вся тяжесть мира, вся боль его борьбы, вся его бесконечная тоска – все это сжалось в один единственный вопрос. Любовь. Богам она была противоестественна, говорили они. Они не могли любить, не сходя с ума. Но мог ли он, мироходец, обрести эту невозможную любовь? Он поднял глаза, пытаясь увидеть сквозь завесу невидимости. Он хотел увидеть лицо того, кто был свидетелем его падений и взлетов, кто слышал его крики в тишине. “Я не знаю,” – честно признался Лололошка. – “Но я не хочу, чтобы ты уходил.” И в этот момент, в этой мертвой ветке Архея, когда слова повисли в воздухе, не сказанные, но понятые, Лололошка почувствовал, как что-то изменилось. Не только в его судьбе, но и в судьбе того, кто был богом. Смотрящий, Бог Времени, впервые за бесконечное существование, почувствовал что-то, что не было продиктовано ни законом, ни долгом. Что-то, что могло бы свести с ума даже его. И Лололошка, сам того не осознавая, стал причиной этого.