Теория второго большого взрыва

      Если однажды Арсений не выйдет на утреннюю пробежку, вселенная переживет второй большой взрыв.       Без пяти минут восемь его тело уже стрелой рассекает воздух, нарушая все едва осязаемые оболочки и помечая каждый закоулок земли следами потертых вечностью кроссовок. Улицы вокруг сливаются в единую грязную палитру, очертания многоквартирных домов пластичны - они плывут, расползаются, наклоняются в сторону, как живой организм, а мельчайшие пушинки, покинувшие родные сучки деревьев, с такой наглостью лезут в глаза, что могли бы соревноваться в мошками и сошками. Кадры сменяются: городской пейзаж уходит в небытие и уступает место ласковому зеленому парку, что встречает Арсения журчащим разговорчивым фонтаном. Он бы не отказался в нем окунуться, но не сейчас: есть риск застрять здесь надолго.       Чуть обуглившаяся плитка, по которой Арсений старался бегать четко через одну, выстроив в голове ему лишь понятную жизненно необходимую задачу, жарилась под солнцем и медленно вела его к развилке рядом с розовой скамьей и статуей Александра Сергеевича Пушкина - светила русской литературы. Ему не впервой следовать этому маршруту, потому он без колебании повернулся вправо и вышел к баскетбольной площадке, едва ли пробудившейся в столь ранний час.       Ноги шаркали по плитке. Площадка эта, обложенная красным шершавым ковром, чтобы ничего не скользило, как правило занималась несколькими высокими статными парнями в растянутых черных футболках с оранжевым обрамлением и индивидуальным для каждого участника команды номером, как было и в это субботнее утро. Арсений, почуяв легкое покалывание в области ребер, поспешил перевести дыхание и стряхнуть с лица выступившие капли пота мановением руки.       Любил он эти пробежки, какими утомляющими бы они не были: перед походом в театр Островского, где он участвует сразу в нескольких постановках, ничего лучше не найти, ведь им придется еще весь день томиться в тускло освещенном коробе перед толпой искушенных зрителей. Примеряешь на себе роль другого человека, меняешься до неузнаваемости… и лишь на пробежке он мог сбросить с себя чужую шкурку и насладиться жизнью сполна…       Но пару недель назад появилась и новая причина вставать спозаранку. Эта самая причина как раз бултыхается среди своих друзей на раскаленном баскетбольном поле, изредка чуть приподнимаясь на носочки, чтобы закинуть мяч в кольцо противника, а когда замечает его, машет в знак приветствия. Арсений приходит сюда, садится на розовую скамейку, делает несколько глотков воды и замирает. Ледяные голубые глаза вновь выискивают в группе игроков одного — высокого, кудрявого, всегда улыбающегося, откликающегося то на недовольное «Антон», то на торжествующее «Шаст».       Для Арсения это как медитация: наблюдает он за его легкостью, мощью и в то же время забавной неловкостью, когда тот, запыхавшись и сосредоточившись на обводке, может вдруг споткнуться о собственную, уж больно длинную тощую ногу и ловит себя на мысли, что ждет этих моменты. Нет, не промахов, а той искренней неловкости, что на миг сбивает с Антона маску идеального спортсмена. Именно в своих ошибках проявляется не коллега, изредка зависающий и тормозящий, не друг, а настоящий Он.       Не ясно, сколько он сидел и тупо, почти по-ребячьи, следил за ходом игры, будто она его интересовала. Футбол, хоккей, баскетбол, волейбол его особо никогда не волновали, он мог знать какие-то спортивные команды, но только из-за рассказов своего хорошего приятеля Дмитрия Позова, так что его увлечение игрой Антона было в новинку. На площадку выходил другой Антон, что его забавляло.       Вдруг раздается гул. Антон забивает красивый трехочковый и в порыве эмоций, пятясь назад и не глядя, оказывается на пути мчащегося на велосипеде курьера с внушительным грузом на хрупких плечах: еще немного, и сумка могла его раздавить как букашку. Арсений, сидевший всегда безучастно, вдруг вскакивает со скамейки и резким, властным криком «Осторожно! Сзади!» предотвращает столкновение. Антон отпрыгивает, мяч вылетает у него из рук и катится прямо к ногам Арсения.       Наступает неловкая пауза.       Антон, запыхавшийся, смущенный, подбегает, его кудри взъерошены, майка, и без того нелепо свисавшая и оголившая загорелые плечи, на миг приподнялась.       — Э, спасибо, я то есть... вообще не посмотрел, - он запинается и широко улыбается, и его улыбка вблизи кажется Арсению ослепительной, почти ощутимо теплой. Впрочем, как всегда.       Арсений, чтобы скрыть свое смущение под марой утонченной холодности, будучи в общественном месте и чувствуя взгляды других баскетболистов, поднимает мяч и, крутя его в длинных пальцах, говорит с насмешкой:       — Шаст, на площадке нужно следить не только за кольцом, но и за окружающим пространством. Хотя, конечно, звездам с неба привычно падать на головы, а не смотреть под ноги.       Антон, привыкший к подколам Арсения, не обижается, скорее радуется встрече с хорошим приятелем вне сьемок. Обычно они настолько заняты, что успевают лишь обменяться парой сообщении в мессенджерах, пока один бежит на репетиции, а другой скачет из шоу в шоу, не в силах отказать.       Арсений смотрит на этого странного, красивого парня с пронзительными глазами, которого видел тут каждое утро и пытается понять, а в чем разница между ним и тем Антоном, что провел с ним без малого десять лет рука об руку?       — А ты... э... всегда так за нами следишь? Или сегодня исключение? - спрашивает Шастун, все также искрясь, будто уголки губ заклинило.       — Шаст, нам пора! На днях еще поиграем! - донеслось с площадки, и довольно скоро она опустела.       — Да, ребят, спасибо за игру!       Фонтан за спиной будто притих, затаив дыхание. Взгляд Арсения, обычно такой насмешливый и острый, как клинок, увяз в изумрудных глазах Антона, и вытащить его оттуда уже не было никакой возможности.       Десять лет. Десять лет общих проектов, сьемок до рассвета, смеха в уставшем гриме, бесконечных чатов и редких, таких ценных, минут за кофе в перерывах. Десять лет он знал каждую его ужимку, каждую интонацию, знал, как тот морщит лоб, когда сосредоточен, и как заливается смущенным смехом, когда что-то идет не по плану или пускает одному ему ясную шутку. Знакомый до боли коллега. Друг. И сейчас — совершенно чужой, новый, пугающе настоящий, как в очередной раз отметил про себя.       — Наблюдение, — начал Арсений, и его голос, обычно такой уверенный, дрогнул, — это высшая форма... познания. Но иногда наблюдатель понимает, что стал частью эксперимента.       — Арс, ну епт твою налево, опять ты умными словечками разговариваешь, - недоуменно раскинул руки Антон, поражаясь его хранилищем информации в маленькой черепушке. С залысиной. Не смешно.       Арсений все еще крутил в пальцах тот самый мяч, шершавый и теплый от прикосновения Антона. Он просто смотрел. Улыбка Антона медленно таяла, превращаясь во что-то серьезное, сосредоточенное, почти уязвимое, он видел, как дрогнули       длинные ресницы Арсения, как сжались его обычно насмешливые губы в тонкую полосу.       — Не уходи, — тихо, почти беззвучно, проговорил Антон, делая шаг вперед. Плитка под его кроссовками показалась Арсению раскаленной до предела. Что-то в этой сцене переливалось за край благоразумия и ужасной неловкости.       Еще шаг. Дистанция между ними стала неприличной, непрофессиональной, опасной. Воздух звенел. Арсений чувствовал исходящий от Антона жар, запах пота и свежести от дезодоранта.       — Может ты продолжишь мысль? — выдохнул Арсений, и это прозвучало как капитуляция. Его броня дала трещину, залатать нет сил.       В ответ Антон лишь медленно, давая тому время отпрянуть, поднял руку и пальцы, обычно такие неуклюжие в быту, но точные в игре, дрогнули и коснулись щеки Арсения. Кожа под ними оказалась на удивление нежной, скользящей и чуть упирающейся в появляющиеся морщины, после бега. Он провел большим пальцем по скуле, зацепив непослушную прядь волос, и увидел, как по телу Арсения пробежала та самая мелкая дрожь, которую он так тщательно скрывал все эти годы, хотя объективы камер и сотни фанатов продолжали их вылавливать и хранить под подушкой.       — Я хотел сказать, что, — прошептал Антон, и его голос сорвался на запинку, — что если однажды ты не выйдешь на эту пробежку... моя вселенная переживет второй большой взрыв, Арс. Будь уверен. Ты вообще в курсе, что ты летаешь? И нет не в переносном смысле, как можно подумать.       Их глаза были так близко, что отражались друг в друге — растерянные, беззащитные,       настоящие. Никаких масок. Никаких ролей. Никаких игр.       Арсений не стал ничего говорить: слова были лишними, всегда чуждыми между ними, замененными годами молчаливого понимания.       Он просто наклонился. Движение было не быстрым, а преднамеренно неспешным, растянутым на все десять лет их знакомства. Он не закрывал глаз, наблюдая, как ресницы Антона трепещут, как разглаживаются морщинки у его глаз, уступая место полному, безоговорочному доверию.       В первый миг их губы встретились легко, почти невесомо, словно пытаясь понять, реальность ли это? Губы Арсения были прохладными и уверенными, губы Антона — обожженными солнцем и слегка пересохшими, дрожащими, а затем что-то щелкнуло. Антон выдохнул, и все его напряжение ушло в этом выдохе: неуклюжесть преобразилась в жажду, в ответное движение, и он ответил на поцелуй с той же искренностью, с какой бросался под кольцо, всей душой, немного грубо, но безмерно страстно.       Это было не похоже ни на что из их прошлого. Немое признание.       Подтверждение.       Словно пазл, который наконец-то встал на свое место после десяти лет бесплодных попыток.       Они разомкнулись, и первое, что увидел Арсений, это снова его улыбку. Не прежнюю, лучезарную и открытую, а новую — смущенную, растерянную, бесконечно нежную, скорее ту, которую он, возможно, никогда и никому не показывал. Антон переводил дыхание, делал частые вздохи и выдохи, будто стометровку пробежал.       — Кстати, хороший мяч, Шаст, - выпалил Арсений и ткнув его в предплечье этим же баскетбольным мячом, умотал по дорожке к фонтану.       — Эй, Арс, что за подстава?       И все равно Антон побежал за ним, и спустя несколько минут они поравнялись и обменялись легкими, детскими смешками, будто выбрались из тел угрюмых взрослых и очутились в далеком детстве с запахом ирисок из жженого сахара и соседских яблок.       — И как ты так бегаешь постоянно, не пойму. Еще и фильм про это снимаешь. Ты человек вообще? - Антону казалось, что еще чуть-чуть и его легкие выпрыгнут из груди.       — Курить меньше надо, молодой человек, - парировал Арсений как нравоучительная бабуля, которых часто играл Сережа в «Историях».       Они постепенно добегали до фонтана, парк был пуст, глух и нем - идеальное сочетание. Лишь вода журчала между их разговорами.       — Ну, может стратегия какая есть?       — Самая верная стратегия — это пойти на поводу у сердца. Оно не ошибается. Ошибается разум, который пытается сердцу помешать. Не всегда, конечно, только разные ситуации бывают…       И полился поток слов.       — Арс, я понял-понял, что ты начитался журналов с пиздатыми фразами, можешь не выебываться.       — Ну блин, зря учил. А еще писали, что такие подкаты работаю…       Антон, счастливый и покрасневший, сам не заметил, как стал ближе и почти уперся плечом к плечу Арсения, пряча краску на щеках, как делал это всегда, когда что-то его действительно задевало.       — Замолчи. Я сейчас запнусь о твои длинные ноги и упаду.       — Кто бы говорил! Уже падаем, — абсолютно серьезно ответил Арсений, приобнимая его за талию и чувствуя, как бьется его сердце — часто-часто, в унисон с его собственным. Они сваливаются на скошенную травку, лезущую в нос, щекочущую уши, как будто весь мир остановился покурить и дал им насладиться моментом. Арсений, лежа на спине рядышком, смеялся вдоволь, выпуская всего себя. — И это, кстати, единственное падение, после которого не хочется вставать, ведь оно не означает поражение. Поражение - это когда некому поймать… Ой, да похуй. Просто тапки, знаешь ли, должны быть вместе. — Ты еще как хэштег себе на страничку это добавь. Хорошая фраза. Антон ее, конечно, запомнит.