Bye Bye Kitty

      Когда Изуку было пять, Кацуки вечно болтал про геройские костюмы. Притаскивал на встречи их компашки вырезки из журналов и комиксов, увесистые пачки фотографий и кривенькие карандашные эскизы и рассказывал, каким будет его собственное геройское облачение — там фигурировало что-то про базуки и огненно-рыжий цвет. Его свита внимала и поддакивала, поддакивала и внимала, ничего, в сущности, не понимая из слов Бакуго, да и не стараясь особо понять. Они были детьми и, в отличие от своего неизменного лидера, не строили каких-то грандиозных планов на свою дальнейшую судьбу. Вообще мало думали о том, что будет завтра. Ведь было «сейчас» — солнце, речка, игры и крутой лучший друг, который все и всегда решает за них, а им остается только брать да повиноваться. Изуку тоже слушал, но иначе. Он с щенячьим восторгом ловил каждое слово Кацуки и едва ли слюни не пускал на любое упоминание его потрясающей причуды, которой в скором времени, он был уверен, предстоит служить на благо человечества.       — Прикиньте, пацаны, как круто мы все будем выглядеть в геройских костюмах, а! Прямо как Всемогущий — гора мышц, латекс, все дела, — пятилетний Кацуки тогда нахватался у взрослых каких-то словечек, значения которых в его компании мало кто понимал, включая, возможно, его самого, но все активно кивали на каждое его высказывание. — Мы же будем просто магнитом для девчонок. Будем всем-всем нравиться, — его свита и думать о каких-то глупых девчонках еще не начинала. Зачем они — эти шумные, странные существа — в их жизни и, тем более, зачем становиться для них магнитом? Но так сказал Кацуки, а значит, так правильно. Бакуго тогда встал в позу, которую Всемогущий обычно занимал на обложках журналов, напряг совсем еще детские бицепсы и прокатил по пальцам парочку искр. Помолчал, красуясь перед своими друзьями, будто ожидая шквала аплодисментов. Потом, видимо, устав от внутреннего напряжения, расслабился и добавил как бы между прочим: — Ну, кроме тебя, Мидория. У тебя же нет причуды, тебе геройский костюм ни к чему.       Изуку тогда не обиделся. Он никогда не обижался на Кацуки, ни в детстве, ни позже, когда Бакуго совсем ушел в отрицание мира. Не обиделся, но пришел домой и нарисовал свой первый эскиз будущего геройского костюма. Того самого, в котором потом впервые выйдет на поле в UA, в котором превратится наконец из беспричудного в Деку, в котором, чего уж греха таить, чуть не сдохнет. А набросок появился тогда, когда Изуку было пять, потому что в маленькой детской головке почему-то плотно засело брошенное украдкой: «Будем всем-всем нравиться». Ведь нравиться всем означало нравиться Кацуки, да? Ведь из-за самого факта наличия геройского костюма он может хотя бы на секунду вновь обратить на Изуку свое внимание, правда?       Только вот Кацуки так никогда и не увидел тот уродливый набросок. Ни в пять, ни позже. Потому что Изуку посчитал это самой последней глупостью и спрятал подальше от посторонних глаз. У него же пока не пробудилась причуда, зачем продумывать костюм раньше времени. А вдруг он не подойдет для его способности, и тогда Каччан посмеется над его недальновидностью. Рисунок потонул в горе хлама в ящике стола, и лишь заботливая рука мамы спустя много лет смогла его оттуда извлечь. Потому что уж она-то запомнила, с каким рвением маленький Изуку выводил эти дрожащие линии на листе бумаги. Глупо и очень наивно.       Когда Изуку было шестнадцать, Кацуки вечно болтал про Даби. Точнее, не про самого Даби, а про его пирсинг. Точнее, не про пирсинг, а про скобы, которые Бакуго почему-то так называл.       — Этот огненный ублюдок, конечно, — полный мудозвон, — говорил он Эйджиро в раздевалке, пока Изуку стоял у своего шкафчика и вообще не подслушивал, — и урод последний, не в обиду его фанаточкам в соцсетях. Хотя конечно, ебать, словили краш на злодея и ссутся кипятком, трясясь над каждым фото в шакальном качестве. Таким надо ебальники взры… Бля, о чем это я? А, да. Он конечно тот еще мешок дерьма, но железяки эти у него прикольные. Пирсинг напоминают, скажи?       — А че, Бакубро, тоже такой хочешь? — спросил Киришима, натягивая толстовку, из-за трения с которой его волосы будто встали дыбом еще сильнее.       — Иди ты, дерьмоволосый, — Кацуки несильно ударил Эйджиро в плечо, что в его системе координат было добродушным жестом, и добавил: — Я не сумасшедший, чтобы себе ебальник металлоломом портить, тем более прикинь, как все это на мне нагреваться будет? А вот на девчонках… — и, видимо поймав насмешливый взгляд Киришимы, остановил себя на полуслове и крикнул привычно: — Только попробуй свою хлеборезку раскрыть и что-то сейчас ляпнуть, я тебя взорву нахуй!       Эйджиро поспешил ретироваться из раздевалки, а Кацуки после этого как-то помрачнел, напоминая грозовую тучу в преддверии бури. Изуку тогда попытался слиться с окружающей обстановкой, но все равно был обнаружен и выгнан из комнаты с позором разгневанным Каччаном. Там было что-то про то, что «тебя разве твоя мамашка не учила, что уши свои огромные развешивать плохо, чертов Деку?», и про то, что «как же ты заебал, гребаный задрот, куда не перни, везде ты».       Изуку не подслушивал, ни в коем случае. Но за пару следующих дней его история в браузере превратилась в «пирсинг пупка — это больно?», «топ-10 лучших мест для проколов на теле», «септум недорого Япония» и «красивые серьги купить». Естественно, он ничего из этого не воплотил в реальность, потому что побоялся выглядеть глупо. По крайней мере в тот, первый раз.       Потому что одним диалогом дело не кончилось. Ведь Кацуки не просто говорил о Даби. Он болтал про него вечно.       — Нет, я вам серьезно говорю, дебила куски, — вещал он своей компашке за соседним столом, пока Изуку пытался просто спокойно поесть свой кацудон. И снова не подслушивал. Он вообще болтал с уминающим собу Шото, к нему никаких вопросов. — Если вы считаете, что проколы — это не сексуально, у вас у всех нет глаз. Ну или вы в них коллективно ебались, уж не знаю.       — Да мы уж давно поняли, что ты дико дрочишь на Даби, и просто пытаемся делать вид, что каждый раз удивлены, — Ашидо, походу, была бессмертной, потому что позволить себе сказать что-то такое в столь незначительной близости от Кацуки было равносильно самоубийству. Конечно же она потом получила по лицу. Бакуго не делил людей по полу и возрасту, всем вдаривал одинаково сильно.              Но Изуку, тот самый не подслушвающий ни в коем разе Изуку, снова изнасиловал своим интересом поисковую строку в браузере. И снова ничего не сделал.       Третьей каплей в море ангельского терпения стала ситуация после одной из изнурительных тренировок, которую Мидория проводил со своими друзьями. В тот раз к ним какого-то черта затесался и Кацуки. Все то время, пока Очако, Тенья, Шото и Изуку пахали на тренажерах, Каччан бежал десятикилометровку на беговой дорожке и что-то недовольно бурчал. А потом, растягивая мышцы перед зеркалом, пристально следил через отражение за всеми в комнате. Деку несколько раз ловил на себе тяжелый взгляд красных глаз. Но еще больше внимания Кацуки почему-то уделял Урараке.       — Изуку, хочешь я тебя до общежитий левитацией дотащу? — Изуку тогда знатно потянул спину, и девушка решила подставить ему причуду помощи. — А то ты свалишься по дороге, а нам за тебя волноваться.       Очако тогда еще верила, что у нее с парнем есть шанс на что-то романтическое. Это уже позже Изуку признался ей, что этот шанс мог бы существовать только в том случае, если бы она и сама была парнем. А в тот день еще продолжал пытаться быть вежливым.       — Нет, нет, не стоит, Очако, правда. Не утруждайся, со мной все в порядке. Я быстро восстановлюсь, — он вытянул вперед руки, как бы пытаясь отгородиться от нее, отвернулся лишь на секунду, чтобы скрыть привычное смущение, и… столкнулся взглядом с Каччаном. Прямо через зеркало — красные глаза на мгновение мазнули по зеленым и потом снова, как можно было судить, переключились на объект своего пристального исследования. А им определенно была Очако.       Девушка на отказ Изуку лишь пожала плечами, пожелала ему хорошего вечера и, утянув за собой Тенью, скрылась в темноте снаружи. Шото ушел почти сразу, как они закончили тренировку, поэтому в зале остались только Изуку и Кацуки. И запах жженой карамели, преследовавший Каччана с самого детства. Они молчали какое-то время, Мидория безуспешно пытался слиться с интерьером, чтобы до него в случае чего не доколебались, но Бакуго как будто и не собирался трепать им обоим нервы. Просто закончил разминаться, выпил бутылку воды одним глотком почти до дна, привычно прокатил сноп искорок по пальцам в перчатках и направился к выходу все так же в тишине. И лишь в дверях обернулся на Изуку и как бы невзначай бросил:       — Ну хоть вкус на женщин у тебя не уебанский, тупой ты задрот. Сережки у твоей круглолицей — во! Так бы и трахнул.       И после этого как ни в чем не бывало скрылся из виду.       Изуку еще долго сидел на полу в спортивном зале, пялился на себя в зеркало и думал, какого черта? Пытался вспомнить, какие там у Очако были сережки, в итоге мозг подсказал, что простенькие гвоздики, совсем незаметные. Неужели Кацуки настолько нравятся пирсинги? Звучит, как бред, конечно, но объяснений других Изуку в тот день так и не нашел.       Поэтому на утро браузер опять пестрел рекламой салонов. Только в этот раз Изуку задуманное все же осуществил. Потому что в голове настойчиво билось это уродливое «так бы и трахнул». Деку не хотел, чтобы Кацуки его трахал, нет, ни в коем случае. Просто если Каччан считает что-то привлекательным, значит это аксиома. Значит, для всех так. Значит, Изуку с проколом будет нравиться окружающим еще больше.       Но Кацуки так и не увидел пирсинга на Мидории. Если быть совсем честным, никто не увидел, кроме чересчур любопытной Очако, да и то годами позже. Потому что, едва сделав его, Изуку посчитал, что это такая глупость, и у профессионального героя не должно быть железяк в теле. Иначе он будет напоминать злодея, того же Даби, а это портило бы картинку и имидж. Изуку старался в эти моменты не вспоминать о Ястребе с его сережками, ведь это никак не поспособствовало бы убеждению самого себя.       Но наедине с собой каждый раз надевал на законное место кусок металла и смущенно любовался собой в зеркале.       Когда Изуку было двадцать, Кацуки вечно болтал про черный хлыст.       Они уже пару лет как дружили нормальную дружбу — настолько нормальную, насколько это было возможно в ситуации с Бакуго, конечно, и в принципе эти диалоги не должны были смущать. Но Изуку смущал даже обоссанный плакат сантиметр на сантиметр с его лицом, висящий где-нибудь в подворотне, что уж говорить о чем-то более откровенном.       — Не, Деку, вот ты мне скажи честно, — Каччан сидел, закинув ногу на ногу, на барном стуле, сжимая в одной руке безалкогольный Мохито, а в другой — безникотиновые сигареты. Это был максимально странный способ контроля агрессии, который он выбрал для себя еще пару лет назад, и сколько бы Изуку не убеждал его, что это всего лишь плацебо, он отмахивался и материл его по чем зря, — вот скажи мне честно, задротишка ты мой ненаблядный, ну ты ведь уже использовал эту свою черную чудо-поебень в постели, м?              Изуку тогда покрылся румянцем от кончиков ушей едва ли не до пят и попытался перевести тему. Не говорить же Кацуки, что он вообще еще ничего в этой вашей постели не пробовал, потому что все никак не может разобраться в своей ориентации.       Но Каччан ему съехать с темы не дал, сделал еще одну абсолютно бессмысленную затяжку, красиво обхватывая сигарету губами, на что Изуку безбожно залип, не отдавая себе в этом отчета, и выдал насмешливо:       — Не, ну я не поверю, что вы с Очако ни разу не пробовали связать ее этой штукой. Или отшлепать. Или прям трахнуть, она же как тентакли! Будь у меня такая приблуда, я бы девчонкам спуску не давал.       Кацуки не верил, что между Изуку и Ураракой ничего нет и не было никогда, сколько бы парень не пытался его убедить. Каччан не знал, что и быть-то не могло, потому что Очако, как и любая другая женщина в радиусе земного шара, Мидорию не привлекала ни капельки. И не должен был узнать. Поэтому тогда Изуку лишь пожал плечами и попытался парировать с высоты своего посредственного умения острить:       — А что, ты у нас фанатка инопланетного хентайчика, а, Каччан? — получилось отвратительно, и Мидория покраснел от своих слов еще сильнее. Но Кацуки лишь рассмеялся грубо, и его красные глаза мелькнули в приглушенном свете бара.       — Я фанат секса, и ты это знаешь, Деку. Но я люблю, когда все это увлекательно и интересно, а не скучно и однотипно. А с твоим этим хлыстом вряд ли когда-нибудь получится скучать.       Изуку тогда ничего не ответил, лишь пожал плечами, соглашаясь, как в детстве, с каждым словом лучшего друга. А вечером зачем-то напился, снял номер в отеле, потому что своя одинокая студия начала давить на мозги, и заказал проститута. Какого-то блондинистого наглого парня, которого с порога обмотал своим черным хлыстом и вытрахал до потери сознания. Тот лепетал какие-то благодарности, смотрел на Изуку своими мутными-мутными от оргазма глазами и блаженно улыбался. Мидория лишь заплатил ему побольше, чтобы молчал об этом, и выставил за дверь. А потом сполз по стеночке и почему-то заплакал.       После он еще несколько раз вызывал парней легкого поведения, сливал на это половину своей месячной геройской зарплаты и каждый гребаный раз пробовал что-то новое. Пытался сделать из себя секс-машину. Потому что в голове зачем-то настойчиво билось голосом Каччана: «Я фанат секса, но люблю, когда это все увлекательно и интересно, а не скучно и однотипно». Он все еще не собирался трахаться с Бакуго. Потому что а) — тот любил женщин, б) — тот не любил Изуку и в) — Изуку был собой и не был женщиной. Ну и вообще, он Кацуки видел исключительно в роли друга, не подумайте неправильно! Но почему-то все эти украдкой брошенные фразы застревали в голове, как мухи на липкой ленте, и ни в какую не хотели оттуда вылезать.       Изуку никогда всерьез не думал о том, что Кацуки привлекает его романтически. Он так привык, что Каччан всегда находится где-то поблизости, и в горе и в здравии, что не допускал даже мысли о том, что может испытывать к нему что-то куда больше и острее, чем простая приятельская нежность. Даже когда они начали снимать квартиру вместе, аргументируя это тем, что так куда дешевле и куда удобнее по утрам добираться до офиса, Изуку в своих мыслях о Бакуго едва ли переходил грань «самый близкий друг». Даже когда под давлением общественности они наконец начали работать вместе как дуэт, он даже в своих мыслях обращался к Каччану исключительно «бро» или «дружище». И ни в коем случае как-то больше и ближе. Он так и продолжал водить проститутов в ближайший отель примерно раз в пару недель, умело скрывая от соседа свои эротические похождения, а где трахался сам Каччан и трахался ли вообще, Изуку было в целом не важно. По крайней мере он так себя убеждал.       Правда, живя бок о бок с Кацуки, он продолжал неосознанно, как в детстве, следовать его слову, равняться на его едва уловимые комментарии. Бакуго нахваливал гель для душа с запахом миндаля — уже на следующий день после работы Изуку нашел себя на кассе косметического магазина покупающим целый литр такого геля. Кацуки понравился рамэн в ресторанчике через дорогу, Изуку поговорил с владельцем, узнал рецепт и начал готовить точно такой же на ужин по выходным. Каччан однажды обмолвился, что «очки тебе пиздец идут, задрот», и теперь вне заданий Изуку носит только только их вместо не самых удобных линз. Кацуки обращал внимание на каждый шрам профессиональных героев со словами «смари, смари, Деку, какая полосища у Ястреба через пол ебала, круто, а?», и Изуку начал получать увечия чуть ли не специально. Только бы. Каччану. Нравилось.       Нет, Мидория никогда всерьез не думал о том, что Кацуки привлекает его романтически. И ключевое слово тут — всерьез. Потому что в какой-то момент даже Очако, увидев, наконец, пирсинг Изуку, заметив очки и новые шрамы, усмехнулась в ладонь и выдала как само собой разумеющееся:       — Он тебе ужас как нравится, да?       И парень даже не знал, что ей ответить. Потому что… да, может и так, но и что с того? Это же Кацуки Бакуго, это же, черт возьми, его лучший друг с самого детства, это его напарник, его крепость, его необычный сосед по квартире, его… уж точно не влюбленность, ни в коем случае. Потому что Кацуки нравятся девушки. Это же очевидно. Он так и сказал тогда Урараке, а она лишь тихо посмеялась в ладошку и махнула на него рукой.       — Дурень ты, Зуку, знал?       Он-то, может, и знал, но поделать с этим ничего не мог.       Вот только теперь Изуку двадцать пять, и он стоит в примерочной торгового центра и смотрит на себя в зеркало, чувствуя, как кожа покрывается мурашками стыда и восторга.       — Покрутись, — просит Очако, оглядывая его придирчивым взглядом. Изуку выполняет ее просьбу, и полы коротенькой юбки-солнца в клеточку следуют за его движениями, раздуваясь и пропуская под ткань струйки свежего ветерка, который ласково оглаживает холодом обтянутые сеточкой чулок бедра.       Голосок гномика-матершинника в голове говорит, что это тотальное блядство, и вопрошает пискляво, на кой все это им сдалось, но парень лишь еще раз скользит взглядом по своему телу, смущенный и довольный.       Он не знает, что Очако сказала консультантам, чтобы ей выдали юбки и чулки такого размера и не задали никаких вопросов, но они торчат здесь уже минут тридцать, и за это время их никто не побеспокоил.       — Как тебе? — спрашивает Изуку, слегка нервно сжимая подол и тут же получая по рукам, мол «не порть вещь».       — Ебабельно, — ее честность поражает, ее умение материться — тем более. Парень на секунду представляет, что было бы, если бы он пошел на похожий шоппинг с каким-нибудь Шото, и тут же морщится. Тодороки бы по-любому отпустил уже сотню колкостей, не меняясь при этом в лице. А этот комок счастья и понимания по имени Очако Урарака не просто выбрала для него самое лучшее, но и комментировала каждый аутфит с точки зрения нарисовавшегося мероприятия.       А дело было из ряда вон, если не сказать хуже. Возвращаясь мыслями во вчера, Изуку думал, что такое могло произойти только с ним, потому что все напоминало сюжет отвратительной порно-комедии.       Четверг выдался напряженный для всего агенства, но особенно для чудо-дуэта. Возможно, потому что кто-то из руководства решил, что разделить их на этот день — самая гениальная идея из возможных. Кацуки еще утром отправили зачищать какой-то из отдаленных секторов города от шайки воров-идиотов, обчистивших парочку супермаркетов. Все вышло из-под контроля, там завязалась какая-то потасовка, и Бакуго, надеявшийся отстреляться с этим заданием быстро, в итоге застрял там на пару долгих часов, пытаясь найти и обезвредить всех успевших скрыться бандитов.       Поэтому, когда в агенство поступил звонок о взятии заложников в Киото, Изуку отправили туда одного. Дело было совсем плевым, Деку должен был справиться на раз-два. Да и справился в целом, порешал противника, вызвал полицейских, чтобы дальше с ним сами разбирались. Только по дурости и самоуверенности не обратил внимание на то, что злодей до последнего свою причуду не использовал, дрался в основном на кулаках. Ну и попал под прикол. Видимо, противник решил таким способом герою отомстить напоследок, потому что когда полицейские уже утаскивали связанного мужичка в участок, он осклабился, щелкнул пальцами, и Изуку вырубило прямо там, на крыше какого-то небоскреба.       А очнулся он через пару минут… в женском, мать его, теле. Причем еще и в одежде соответствующей — короткая юбчонка, как у девчонок из хентая, блузка, которая едва держится на в миг увеличившейся груди, и конечно же капроновые колготки. И все это невозможно было снять. Как? Зачем? Что с этим делать? — ваши все вопросы. Потому что в голове Изуку даже слов нормальных не связывалось — только тотальная степень ахуя.       Во время полета обратно в агентство он то и дело отвлекался на новопреобретенные сиськи, на лезущие в глаза длинные зеленые пряди и на то, как сильный ветер на большой высоте холодил все естество.       — Ой, здравствуйте, — девушка на ресепшене встретила его полным добродушие и неузнавания взглядом. — Вы к кому-то из сотрудников или обратиться с какой-то проблемой?       — Я на работу, Минджа, — ответил ей тогда Изуку и заметил, что и голос его звучит совсем по-мультяшному женски. — Передай Шото, что Мидорию припечатало смешной причудой, которая его точно повеселит, и скажи, что я в своем кабинете еще минут тридцать, заполняю отчеты, а потом бегу к Эри в больницу разбираться.       Под взгляд тотально потерянной кореянки он продефелировал в свой кабинет, пытаясь идти так, чтобы короткая юбка не задиралась слишком сильно, и параллельно мысленно преклоняясь каждой женщине в радиусе земного шара. Как они вообще живут с этими шарами на теле, это же убийство. Еще этот злодей нашаманил ему размер четвертый, не меньше. Аж спина начала ныть.       Уже в кабинете он внимательно рассмотрел свое новое тело. Из дополнительных наблюдений — исчез кадык, веснушек стало еще больше, ну и член исчез, хотя это он еще в первые секунды понял, пусть и старался об этом не думать слишком много. Он еще несколько раз попытался снять эту порнушную одежду, но так и не смог. Она будто приросла к его телу, была его частью. Его как будто из живого человека превратили в персонажа комикса или аниме, у которого аутфит меняется только по мановению руки аниматора. Оставалось лишь надеяться, что когда Эри отмотает его обратно, с геройским костюмом ничего не случится, и он будет цел и невредим. Если у девушки вообще получится обратить это нечто.       Погружаясь в такие безрадостные мысли, Изуку не сразу услышал, как дверь за его спиной скрипнула и открылась. Он незаметно скрестил пальцы, молясь всем богам, чтобы это был Шото. Но всевышние существа решили послать его в пешее эротическое, потому что уже через секунду в отражении в зеркале мелькнуло уставшее и побитое лицо Кацуки. Тот прошел к своему рабочему месту, едва волоча ноги и будто бы вообще не замечая, что что-то тут не так. А потом, похоже, мысли наконец нагнали его, и Бакуго резко обернулся, таращась на Изуку во все глаза, прожигая его заинтересованным красным.       — А что это такая дама делает в нашем кабинете? — спросил он, мягко облизывая губы, так, что показались слегка заостренные клычки. — Такая красота и без охраны. Вы к кому-то в гости или…?              Кацуки сделал шаг ближе, и Изуку почувствовал привычный запах жженой карамели, сопровождавший его везде и всюду. Как бы он не пытался врать себе, этот аромат всегда был его любимым. И как бы он не отпирался от насмешек Очако, десерты с карамелью во всех кофейнях он брал именно поэтому.       — Кого-то Вы мне напоминаете, мисс, — Бакуго подошел настолько близко, что казалось, в тот момент они дышали одним граммом воздуха на двоих. И Изуку бы сделать шаг назад, отойти, расширить это опасное расстояние, но в этот момент впервые он перестает врать себе — Каччан еще как привлекает его. И не только романтически. Новое тело, поддающееся контролю куда хуже старого, отвечало на такую спонтанную близость странной реакцией. Изуку почувствовал, как между ног собирается влага, и это одновременно неприятно и волнующе до чертиков. Девушкам повезло в одном, подумал он тогда краем сознания, — их возбуждения не видно невооруженным глазом.       Изуку не знает, что произошло бы дальше, если бы в кабинет в этот момент не ворвался Шото с хитрющей улыбкой на губах.       — Изуку, друг мой, а ну-ка покажись, хочу оценить твой обновленный видок, — крикнул он с порога. — Ой, а че это у вас тут за сцена из дешевого порно? — Тодороки оглядел открывшуюся перед ним картину и лукаво преподнял бровь. — Чего, Бакуго, на Мидорию-тяночку знатно потянуло?       После его слов лицо Кацуки комично вытянулось. Он начал судорожно переводить взгляд с Шото на Изуку и обратно. Но, нужно отдать ему должное, вернул самообладание он быстро. Уже через пару мгновений растянул губы в привычной самодовольной ухмылочке и очень нагло кивнул:       — А что, если и так, двумордый? Осудишь?       Шото откровенно заржал, а Изуку так же откровенно выпал. Стоп, что?       — А я-то думал, на кого же ты так похожа, дамочка, едва ли не спросил, не сестренка ли ты нашего ненаблядного Деку. А это оказывается он и есть собственной персоной, — он лукаво и очень голодно обвел взглядом новое тело Изуку, будто пытаясь сфотографировать этот образ на пленку в голове. Парень от этой внимательности покраснел, и непонятно откуда взявшееся возбуждение лишь усилилось. Он с ужасом почувствовал, как соски напрягаются, топорща тонкую порнушную рубашку. Твою мать. Кацуки, кажется, тоже это заметил, но ничего не сказал, лишь украдкой облизнулся, не отрывая глаз от Изуку, как от лакомого кусочка пирога.       — Так, ладно, извращенцы, пойду-ка я отсюда. — даже Шото, кажется, почувствовал странное напряжение между ними, поэтому лишь вскинул руки в воздух и шутливо поклонился. — Я и зашел-то, чтобы лицезреть этот шедевр воочию. Теперь оставлю вас наедине с вашими игрищами. И, Деку, жду отчет про это все, не затягивай, я еще и с него поржать планирую.       А через секунду его уже и след простыл.       — Совсем тебя нельзя одного оставить, чертов задрот, — хмыкнул Кацуки, наконец покидая личное пространство Изуку и возвращаясь за рабочий стол. — Я всего пару часов не рядом, а ты уже в хентай-тяночек превращаешься и всех подряд соблазняешь своей задницей в короткой юбке.       — Вообще-то, соблазнился только ты, — парировал Изуку. За годы жизни с Кацуки он научился делать это куда лучше, хотя смущение от таких фраз до сих пор не получилось вытравить из организма. — Чуть не трахнул мою женскую версию прямо тут на столе. Неужели я такая привлекательная малышечка, м?       — Ты и так был… — Бакуго хотел что-то сказать, но остановил себя на полуслове.       — Ага, у меня еще и черный хлыст есть, — Изуку и сам не знал, зачем продолжал выдавать одну грязь за другой. — Я помню твои слова, уж поверь. Связала бы сама себя тебе, как подарочек, с бантиком прямо здесь, — он показал на точку в центре груди и для демонстрации выпустил черный хлыст, совсем короткий, чтобы и впрямь связать из него бантик.       Бакуго с каждым словом становился все краснее, и Изуку бы остановить этот поток грязи. Это все работало только в отельных номерах, с бесконечными проститутами, но не в такой ситуации, не перед Каччаном. Но ему почему-то было весело. И завязавшееся внизу живота возбуждение, знаменуемое нарастающей влагой между ног, пропитывающей нижнее белье. Это было такое странное ощущение — хотелось запустить руку под юбку, коснуться себя кончиками пальцев, почувствовать жар, узнать, каково это — трогать женское тело.       — А еще могу нацепить сережки, — добил он уже слегка дрожащим голосом. — Правда, придется прокалывать уши, но как это будет красиво, да?       Кажется, это было для Кацуки последней каплей, потому что по его лицу прошла очень мрачная тень. Возможно, он в этот момент пытался определиться, втащить ли Изуку промеж глаз или и впрямь трахнуть прямо на этом столе. В итоге выбрал третий вариант — громко матернулся и вышел из кабинета широкими шагами.       А Изуку сел за отчет, пытаясь побороть резко накатившее смущение от собственного поведения. Потом, сгорая от стыда, попытался быстро подрочить в туалете. Правда «быстро» не получилось — парень только добрые десять минут просто искал эрогенные зоны, а когда дело дошло до процесса, и вовсе понял, что довести себя до оргазма не так-то просто. И все-таки мужикам повезло.       В больнице Эри всеми силами пыталась не смеяться над ситуацией, но в какой-то момент не выдержала. Все время, пока доктора проверяли тело Изуку, тихо хихикала в сторонке. В итоге выяснилось, что ее помощь и не нужна будет — причуда имеет временное действие и спадет сама через пару часов. Парня оставили в клинике до следующего дня, и когда он звонил сначала Старателю, а потом и Кацуки, чтобы сообщить, что его какое-то время не будет, не переставал краснеть.       Почти сразу ему набрала Очако, и Изуку рассказал ей все без утайки, включая ситуацию с Бакуго. И именно тогда родился самый дурацкий план по соблазнению лучшего друга из всех возможных.       И именно поэтому сейчас Мидория стоит в примерочной в сотой, уже кажется, юбке. Той самой, клетчатой, которую Урарака оценила как «ебабельную».       — Почему ты вообще решила, что это сработает? — спрашивает Изуку, вертясь перед зеркалом. Если быть откровенным, ему и впрямь нравится вид, хотя внутренний стыдливый ребенок дает о себе знать румянцем на щеках.       — Потому что он дал кучу намеков, что хочет тебя, Зуку, — просто отвечает она, расправляя складки на ткани, еще раз придирчиво оглядывая получившийся образ и кивает головой на собственные мысли.       — Так он сделал это по отношению к моему женскому телу, разве нет? — тупо уточняет Изуку, и девушка кривится, будто он сказал несусветную глупость.       — Дурень ты, Зуку, — и это, в целом, по факту. Особенно, если учесть, как часто она ему это говорит.       Они забирают покупки и прощаются у выхода из ТЦ. У Очако сегодня еще смена, и эта пара часов, которые она уделила Изуку, — ее единственное свободное время. Святая женщина, думает про себя парень, мысленно помечая, что стоит купить ей чего-нибудь дорогого и алкогольного, если все в итоге выгорит.       — Удачи, что ли? — спрашивает девушка, награждая его прощальными объятьями.       — Спасибо. Она мне определенно понадобится, — он кладет голову ей на плечо и невесомо, по-дружески целует в щеку. Очако легонько хихикает и толкает его в плечо.       — Прибереги слюни для своего принца на белом коне.       — Он скорее Сатана на Цербере, — отзывается Изуку и обнимает ее лишь крепче. ***       Изуку нервничает так, как не паниковал даже перед самыми жуткими миссиями. Он стоит у кухонного стола в их светлой двушке и нарезает зеленый лук аккуратными кружочками. Сегодня пятница, а это значит — традиционный день рамэна. Поэтому на нем сейчас, помимо всего прочего, — милый фартук с Хэллоу Китти. Фартучек, который подарил ему Кацуки на прошлый день рождения в качестве прикола. А Изуку так обрадовался, что выбил друга из колеи своей реакцией, и теперь даже под дулом пистолета ни на какой другой, более мужицкий, его не променяет.       Входная дверь за его спиной надрывно скрипит, и парень задерживает дыхание, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя трение чулок, и нервно одергивая юбку.       — Задрооот, — слышится из прихожей протяжный привычный рык. — Я дома. И я надеюсь, мой ужин уже на базе, иначе голодный и злой после смены без тебя я очень расстроюсь.       Кацуки заходит на кухню. Вместе с ним заходит запах жженой карамели. Изуку не поворачивается, лишь продолжая невозмутимо нарезать лук, мерно орудуя ножом. Он спиной чувствует, как Каччан замирает на середине комнаты. Слышит, как его дыхание слегка сбивается, и может его глючит, но кажется, что Кацуки издает какой-то сдавленный сип.       — Я… — он слегка заикается на местоимении, но берет себя в руки и продолжает. — Я думал, тебя в больничке подлатали. Что-то пошло не так?       Только тут Изуку позволяет себе обернуться. И тут же натыкается на горящий красным взгляд. Щеки Бакуго пылают почти тем же оттенком, что и глаза, и это совсем чуть-чуть забавляет. Хотя гораздо больше — распаляет.       — Не, не, все в порядке, — парень как можно невозмутимее пожимает плечами. — Врачи в своем деле разбираются. Просто знаешь… Мне что-то так понравились такие шмотки. Юбка вообще — благость богов, не понимаю, почему мужчины не носят ее чаще. Короче, я решил походить так подольше, надеюсь, ты не против.       Глаза у Кацуки — два уголька. В них греются демоны, и Изуку с приятным трепетом внутри осознает: он, похоже, — их причина.       — Нет, — Каччан сглатывает вязко и тяжело и скользит взглядом по чужому телу — натренированные прыжками ноги, одетые в черные чулки, края которых теряются под ужасно короткой юбкой, которая из-за накачанности бедер сидит еще выше, чем изначально задумано. Белая рубашка-блузка на груди едва сходится из-за внушительных мышц, и одно неверное движение может привести к тому, что пуговицы вырвутся с корнем и разлетятся по кухне. И как вишенка на торте — неизменные красные ботинки, которые Изуку не стал снимать даже сейчас. — Нет, нет, все в порядке, если тебе так удобнее, ебашь. Главное, сделай мне свой охуенный рамэн…       Его голос дрожит, и алые глаза безостановочно бегают туда-сюда по рукам, ногам и груди, сканируют рельеф чужого тела, едва ли не облизывают его дистанционно, и Изуку уверен, что ему это не кажется. Таким он прежде Кацуки никогда не видел, и это заводит так сильно, что он едва способен сейчас отвлекать себя от похабных картинок в голове. Думать о чем угодно кроме того, как Бакуго близко, как может протянуть руку, разорвать эти чертовы чулки, приподнять подол юбки, коснуться члена, войти пальцами в задницу, которую Изуку растягивал в душе полчаса назад специально для него… О господи…       Он наигранно равнодушно пожимает плечами и возвращается к подготовке ингридиентов. Нарезает свинину на ровные ломтики, пытаясь фокусироваться только на ноже, и буквально кожей чувствует чужой липкий взгляд на своей спине, на ягодицах, на ногах и обратно вверх. Кажется, что Кацуки его лапает, не касаясь, и Изуку в шаге от того, чтобы всхлипнуть от попыток сдерживать нарастающее возбуждение. Каччан тяжело вздыхает, когда парень делает маленький шажок в сторону, чтобы вынуть из ящика столовую ложку, и его юбка от движения слегка задирается, оголяя молочную кожу, покрытую веснушками, как звездная карта. И буквально рычит себе в ладони, когда Изуку случайно — или специально, кто ж его знает, правда? — роняет на пол палочки и наклоняется, чтобы поднять их, выгодно прогнувшись в пояснице. Трусов на нем нет, поэтому он знает прекрасно, какой вид сейчас открывается сидящему сзади Кацуки, мечтает обернуться, увидеть его лицо, глаза, то, как приоткрыты его красивые вечно сухие губы, когда он рычит вот так. Но игра не позволяет расслабляться так рано, и он с тихим «ой» разгибается, моет палочки под струей холодной воды и продолжает готовку.       Он не сразу слышит шаги за спиной. Кипящая в кастрюле вода забирает на себя все внимание Изуку, и когда он чувствует над ухом сбитое обжигающее дыхание, пахнущее жженой карамелью, он аж дергается от неожиданности.       — Что же ты делаешь со мной, блять, чертов ты задрот? К чему весь этот перформанс? Хочешь довести меня до ручки? — рычит Кацуки ему куда-то в шею, едва ли сдерживаясь от того, чтобы впиться в нее зубами. Кожа Изуку покрывается табуном мурашек, и он глотает рвущийся из горла сдавленный звук в самый последний момент, не позволяя ему выйти наружу.       — О чем ты? — он играет в невинность. Некоторым его партнерам-одноночкам такое очень нравилось. Ничего не понимающий маленький Деку, совсем неопытный и глупенький. Хотя Бакуго вряд ли такое вставляет. Сейчас Изуку делает это только для того, чтобы потянуть время и дать им обоим задохнуться в неведении. Сам же слегка двигает бедром в сторону, действует почти вслепую и внутренне радуется, когда проходится боком прямо Кацуки по бедрам. Даже через два слоя ткани — от штанов и юбки — Изуку чувствует прекрасно, что Каччан как минимум заинтересован в происходящем.       — Если я скажу тебе, что рамэн может подождать, и я приметил себе другое блюдо на ужин, что ты мне ответишь? — эта фраза звучит так пошло, особенно сказанная этим низким хриплым голосом Кацуки, что Мидория жмурится и дышит, как кролик, попавший в лисью нору по случайности. Господи, что они творят, как они вообще до этого дошли?       — Хочешь меня сожрать? — спрашивает он тихо. Если повысить голос хотя бы на децибел, он точно не сдержит стона. Потому что Кацуки прижимается к нему со спины, едва ли не вдавливая в столешницу. И в такой позе его стояк ложится акурат между ягодиц Изуку, скрытых только юбкой. — Все-таки правда соблазнился Деку-тяночкой, и не важно, что у нее между ног?       — Просто завали свое ебло, идиота кусок, — хрипло шепчет Кацуки, и его горячие, почти раскаленные губы касаются загривка Изуку. Кажется, что они оставят ожоги, россыпь меток, потому что Бакуго не останавливается на одном коротком поцелуе. Он сгибается ниже, кладет голову парню на плечо и оставляет жаркий полуукус на шее, один, второй, десятки коротких поцелуев-засосов. И его руки, ладони, пахнущие карамелью и порохом, поднимают подол юбки и ложатся на овитые сеткой чулок бедра, обхватывая их так идеально, будто пазлы совпали, сошлись пазами. — Ты просто блядское мучение, Деку. Просто ебаный искуситель. Я нахуй столько лет сдерживался, чтобы сейчас тебя на кухне трахнуть? Серьезно?       Изуку распахивает глаза, цепляясь за вылетившие из чужого рта слова, но Кацуки легонько ведет ногтями по коже бедер, подцепляя капрон, разрывая тоненькие ниточки. Ближе и ближе к члену, который все-таки успел встать, несмотря на все попытки отвлечься. И парень не стонет даже, а пищит, потому что этот пожар, который Каччан оставляет после каждого своего касания, сводит его с ума.       — Я же тебя сейчас прямо на столе разложу, нахуй, — Кацуки шепчет это прямо на ухо, прикусывая мочку до приятной покалывающей боли. Изуку знает, что ему нравится такая легкая грубость, такая грязь. Давно это понял. Возможно, потому что на месте каждого своего любовника представлял исключительно Каччана, а возможно, потому что работа героем не предполагала чего-то иного. Но от такого простого жеста он выгибается в спине, вжимаясь своей задницей в чужое возбуждение и хнычет.       — А давай, — шепчет он в ответ, едва выплевывая из себя слова.       Кацуки снова рычит, как нечто первобытное, драконоподобное, голодное, и одним резким движением подхватывает Изуку под бедра и берет на руки. Парень взвизгивает напуганно, но уже через пару секунд его осторожно кладут на обеденный стол. Перед этим на пол летят какие-то кружки и тарелки, не убранные с утра, но им обоим, если честно, сейчас откровенно все равно.       — Ебаное лакомство, лучший десерт, — шипит Кацуки, легонько надавливая Изуку на плечи. От натяжения пуговицы на блузке не выдерживают и, как и предсказывалось уже давно, разлетаются по всей комнате с приятным щекочущим мозг звуком. — Был бы у меня черный хлыст, я бы тебя прямо тут связал, как жареную курочку, и втрахал бы в стол через все дырки по очереди.              Это грязно, это именно так, как Изуку любит, поэтому он приподнимается на локтях, тянется к чужим губам и уже в поцелуй отвечает тихое:       — Если мне сегодня все понравится, я обязательно организую тебе что-то такое, — да, он обещает второй раз, когда у них еще даже первого не было, и в другой ситуации сам себе бы показался нерациональным. Но перед ним сейчас — Кацуки. А его хочется любым и сколько угодно раз. — Сделаешь со мной все, что захочешь.       И утягивает губы в губы, не давая ответить. Потому что знает, что сейчас Каччана будет ожидать еще один сюрприз. И усмехается, когда Кацуки перед ним хмурится, разрывая поцелуй, и смотрит пристально-пристально своими алыми глазами.       — Что… — он заикается, а потом приказным тоном не просит даже, а требует: — Открой рот, чертов задрот.       И Изуку подчиняется, являя ему два небольших металлических шарика в самом центре языка. Он с удовольствием наблюдает, как взгляд Кацуки мутнеет еще на йоту, и тот, простонав задушенно, кладет палец в рот Мидории. Ведет по пирсингу подушечками мягко, почти не надавливая, чтобы не сделать больно, и Изуку, проникшись настроением похоти, без предупреждения обвивает палец языком, прокручивает его во рту, покрывая слюной. Контраст холода и жара ощущается слишком хорошо, он знает это не понаслышке.       — Нравится? — спрашивает он, ухмыляясь, когда наконец выпускает палец из кольца своих губ. Бакуго пару секунд невидяще глядит на то, как по коже стекают вязкие и блестящие капельки слюны, а потом кивает.       — Это тотальный пиздец, — выхрипывает он и, ничего больше не говоря, снова падает в поцелуй. Теперь он не тормозит, всасывает язык Изуку в свой рот почти полностью, мажет собственным языком по шарикам, и это так мокро, так до черноты перед глазами развратно, что Мидория вибрирует стоном прямо в чужие губы. Одной рукой Кацуки опирается о столешницу, а вторая, та самая, палец на которой парень облизывал пару мгновений назад, опускается Изуку на грудь, холод слюны касается соска, Каччан легонько сжимает его в пальцах и мягко проворачивает, пуская по телу разряд.       Изуку изнывает от количества ощущений, чувствуя, как стояк поднимает ткань юбки. И даже эта тяжесть сейчас кажется до одури приятной.       — Похоже, в следующий раз мне нужно будет еще и соски проколоть, чтобы тебе вообще крышу снесло, — бросает он, разрывая поцелуй, и Кацуки оставляет очередной укус-засос, на этот раз у него на подбородке.       — Я тогда вообще нахуй с ума сойду, я блять эти железяки совсем не могу здраво воспринимать, — говорит он, снова укладывая Изуку спиной на стол и поднимая подол юбки до живота. Член, до этого ограниченный тканью, встает, кажется, еще крепче, едва ли не шлепаясь по животу.       — Я в курсе, — отзывается Изуку, закрывая глаза и всхлипывая, когда Кацуки мягко проходится подушечками пальцев по его стояку.       — Еще скажи, что специально для меня старался, чертов Деку, — отзывается Каччан, разглядывая член парня почти влюбленно, чуть ли не капая слюной на пол. Изуку представляет, как сейчас выглядит — в этих чулках, уже частично порванных, возбужденный, растрепанный, мокрый от пота и желания. Выглядит, как законченная шлюха, жаждущая лишь одного — чтобы ее взяли прямо здесь и сейчас.       — А если и скажу, — Изуку хитро ухмыляется. — Знаешь, как круто это ощущается во время минета, м?       — Хочешь продемонстрировать?       — Жажду больше всего на свете, — Мидория сейчас благодарен своему немаленькому опыту за то, что эти фразы так просто вылетают из его рта. Потому что кажется, что он всю жизнь готовился именно к этому моменту — быть с Кацуки и для Кацуки.       Они меняются местами: Каччан приваливается спиной к столу, а Изуку сползает на пол, становясь на колени. Простоять так долго вряд ли получится, потому что парень не хочет потом страдать от синяков, но Кацуки сам так сильно возбужден, что Деку будет достаточно только попробовать его на вкус, показать все прелести пирсинга, чтобы довести до грани. Так он и делает — стягивает с Бакуго явно мешающие сейчас жить штаны и боксеры. Облизывает подкачанное, рельефное тело и красивый ровный член сначала взглядом — столь же голодным и жаждущим, каким Кацуки смотрел на него… сколько уже времени назад? А потом позволяет себе проделать тот же маршрут языком — пересчитывая каждую венку, обводя их плавно и мучительно медленно. Скользит по головке так, чтобы Каччан почувствовал контраст холода металла и жара рта. А потом насаживается разом и до середины, пуская стоны вибрацией по стволу. К горловому он сейчас не готов, да и не хочет, чтобы Кацуки спустил раньше времени. Тот давится громким задушенным вскриком и вцепляется ему в волосы. Но Изуку лишь мотает головой и отстраняется.       — Какого хуя, Деку? — Кацуки выглядит, как обиженный ребенок, у которого отобрали леденец, и парня это веселит до жути.       — Ты же вроде хотел разложить меня на этом столе и втрахивать в него, разве нет? — он ухмыляется. Знает точно, что Бакуго это понравится. Потому что Кацуки его таким никогда не видел — не представлялось шанса. А сейчас Изуку именно такой, каким хотел давным давно для него стать. Нужный, важный и желанный.       — Как ты заговорил, а, — Каччан улыбается змеино, проводя языком по своим клыкам. — Что, не терпится попрыгать на моем сладком члене?       — Если позволишь, — грязно и стыдно. Все это грязно и стыдно. И Изуку от этого очень и очень хорошо.       — Тебе — все, что угодно, — Кацуки скалится и забирается на стол. Он у них большой и широкий, и сейчас это играет на руку.       Изуку залезает следом, смотрит, как Каччан распластывается по поверхности — все еще в рубашке и со спущенными до колен штанами. Хочется раздеть его полностью, но еще больше хочется наконец почувствовать его внутри. И парень уже собирается оседлать бедра Кацуки, как тот мотает головой в запрещающем жесте и показывает себе на лицо.       — Я уже растянут, если что, — именно сейчас, впервые с начала их страсти напополам, Изуку тушуется.       — А поебать, — легко бросает Бакуго и снова настойчиво повторяет жест, как бы прося — «Запрыгивай».       И парень снова подчиняется, потому что привык делать все, чтобы Кацуки понравиться. Тем более знает, что и ему все это доставит крышесносное удовольствие. У них у обоих болезненно стоит, но если Каччан жаждет продлить пытку, если хочет взорваться от желания, Изуку ему позволит.       Он нависает над Кацуки так, чтобы губы парня были акурат под его анусом, призывно разводит ягодицы. В такие моменты Изуку чертовски благодарен геройской физической подготовке, потому что в ином случае ноги бы затекли уже в первые пять минут, или, что еще хуже, он потерял бы равновесие и раздавил Бакуго своим весом.       — Уважаемые пассажиры, приготовьтесь к поездке на языке. Стоимость — парочка охуенных рамэнов, — говорит Кацуки, выплевывая смешок вместе со словами, и тут же приникает губами к ложбинке. Его рот столь же горячий, как и весь он, пылающий где-то в миллисекунде от взрыва. Каччан собирает губами родинки и веснушки с чужой кожи, соединяет их в свои любимые созвездия. Изуку стонет, когда в нем сначала оказывается лишь самый кончик языка, на пробу обводящий стенки изнутри, а Кацуки слегка приподнимает голову и входит полностью. Сразу становится влажно и душно. Они оба слегка задыхаются, только по-разному. Изуку держится из последних сил, чтобы не начать дрочить себе, потому что это будет нечестно, вместо этого слегка сгибает колени, и впрямь едва ли не садясь Бакуго на лицо. Со стороны это может выглядеть комично — головы Кацуки сейчас совсем не видно из-за опустившейся вокруг нее ткани юбки, которую они так с Деку и не сняли. Но никто об этом не думает. Они сейчас живут и дышат друг другом. Изуку пытается контролировать свои порывы, не желая доводить Каччана до асфиксии, позволяет ему двигать языком в том темпе, в котором комфортно ему, стонет громко и уже совсем не сдерживаясь. И Бакуго буквально втрахивается в него, слегка задевая зубами кожу вокруг, и на контрасте эта мягкая боль ощущается самым желанным и самым великолепным из чувств.       Когда они оба уже находятся на грани помешательства, Кацуки снимает Изуку со своего лица и пересаживает прямо на член — резко и сразу глубоко. Прямо так, как нужно.       — Хорошей поездочки, — бросает он и теперь уже позволяет Мидории задавать ритм. И Изуку прыгает — буквально прыгает — на его члене, быстро и резко садясь и вставая, находя нужный себе угол. Сливая собственные стоны с чужими в самую красивую музыку. Высокий, почти девчачий скулеж с полухрипами-полурыками. Симфония страсти.       — Задрот, Деку, блять, — у Кацуки чертовски красивый голос, когда вот так. Изуку бы слушал его каждый день на повторе. Сейчас он точно знает, что все прошлые годы себе врал безбожно. На самом деле Каччан его еще как привлекает. Во всех плоскостях и на всех поверхностях. И если это не взаимно, он обойдет весь мир, найдет причуду подчинения и заставит парня себя полюбить в ответ. Это уже край шизофрении, предоргазменный бред, но такой реальный, что с ним приходится только согласиться. — Зуку, давай, давай, блять, да.       И это нежное «Зуку» — убийство. Хэд-шот без промаха. От него Изуку готов сорваться на комариный писк.              Они хер клали на защиту — знают прекрасно, что у обоих все в порядке. Изуку всегда был аккуратен в выборе партнеров-одноночек, поэтому за себя ручается головой. Да и в Кацуки он уверен. Поэтому они трахаются, ничего не боясь, и когда Бакуго изливается внутрь, парень даже не протестует. Лишь осторожно слезает с чужого члена, пересаживаясь на столешницу, пачкая ее спермой, вытекающей капельками из собственной задницы, и быстро дрочит себе, доходя до пика следом за Каччаном.       Это безумие. Это невозможно. Но это произошло.       Они приходят в себя интервалами, сначала так и лежа на столе, не в состоянии слезть, а потом переползают на диван и валяются друг на друге, как тюлени во льдах Севера.       — Теперь я, блять, знаю, куда ты шляхтался по ночам, — Кацуки перебирает его волосы так нежно, что Изуку начинает сомневаться, а не сон ли все произошедшее. - Ебаная секс-машина.       — Ты замечал? — он приподнимается на локтях и удивленно смотрит на парня.       — Ага, — тот хмыкает. — И очень бесился, между прочим. Так же, как бесился в UA, когда круглолицая с тобой безбожно флиртовала.       — Стоп, погоди, погоди, — глаза Изуку сейчас напоминают блюдца. — В смысле, в UA? Тебе тогда до меня вообще дело было что ли?              Кацуки вздыхает тяжело на этих словах и закатывает глаза.       — Ты дурень, Деку, — и ладно еще Очако говорила ему это, к ней он привык. Но если нечто подобное говорит Бакуго — это же аксиома. Значит, точно дурак. — Да я на тебя слюни пускал уже примерно целую вечность.       И тогда Изуку узнает, что из-за него Кацуки начал курить безникотиновые сигареты, потому что парень как-то обмолвился, что они бы ему чертовски пошли. Что из-за него добавил в свой костюм столько зеленого цвета, потому что он у Деку самый любимый. Что из-за него теперь плюсом к своему природному запаху карамели пользуется еще и специальными духами. Что из-за него может есть только гребаный кацудон, потому что, видите ли, «Каччан, в нем есть кусочек твоего имени, конечно, это мое самое любимое блюдо, а как иначе?» И из-за него он не может нормально ни с кем трахаться уже лет десять, потому что на месте любого человека представляет только Деку, Деку, Деку, мать его.       А Изуку в ответ делится и про пирсинг, и про партнеров-одноночек, и про рамэн, и про очки, про гель для душа и даже про дурацкий геройский костюм. Делится, что всегда хотел нравиться Кацуки больше всего на свете.       — Ты мне любым нравишься, дурень конченный, — служит ему ответом. — И не надо для меня изъебываться.       — И тебе тоже не надо, — отзывается Изуку и мурлычет, как кот, когда чужие длинные пальцы запутываются в его волосах.       И это их признания, пока только такие. А дальше, может быть, будет больше. По крайней мере, парень на это надеется.       А пока он делает для себя три простых вывода: а) Кацуки не любит женщин, б) Кацуки нравится Изуку и в) Изуку — не женщина и он сам.       Изуку двадцать пять, и да, он, все-таки, и впрямь дурень.