Blœdgeas

Они — Aen Seidhe. Их ненавидят, презирают и боятся. Ими восхищаются, воспевают в легендах и балладах, которые звучат и в тесных прокопченных тавернах, и в великолепных дворцах. Их помнят навечно и стирают из памяти без следа. Баркас медленно движется по величественной, тихой реке Ярре. Яруге, поскольку они уже идут вдоль правого берега. Еще ночь — и конец путешествия, прибытие в город Диллинген. Тридцать два эльфа, которых несет скрипучий баркас, пропахший водорослями и ржавчиной — цвет Aen Seidhe. Лучшие воины, лучники, командиры. Послужившие императору, которому дали присягу, отправившиеся на чужую войну в обмен на дом для своего народа. И вот их награда за службу и верность: кандалы с короткой цепью, продетой в кольца на борту баркаса. Баркас качается на волнах, и трюм с узниками полон железного перезвона, похожего на звон колоколов в вольном городе Новиграде. Эльфы молчат. Зачем о чем-то думать, еще за что-то бороться? Их борьба окончена, бесславно и по-дурацки. Бессмысленными оказались сотни смертей товарищей, погибших от человеческого меча, от ножа в спину, замученных в Дракенборге и в темерских казематах. Эльфам не о чем осталось беспокоиться. Кто-то спит, а кто-то скоро выспится за всю долгую жизнь, полную скитаний, боли и бессмысленной надежды. Один эльф не спит, не дремлет в оцепенении. Он сбросил оковы и встал во весь рост, и голос его гулко разносится по душному трюму. — Братья! Они братья, ибо они — Aen Seidhe, одной крови, что древнее, чем этот Континент. — Братья, не время унывать! Еще не все для нас окончено! Шорох неловко повернувшихся тел, звон цепей, недоверчивый шепот. — Брось, Исенгрим, — говорит один, кажется, Коиннеах. — Что уж говорить о нас? Ты освободился, так беги! Прыгай за борт, плыви, спасай свою жизнь, начни сопротивление заново! И отомсти за нас. — Отомсти за нас, — глухим гулом соглашаются остальные. Эльф смеется, его улыбка — волчий оскал, его темные косы — как змеи в лунном свете, сочащемся через зарешеченные окошки. — Братья, братья! — восклицает он. — Плохо вы знаете меня, Исенгрима Фаоильтиарну! Чтобы я хоть раз бежал? Они — Aen Seidhe, Свободные эльфы, спустившиеся с Синих гор. Aen Seidhe не бегут, они умирают так, что об этом потом слагают легенды и баллады, которые звучат в каждой тесной таверне к северу от Яруги. Исенгрим Фаоильтиарна бесшумно исчезает на маленькой лестнице, ведущей наверх из трюма, и вскоре остальные слышат приглушенный вскрик, затем еще один, а затем эльф появляется снова. По лицу у него бежит кровь, но он утирает ее и смеется опять, зло и торжествующе. В его руке зажат ключ от кандалов, и он отмыкает цепи, одну за одной, и они падают на прогнившие доски трюма с глухим стуком, укладываясь словно гигантские змеи. — Братья, — снова взывает он. — Я сам повел вас на эту войну, сам исполнял приказы этой продажной твари, Энид ан Глеанна. Я обрек и вас, и себя на глупую, идиотскую смерть, и мне нет прощения. Но я не единожды вел вас в бой, не прятался за вашими спинами, и вместе с вами верил в то, за что бился. Доверитесь ли мне еще один, последний раз? Пойдете ли за мной на еще одну, последнюю битву? Дадите ли еще одну, последнюю клятву? Единодушный крик согласия становится ему ответом. Как может быть иначе? Ведь они не только Aen Seidhe, еще они офицеры Врихедд. Разве не провели они вместе сотни долгих, темных ночей, склонившись над картами, вычерчивая планы молниеносных, смертельных ударов? Разве не скакали в схватку стремя в стремя, когда солнце выблескивало на их серебряных молниях, врезаясь в гущу врагов с торжествующим криком, с самым сладким словом на губах — «Свобода!»? Разве не выносили друг друга с поля боя из страшной, кровавой бойни, когда предательство уже свило гнездо, и оставалось лишь несколько недель до того, как оно обрушилось на них всей силой? Захватить баркас не составляет труда: что такое десяток стражников против тридцати двух закаленных в боях офицеров, которым к тому же нечего терять? Управлять судном тоже несложно: греби себе да греби. Вопрос — куда и зачем. Ведь они Aen Seidhe, и нет у них ни дома, куда можно вернуться, ни державы, ни земли. — Идем на восток, к истоку реки, — решает Исенгрим. — Сойдем на берег и пройдем по земле в Доль Блатанна. Посмотрим, как плодоносит земля, пропитанная кровью эльфов, насколько крепки дома, построенные на предательстве. Луна блестит на тихих волнах Яруги, ночное небо огромное, темное, бархатное. Они — Aen Seidhe, обреченные на смерть, но отказывающиеся умирать на коленях. Конечно, они не дойдут до истока Яруги. Они не дойдут даже до Красного моста, три раза за войну сожженного и три раза отстроенного. Уже следующим днем их настигают лодки из Диллингена, в каждой по восемь арбалетчиков, а с обоих берегов появляются конные воины. — Отряд, к бою! — командует Исенгрим Фаоильтиарна, и что с того, если на всех у них пять арбалетов и десяток ножей? Они снова не просто эльфы, они — отряд скоятаэлей, безошибочные, смертельные охотники, и их сердца полны ярости, гнева, боли от несправедливости. Свистят стрелы, шипят арбалетные болты, пенится тихая вода Яруги. Падает один человеческий воин, второй, уже на пятого наводит Исенгрим Фаоильтиарна свой арбалет, когда ему самому попадает болт чуть выше колена. Он чуть слышно охает и припадает вниз, и еще один болт пролетает прямо над его головой, чуть не задев темные косы. Падает рядом Ангус Бри Кри, всегда мягкий, улыбчивый, которого все в его отряде любили как старшего брата. Ранен в живот Коиннеах, и жизнь вытекает из него на скользкую палубу. Упал и смотрит в небо невидящими глазами Риордаин, и на его губах кривится усмешка, как и всегда при виде человеческих врагов. Иорвета арбалетный выстрел отбросил за борт, и он уходит под воду, его каштановые волосы мягко шевелятся в речной воде. Пробито дно баркаса, он кренится и идет на дно, а оставшихся эльфов добивают стрелки с обеих сторон реки. Жаль, слишком легкая у них получилась смерть, сокрушается прибывший начальник стражи из Диллингена, ну ничего, что-нибудь придумаем, скажем, что затопили баркас с ними живьем, и как они хватали ртом воду, умирая от удушья, потому что хоть они и высокомерные, гордые эльфы, а тонут точно как слепые котята. Ночью так же блестит луна, и плещутся воды великой реки, полные крови эльфов. Из этой воды медленно поднимается баркас, на нем вновь — тридцать два офицера, и их ведет вперед blœdgeas, клятва на крови, которая древнее, чем этот континент, чем эта река, чем все их враги. В этот раз они разворачиваются и идут на запад, к устью. Их не видит стража города Диллинген, обманутая отблеском лунного света на волнах. Мелькают за бортом обгорелые остовы деревень, высокие курганы, пустые невозделанные поля. Они идут мимо крепости Бодрог, мимо больших и малых портов, не останавливаясь. Цинтра, проклятый город Цинтра, где решилась их судьба, возвышается громадой на горизонте. — Вот бы кинуть туда пару хороших ящиков взрывчатки, — задумчиво говорит Риордаин, приложив ладонь ко лбу. — Чтобы и следа не осталось от этого зала, где короли нас продали, как скот. — Не короли, — поправляет его Исенгрим. — Королева. И ее там сейчас нет. Риордаин сжимает пальцы на своем верном двухплечевом луке. Они Aen Seidhe, и они умеют ждать. Они проходят устье Яруги, сворачивают на север, к Вердену и Кераку. Быстро несется баркас, без весел и без парусов, и на его палубе тридцать два эльфа не спят, смотрят в ночь и на горизонт. Мелькают на берегу города: Равелин, Роггевен, Бремервоорд. Баркас не останавливается, бежит по морю, невзирая на штормы и непогоду. Исенгрим Фаоильтиарна морщится, как от боли, когда они проходят мимо острова Танедд, мимо развалин высокой башни. Новиград и Оксенфурт — парадные города, гордость Редании, встречают каждый корабль, заходящий в дельту Понтара, иллюминацией, изобилием флагов, музыкой, шумом богатых торговых портов. По набережной, украшенной фонарями и бумажными цветами, проходит военный парад. Толпы кричат, приветствуют героев войны. — Пируют на нашей крови, — сплевывает в воду Ангус. — Противно смотреть. — С каких пор тебе противно смотреть на смерть d’hoine? — криво усмехается Иорвет. — О чем ты вообще… Свист стрелы, и маршал со звездами на груди падает с коня под копыта идущего позади парадного строя. Вторая стрела, и падает, обливаясь кровью, герцог или граф на трибуне. Толпа визжит от ужаса, люди прикрывают голову руками, кидаются бежать, сталкиваясь с королевскими лучниками, бегущими в обратном направлении, ищущими стрелков. — Стоило ли тратить стрелы ради двух d’hoine, — ворчит Ангус, скрывая улыбку. — Они плодятся так, что и не заметишь. — Отнюдь, — поправляет его Иорвет. — Реданская секретная служба зря свой хлеб не ест. Завтра, а может уже и сегодня вечером, запылают жаровни, раскалят щипцы, застучат топоры для виселиц, и в форте Дракенборге прибавится невинных пленников. Людей, заметь, потому что нелюдей здесь уже не осталось. Нужно мыслить стратегически, мой друг. — Как будто не стратегическое мышление нас привело на эту лодку. Летит, не зная усталости, баркас, блестит северная луна. Проходят мимо большие и малые пристани, города и села. Чем дальше от Новиграда, тем беднее деревни, злее лица, беспробуднее нищета. — Смотрите! Смотрите! Там! — Где? — Там, вон, на холме! С холма спускается длинная вереница людей. Нет, не людей — низушков. Невысокие, доброжелательные создания, хозяйственные и неторопливые. Сейчас их одежда покрыта засохшей кровью, грязью и сажей. По обеим сторонам от них солдаты с белыми орлами на красных щитах. — Верных шестьсот шагов, — оценивает Исенгрим. — Не долетит. — Спорим? — сразу заводится Коиннеах. — Из этого самого лука я бил на пятьсот! — Ну попробуй. Коиннеах тщательно выбирает стрелу из колчана, расправляет перья, проверяет наконечник. Низушки тем временем спустились с холма и разобрали инструмент для рытья земли. — Что это они делают? — тихо спрашивает Ангус. — Укрепления строят? От кого? — Не укрепления, — так же тихо отвечает Исенгрим. — А что? — Дай бог мы пройдем мимо и не увидим. Коиннеах тщательно целится в затянутое серыми облаками небо и спускает тетиву. Стрела летит по идеальной, прекрасной дуге, пока не растворяется в воздухе ровно в ста шагах за берегом. — Что за дьявол, — бормочет он, прилаживая вторую стрелу. — Видать, надо было при жизни хвастаться, — смеется Ангус, хлопая его по плечу. — Не трудись, не попадешь. — Иди к черту, Ангус. Вторая стрела взмывает и исчезает в воздухе на той же точке траектории. Низушки копают траншею под тычками и ударами солдат с белыми орлами. — Оставь, Коиннеах, — кладет руку на его лук Исенгрим. — Сейчас уже ничего не сделать. Всему есть предел. — Но как, командир… — Всему есть предел, — повторяет Исенгрим, — и мы сейчас уже за ним. Бежит баркас, плещут волны, молчат на палубе тридцать два Aen Seidhe. Солдаты подталкивают низушков к краю вырытой ими ямы. Флотзам — грязная, замусоренная торговая фактория, от которой на милю несет гнилью и отбросами человеческого поселения. Дорогу баркасу преграждает не менее грязный когг, расположившийся поперек реки. — Что такое? — удивляется Риордаин, опершись на борт и вглядываясь в когг. — Почему корабль посреди реки? Карантин? — Нет, — тихо говорит Иорвет. — Приглядись. На палубе когга такие же приспособления, как на их собственном баркасе: кольца для цепей, вделанные в пол и борта. — Тюремная барка, — заключает подошедший к ним Исенгрим. — Нужно обойти. — Черта с два, — резко оборачивается Коиннеах. — Может, на землю нам и нет пути, но на воде я этого так не оставлю. Баркас скрипит и причаливает к коггу, глухо стукаясь о борт. Эльфы мягко перепрыгивают, и через минуту палуба когга расцвечивается брызгами человеческой крови. Тихие шаги по скрипучей лестнице, и еще три тела падают на усыпанный грязной соломой пол. Трюм этого когга — еще более мерзкое место, чем на их баркасе. Плесень на стенах, крысы, но хуже всего — запах: рвоты и испражнений, смешанный с металлическим привкусом крови. Запах пыточных и тюрем. Эльфы проходят мимо железных клеток: в каждой из них лежат бездыханные тела — эльфы, низушки, краснолюды. Когг скрипит, мечется свет факела, и они замечают: в дальнем конце, под носом барки, на грязной соломе, лежит еще одно изломанное тело. Ангус переворачивает его лицом вверх: это эльф, с гордым лицом и орлиным носом. На его теле не меньше дюжины переломов. — Иорвет, — шепчет он разбитыми губами. — Иорвет… Иорвет оказывается рядом с ним в одно движение. — Киаран, — так же тихо шепчет он, приподнимая голову эльфа. — Киаран, брат мой, как долго… Руки Киарана закованы в кандалы, и под железными полосами запястья стерлись до костей. Кровь запеклась в его волосах цвета воронова крыла. На теле нет живого места, а карие глаза подернулись такой же мутью, как вода Понтара в этой выгребной яме Флотзам. — Иорвет, — бормочет он снова, слегка поводя глазами. — Иорвет, Иорвет. — Я здесь, Киаран, я с тобой, — в голосе Иорвета слышны слезы, но это, наверное, обман слуха из-за скрипа старого судна: все знают, что Иорвет не плачет. Он не плакал даже когда ему вырезали глаз раскаленным добела ножом, тогда он просто отключился и пролежал в беспамятстве два дня, к огромной досаде своих палачей, у которых таким образом украл половину веселья. — Очнись, прошу тебя, Киаран, — вновь и вновь повторяет Иорвет, пока ему не становится ясно то, что остальные эльфы поняли уже минуты назад. Киаран не видит и не слышит Иорвета. Он уже давно ничего не видит и не слышит, поглощенный темной бездной собственного измученного разума. — Киаран, — шепчет Иорвет в последний раз. Киаран пропал, когда разгромили отряд Иорвета, а было это в середине месяца Ламмас. Почти девять месяцев он провел в руках d’hoine, и каждый день лишь смеялся им в лицо на вопрос «где Иорвет». И вот Иорвет наконец здесь, только Киарана уже нет. Кинжал быстро, почти незаметно скользит по горлу, и через мгновение Киаран стоит рядом в полный рост, такой же красивый, как и всегда. Жуткие раны на его запястьях превратились в едва заметные шрамы, он одет в свою лучшую зеленую безрукавку, а за спиной висит его верный ясеневый лук. — Иорвет? — спрашивает он снова, но уже с легкой, растерянной улыбкой. — Как ты… — Киаран, — только и может выдохнуть Иорвет, и через секунду Киаран прижимается к его груди, а пальцы Иорвета зарываются в короткие черные пряди. Потому что они Aen Seidhe, чьи сердца полны любви. — Добро пожаловать, Киаран, — хлопает его по спине Исенгрим Фаоильтиарна, а вслед за ним и остальные эльфы. Иорвет держит руку на его плече, когда они выходят на палубу по скрипучей лестнице. — Я и не думал, что вновь увижу небо, — мечтательно улыбается Киаран, глядя на звезды. — Это так… красиво. — Будет красиво, когда мы выберемся из этой дыры, — ворчит Иорвет, ведя его за руку к баркасу. — Мы идем в Долину цветов. Нанесем визит Энид ан Глеанна. Ты пойдешь с нами? — спрашивает он, и Киаран в ответ только улыбается своей ослепительной белозубой улыбкой. Несется баркас, плещутся волны о его борта и о пристани больших и малых деревень. Люди копошатся на причалах, молчаливые грязные толпы, похожие на разворошенные гнезда насекомых. Такие же паразиты, прибывшие на континент и вытолкавшие с него Aen Seidhe. Визг пронзает туманный воздух над рекой. — Нееет! Пустииите! Аааааа! Девчонка, едва лет тринадцать. Одежда разорвана, губа разбита, непокрытые волосы растрепаны. Бежит что есть сил, не видя ничего перед собой, даже того, что впереди обрыв и река. За ней гонятся трое мужчин: двое крестьян и один побогаче, в блестящих сапогах и красной рубашке, с золотой цепью на шее. — Стой, курва! Вернись! Изобью, тварь, солдатам отдам! Девчонка останавливается на самом краю, взгляд ее мечется то назад, где уже настигают ее преследователи, то вперед, где идет баркас, которого она не должна видеть. — Эй! — вдруг кричит она в середину реки. — Киньте мне веревку! Возьмите с собой! Ангус встречается взглядом с Риордаином. — Это она нам? Она нас видит? — Похоже на то, — задумчиво отвечает тот. — Взгляни на нее. Ангус вглядывается, и видит самую обычную человеческую девочку, каких тысячи живут в этих разоренных войной местах: голодные, брошенные на произвол судьбы, скитающиеся в поисках родных и вынужденных идти на немыслимое ради куска хлеба. Только глаза ее необычного, фиолетового цвета. — Стой, сука, запорю до смерти! — ревет один из мужчин, уже сбегая с холма на берег. — Мы не можем ее взять с собой, — помертвевшим голосом говорит Ангус. — Только если… — А может быть, так и было бы лучше? — все так же задумчиво спрашивает Риордаин. Девчонка оглядывается на баркас в последний раз, и, как будто что-то решив, поворачивается, опустив голову в ожидании удара. Он ее не настигает, потому что ее преследователи уже захлебываются кровью, корчась на скользких досках пристани, хватаясь за длинные эльфийские стрелы, торчащие у них из горл. Девчонка вздрагивает и поднимает голову, вглядываясь в туман. — Возьмите меня с собой! — снова доносится ее крик. — Не оставляйте меня здесь! Ангус молчит, молчит и Риордаин. Никто не знает, как было бы лучше, но есть вещи, с которыми не сможешь жить, даже если ты уже мертв. Бежит баркас, светит луна, и светлые воды Понтара кажутся черными в ночной темноте. Много дней и ночей проходит, прежде чем они добираются до речки Блатанна. А может быть, проходит всего миг, никто не знает. Река петляет, разделяется на рукава и притоки. Город Серебряных башен уже виден в туманной дали. — Кто-то уже бывал здесь? — спрашивает Киаран, опершись на борт и выглядывая из-за носа судна. — Я имею в виду, тогда, раньше. — Я был, — раздается голос сзади. — И я, — слышен еще один. — Я тоже был, — подтверждает подошедший Исенгрим Фаоильтиарна. — Лет сто пятьдесят назад, еще подростком. — И каков он был? Расскажи, — просит Киаран, и Исенгрим задумывается, тоже глядя вперед. — Это была поздняя весна, как и сейчас, — говорит он наконец. — Мы подошли к городу на рассвете, и шпили в высоком небе отражали свет зари так, будто сами источали его. Мраморные набережные, у ступеней которых тихо плескалась вода. Улицы строгие и ясные, прямые, как стрела, и в линиях зданий ни одной лишней черты. В садах стояла прохлада, пахло травами и водой. И на всех улицах были высажены серебряные ясени, gleinnon. Они укрывали прохожих от дневного зноя, а когда поднимался ветер, их листья медленно кружились в воздухе, и город покрывался серебряным ковром. — Красиво, наверное, — вздыхает Иорвет, который до войны нигде не бывал дальше своего Марибора. — Никогда больше не видел ничего подобного, — признается Исенгрим. — Потому что когда я спустился с Синих гор в следующий раз, от былой красоты уже не было и следа. Все заполонили d’hoine. А нас, Aen Seidhe, выгнали в трущобы и предместья. — Может быть, возродится тот, старый город? — с надеждой спрашивает Киаран. — Может быть, не мы, но хотя бы кто-то пройдет по тем улицам, что были раньше? Никто не отвечает, только Иорвет сочувственно треплет друга по волосам. Величественные башни уже совсем недалеко, когда баркас на очередном изгибе реки упирается в берег. Тридцать три эльфа бесшумно перепрыгивают за борт. — Прибыли, — говорит Исенгрим. — Отряд, в строй! Они привычно строятся в колонну по трое, плечом к плечу. Их шаги не оставляют следов на песке, и их чеканный марш не слышен на камнях мостовой. Они не оглядываются на баркас, который мгновенно разваливается на доски за их спиной. Баркас выполнил свой долг, и сейчас они должны выполнить свой. Они проходят по улицам города: старым — прямым как стрела, новым — кривым и узким. Теплый воздух полон запаха цветущих магнолий и пепла. Серебристые хлопья покрывают город Серебряных башен, витают в воздухе, ложатся на разбитые мостовые, падая сквозь плечи идущих к дворцу эльфов. Занимается новый день, последний день их долгого путешествия. Они не оглядываются на город, когда поднимаются по выщербленным мраморным ступеням королевского дворца: нет смысла сожалеть о том, чему никогда не сбыться. Они — Aen Seidhe, и в их сердцах нет ничего, кроме холодной мести.