Без чётких границ * No Bright Line

Сириус        Ремус не сводил с него глаз.        Повернув голову, он замер: глаза расширились, а губы сложились в округлое «о» — самую соблазнительную и пугающую бездну, какую Сириус когда-либо видел. Он жаждал в ней утонуть. И ему хотелось бежать прочь.        Но не сделал ни того, ни другого.        Вместо этого ноги сами понесли его вперёд — шаг за шагом, прерывистый вздох за вздохом.        И вот — слишком уж скоро, непозволительно скоро, сознание едва поспевало за реальностью. И всё же это длилось целую вечность, он старел от этого бесконечного ожидания — он оказался прямо перед Ремусом.        Ремус стоял перед ним с широко раскрытыми глазами, зрачки его были расширены.        Он возник словно видение, рождённое самыми отчаянными желаниями Сириуса: волосы взъерошены ветром, щёки порозовели, а губы приоткрылись в безмолвном вопросе.        — Сириус? — прошептал он, и этот шёпот был скорее дыханием, чем звуком. Но он обрушился на Сириуса не сокрушительной волной — нет, это уже не было похоже на утопление. То был луч солнца, наконец пробившийся к нему с поверхности.        Сириус молчал. Он вглядывался в глаза Ремуса, ища в них разрешения, уверенности — или, быть может, того ощущения «дома», что он подметил в них много недель назад, ещё до того, как научился называть это чувство.        И оно всё ещё было там — приглушённое дымкой смятения и удивления, но с тем самым особым блеском, который, как знал Сириус, означал, что Ремус обдумывает, взвешивает. Впервые за долгое время быть увиденным, распознанным и понятым не казалось вторжением.        — Сириус? — снова прошептал Ремус.        Сириус провёл языком по пересохшим губам, пытаясь подобрать слова.        — Я…        Но слова были бессильны — они не могли передать и малой доли того, что ему нужно было выразить.        Не отрывая взгляда от Ремуса, он сделал последний, запинающийся шаг вперёд, поднял руку и медленно, почти не дыша, прикоснулся к его щеке. Ремус прижался к его ладони. Тёплая, чуть колючая кожа защекотала кожу.        Сначала — лишь лёгкое прикосновение губ. Сириус чуть отстранился, пытаясь прочесть в лице Ремуса: не оказался ли он снова в ситуации, которую тот не осознаёт. Но глаза Ремуса были почти закрыты, ресницы веером лежали на щеках, сквозь них проглядывал лишь проблеск цвета выдержанного виски. Губы его всё так же призывно полуоткрылись — это Сириус успел заметить, прежде чем желание вновь накрыло его с головой, заставив наклониться снова.        А потом их словно захватила гравитация — сила, могущественнее всего на свете. Разве не так было всегда? Непреложный закон вселенной: губы, прижатые к губам, изучающие руки, и тяжёлый, неотвратимый груз осознания — это важно. Впервые за долгое время каждая частица его существа обрела опору. Сириус пытался вложить в поцелуй всё: новообретённую уверенность, принятые решения. Получалось ли? Он не знал. Но Ремус отвечал — горячо, жадно, с любопытством, его руки робко скользили по спине, и в этом было всё, чего так не хватало.        Когда они наконец разомкнули объятия, чтобы перевести дух, и Сириус открыл глаза, мир предстал перед ним в зелёных тонах. Он моргнул, пытаясь совладать с ослепительным солнечным светом и проступившими очертаниями лица Ремуса. Взгляд застилали пряди волос, но он всё равно видел: Ремус выглядел так же ошеломлённо, как и он сам.        Ремус поднёс руку к губам, коснулся их кончиками пальцев — они ещё пульсировали, отдавая поцелуем.        — Я этого не ожидал.        Сириус следил за движением его пальцев, потом резко поднял взгляд. В уголках глаз Ремуса легли морщинки.        — В хорошем смысле? — спросил он, хотя, казалось, уже знал ответ.        — В очень хорошем, — прошептал Ремус.        Он протянул руку и откинул с лица Сириуса выбившиеся пряди. Снова наклоняясь, Ремус будто дразнил его приоткрытыми губами.        Но Сириус, обычно столь решительный, сжал его руку выше локтя и произнёс:        — Подожди.        Ремус замер в нерешительности, и Сириус поспешил объяснить:        — Просто… в прошлый раз ты говорил, что хочешь подождать, пока я буду готов, и…        — Всё в порядке, Сириус, мне не стоило давить на тебя… — Ты не давил, ты… — Я готов попробовать, я так устал от…        Сириус рассмеялся. Сдержаться было невозможно — облегчение и радость нахлынули такой волной, что всё вокруг вдруг показалось до смешного простым. Особенно потому, что озарение, похоже, снизошло на них обоих одновременно.        Ремус прекратил свои оправдания, и по его лицу поползла медленная, понимающая ухмылка.        — Что? — спросил он.        Сириус сделал глубокий вдох и с притворным сожалением покачал головой.        — Что я пытаюсь сказать… — начал он, подбирая слова. — Ну, я совершил каминг-аут. Перед… э-э… Лили, Джеймсом. И Регулусом. Сказал им, что я… гей.        Он произнёс это вслух уже в третий раз, но сердце всё равно бешено колотилось. Собрав волю в кулак, Сириус заставил себя успокоиться и встретил взгляд Ремуса. Тот смотрел на него так, словно в его глазах играли последние солнечные лучи на глади океана.        — Я просто… понял, — начал Сириус, подбирая слова. — Если я хочу быть хорошим для других — для Рега, для Гарри, для… для тебя, для всех — то сначала я должен стать хорошим для себя. А это… это правильно для меня. Я это точно знаю. И ты… ты — моё благо. И впервые, чёрт возьми… — он перевёл взгляд на горизонт, где последние клочья оранжевых облаков таяли в лиловом небе, — впервые в жизни я поступаю так, не оглядываясь на родителей. Не чтобы досадить им, не чтобы убежать от них или от страхов, которые они во мне поселили. Я делаю это для себя. И это, чёрт… — он провёл рукой по глазам, с досадой, но без удивления обнаружив влагу на ресницах, — чёрт, я просто…        Но говорить, по правде, было больше нечего. Слова никогда не были его сильной стороной — куда лучше ему удавалось воплощать персонажей, следовать сценарию или даже комическому амплуа. Не тот возвышенный Сириус, которого зрители могли принять за настоящего, но который был отдалён от него, как Юпитер от Солнца.        Он заставил себя снова посмотреть на Ремуса, пытаясь прочесть в его лице реакцию на свои откровения. Тот смотрел на него с нечитаемым выражением.        Ремус        Ремус ощущал странную раздвоенность, будто парил над собственным телом — отделённый, но всё ещё здесь. Обычно это чувство нереальности приходило к нему с чем-то зловещим.        Иногда оно было связано с красным вином. Сейчас же его вызывали блики в глазах Сириуса, пока тот выкладывал свои мысли, словно фокусник, бесконечно вытягивающий из рукава шёлковые платки.        И в голове у Ремуса звучала лишь одна навязчивая мысль: «Кажется, я люблю тебя. Я действительно думаю, что люблю тебя».        Он напрягся в ожидании страха, который должен был последовать за этой мыслью. Но страх не приходил, и это повергло его в новый ужас — от осознания, что страха нет там, где он должен был быть. Ведь страх был защитой: сигналом отступить, собраться, быть настороже. Он жил со страхом так долго, приспосабливаясь к нему, словно дерево, годами обвивающее железный прут. И когда прут убирали, осталась пустота.        Дина была права: он не был обречён. Но не потому, что победил своё прошлое или забыл его, а потому, что Сириус был здесь. Он позволял памяти поглотить себя, даже отпускал её хватку — и сознание Ремуса перестраивалось. Он наблюдал, как сосуществуют жёсткая память, хрупкая надежда и неизбежное, любимое, болезненное, драгоценное дыхание настоящего — входящее и выходящее.        Незнакомая эйфория наполнила его, словно гелиевый шар. Не дав себе времени передумать, он притянул Сириуса к себе — и их губы снова встретились в долгом, обжигающем, захватывающем дух поцелуе. И тут, к собственному изумлению, Ремус заплакал. Это были первые слёзы, что он чувствовал на своих щеках за много-много лет.        Сириус прервал поцелуй и провёл по мокрым следам своими длинными, огрубевшими пальцами.        — Всё в порядке? — тихо спросил он.        — Да, — хрипло выдохнул Ремус.        Сириус внимательно посмотрел на него мгновение, затем кивнул. Взял его за руку — и это простое ощущение тёплой, сильной ладони в его собственной тронуло Ремуса даже сильнее, чем поцелуй. За эти годы были разные поцелуи — страстные и целомудренные, те, что вспоминались под шум душа, и те, что хотелось поскорее забыть. Но не было рук, которые можно было бы держать. Не было больших пальцев, нежно проводящих по его костяшкам.        — Может, прогуляемся? — предложил Сириус, кивнув в сторону пляжа.        Ремус рассмеялся, хотя ресницы его всё ещё были влажными от слёз. Это был тот самый пляж, где Сириус впервые поцеловал его, где они вместе смотрели на звёзды, заедая впечатления мягким сыром. Их пляж.        — Да, давай, — согласился Ремус и позволил Сириусу вести себя за руку к самой кромке прибоя, где вода мерно целовала песок рваной линией пены.       

***

Они гуляли всю ночь. Когда ноги уставали — присаживались на песок. Когда холод пробирал до костей — бежали наперегонки по пляжу, потом обнимались и целовались, пока кровь снова не начинала гореть жарким огнём.        Беседа не умолкала ни на минуту: то переливалась через край, когда они говорили, смеялись и почти перекрикивали друг друга в своём рвении, то тихо побулькивала на заднем плане, уступая место другим вещам.        Сириус с любопытством расспрашивал Ремуса о дне, проведённом с Регулусом: о чём они говорили и какое впечатление произвёл на него брат. Ремус в свою очередь выспрашивал о первых годах Сириуса в индустрии — о том голодном времени, когда он двигался вперёд лишь благодаря упрямым амбициям и вере в себя, и больше ничему.        Они сравнивали любимые сорта мороженого и запахи, потом как-то незаметно перешли к обсуждению Тори и американского правительства, которое, казалось, с каждым днём всё ближе к коллапсу. Обсуждали съёмки, свои надежды на фильм и людей, по которым будут скучать, когда всё закончится. Слизнорта, которого Ремус едва выносил, а Сириус находил забавным, и Женевьеву с её острым языком, твёрдой головой и мягким сердцем.        Когда ночь стала подступать к утру, а они, измученные усталостью, мешали серьёзное с глупым, Сириус признался, что боится выпускать фильм в мир: в Ахиллеса он вложил так много себя — больше, чем когда-либо вкладывал в любого персонажа. Ремус, наполовину отключившийся от усталости и балансирующий на краю любовной пропасти, в ответ процитировал Рильке.        «Можно ли нам забыть те древние мифы, которые стоят у истока всех народов, мифы о драконах, которые в минуту крайней опасности могут стать неожиданно принцессами. Быть может, все драконы нашей жизни — это принцессы, которые ждут лишь той минуты, когда они увидят нас прекрасными и мужественными. Быть может, всё страшное в конце концов есть лишь беспомощное, которое ожидает нашей помощи».        Сириус рассмеялся и назвал его чёртовым эстетом, но глаза его сияли. А когда Ремус, дойдя до конца заученного отрывка, начал запинаться и бормотать через слово, Сириус просто заставил его замолчать поцелуем.        Когда солнце начало подниматься из-за горизонта, постепенно размывая ночную синеву, они вернулись к квартире, которую Ремус снимал в городе вместе с Марлен и Диной.        — Поднимешься? — спросил Ремус, уже зная ответ, но всё равно надеясь.        Сириус покачал головой. Глаза улыбались, но губы были серьёзны.        — Тебя сегодня на площадку вызывают гораздо раньше. Тебе нужно поспать, пока есть возможность.        Это была правда — съёмочную группу позвали куда раньше актёров, и Сириус мог бы спать до десяти, если бы захотел, — но они оба понимали: не в этом была настоящая причина отказа.        — Скоро, — тихо пообещал Сириус, прежде чем прижать к его губам последний, затяжной поцелуй. Затем развернулся и зашагал прочь по пустынной утренней улице.        Сириус        Для большей части актёрского состава этот день становился последним на съёмках. Вся команда аплодировала, когда Юэн объявил об окончании работы для Слизнорта, Флёр и Омара. Обед превратился в праздничный банкет: Джеймс ворвался в павильон, словно самый буйный и небрежно одетый дворецкий, с подносами еды из того самого ресторана, где они все собрались в первую ночь. А Слизнорт устроил настоящий шум, преподнося Лили бутылку шампанского.        — За нашего бесстрашного лидера! — весело крикнул он. — Пусть твоя звезда сияет всё ярче!        Все снова захлопали, и Лили сияюще улыбнулась, хотя её улыбка слегка померкла, когда Гораций продолжил:        — Эта бутылка обошлась мне в триста фунтов! Так что наслаждайтесь от души!        Он на мгновение притворно заколебался, когда Лили попыталась забрать у него шампанское.        Ремус стоял слева от Лили, через стол от Сириуса. Их взгляды встретились на мгновение, пока все снисходительно смеялись над выходкой Слизнорта. Ремус закатил глаза, а затем подмигнул — и Сириуса отбросило в воспоминания о прошлой ночи: об их разговорах…        И о том, чем они занимались, когда слова становились лишними.        Его концентрация, и без того шаткая во время утренних сцен, теперь окончательно его покинула. Он заворожённо смотрел на Ремуса, пока энергичное покашливание у него за спиной не вернуло его к реальности.        Перед ним стоял Слизнорт с протянутой рукой и сияющей улыбкой.        — Сириус, мальчик мой! — пророкотал он. — Для меня честь разделить с тобой сцену, так сказать. Ты прекрасный молодой актёр.        Сириус пожал протянутую руку.        — Мне было очень приятно работать с вами, Гораций, — сказал он вежливо. Всё-таки он актёр и знал свою роль, когда видел её.        — И не забывай об этом! — снова рассмеялся Слизнорт, весь сияя от самодовольства.        — И не подумаю! — Сириус тоже рассмеялся, и этот смех прозвучал почти неестественно.        Чёрт, когда они уже все уйдут? Теперь он понимал, что имел в виду Ремус прошлой ночью. Слизнорт и вправду был тем ещё типом.        Наконец Слизнорт двинулся терроризировать Элайджу — и это был именно террор: глаза юноши округлились от изумления, когда старший актёр обрушил на него всё своё обаяние, которое приберегал для тех, кто, по его мнению, мог вознести его на вершины. Элайджа был слишком зелёным и скромным, чтобы понять, что навязчивое внимание Слизнорта — всего лишь признак того потенциала, которым тот, по его мнению, очевидно обладал.        Сириус повернулся, чтобы обменяться с Ремусом очередным сочувственным взглядом, но застыл на месте, увидев, что Лили ухмыляется ему, как кот, только что стащивший сметану. Её не было дома, когда он вернулся на виллу под утро, а Джеймс был занят орущим Гарри. Регулус, к счастью, ещё спал, так что допроса Сириус пока избежал. Но он знал — удача не будет долговечной.        Он снова уставился в тарелку, наблюдая, как пряное красное масло скапливается в складках пластикового бортика. Он чувствовал, как краснеет — жар приливал к лицу, словно от раскалённого утюга.        А ведь раньше он никогда не краснел.        Когда обед закончился, они вернулись в павильон для съёмки сегодняшней сцены. Лили и Алиса приложили все усилия, чтобы снимать фильм последовательно — Лили верила, что актёры должны естественно проживать развитие своих персонажей. Но кино — не только искусство, но и бизнес, поэтому определённые ограничения всё же приходилось соблюдать.        Деньги. Ограничения всегда упирались в финансы.        На практике это означало, что сегодня им предстояло снимать сцену из самого начала сценария. Сириусу и Элайдже предстояло «омолодить» своих персонажей, повзрослевших по ходу фильма, вернув их в подростковый возраст.        — Как же это странно, — сказал Сириус Белинде, пока она подправляла его парик, чтобы он совпадал со снятыми ранее сценами «юного Ахиллеса».        — М-м, — промычала она, держа во рту шпильки.        — Серьёзно, очень странно. Кто, чёрт возьми, поверит, что мне шестнадцать? Вот что не так с Голливудом.        — А ты болтай поменьше, — вставила Эрика, ассистентка гримёра, нанося на его лицо свою фирменную серию кремов. Потрогав его щёки, она нахмурилась. — Тебя было бы куда легче выдать за шестнадцатилетнего, если бы ты не забыл, чёрт возьми, побриться.        Сириус снова почувствовал, как краснеет. Уходя тем утром, он знал, что забыл что-то важное, но в своём влюблённом и невыспавшемся состоянии никак не мог вспомнить, что именно.        Пока Эрика ходила за одноразовой бритвой и пеной, Белинда пристально взглянула на него поверх очков, поймав его отражение в зеркале.        — Хорошо провёл ночь? — спросила она. — Что? — Сириус поперхнулся.        — С такими синяками под глазами ты на енота похож. И улыбаешься каждый раз, когда думаешь, что никто не видит. Сириус фыркнул. — Понятия не имею, о чём ты.        Когда Эрика вернулась с бритвенным набором, он стал сдержаннее, стараясь сдержать улыбку. Но все попытки сохранить невозмутимость провалились, когда дело дошло до грима.        — И что это ты натворил? — простонала она, разглядывая его синяки под глазами. — Словно сорок лет не спал.        Она не ждала ответа, и он не стал ничего говорить. Откинувшись в кресле, он попытался раствориться в его мягкой глубине, пока её пальцы творили своё волшебство.        Сначала под глаза лёг оранжевый корректор, скрывая синеву бессонных ночей, затем консилер, тональная основа, бронзер — слой за слоем. Сириус чувствовал себя многослойным пирогом, но жаловаться на обилие косметики не решался. По крайней мере, теперь ему не придётся демонстрировать всему миру свой вечный румянец. С каждой минутой он всё лучше понимал Элайджу.        Когда Белинда с Эрикой наконец сочли его «сносным» и «максимально приближённым к шестнадцатилетнему», он натянул тунику Юного Ахиллеса и побрёл на площадку.        Лили, Элайджа и вся съёмочная группа уже ждали его.        Ремус тоже был там.        Сириус изо всех сил пытался игнорировать этот факт, но тщетно. Он украдкой наблюдал за Ремусом, пытаясь разглядеть его реакцию на свой нелепый наряд, и направился к Лили с её вечным, слегка угрожающим планшетом.        — Сириус! — воскликнула Лили, заметив его. — Милости просим. Соизволил присоединиться.        — Я не виноват, — пробормотал он беззлобно, не отрывая глаз от Ремуса.        Тот смотрел в ответ, и… Сириус почувствовал, что тонкая льняная туника и кожаный пояс — не лучшая защита от этого взгляда.        Лили многозначительно кашлянула, заставив его перевести на неё взгляд. Её бровки насмешливо взлетели — так раздражающе знакомо. Так и подмывало её пнуть. (Хотя куда больше хотелось снова остаться наедине с Ремусом, но из двух вариантов пнуть Лили казалось хоть сколь-нибудь осуществимым).        Элайджа, казалось, оставался совершенно нечувствительным к тому напряжению, что витало в воздухе павильона. Он просто стоял на своём месте, выглядел растрёпанным, юным и идеально подходил для роли. Счастливчик.        — Итак, — сказала Лили, не меняя язвительной улыбки. Сириус в равной степени ненавидел и обожал её за это. — Сегодня у нас наконец сцена урока с лирой. Странно снимать её сейчас, по сути — первое значимое взаимодействие этих двоих, именно когда мы уже заканчиваем с ними работу. Прежде чем начать, есть мысли или вопросы?        Элайджа, как и ожидалось, прокашлялся и замер в ожидании. Лили кивнула ему.        — Ну, эта сцена… — уточнил он, словно они могли обсуждать что-то ещё. — Это та самая, где они влюбляются?        Вот чёрт.        Лили поджала губы и, по своей привычке, перевела взгляд на обоих. — А вы сами как думаете?        — Не уверен, — сказал Элайджа, — но если разобрать сцену по косточкам… Сириус спасает меня от наказания, ведёт на урок музыки, а потом я слушаю, как он играет на лире, и это потрясающе… Звучит как готовый рецепт влюблённости. Благодарность, восхищение, уважение. И простая человеческая доброта.        Лили лишь многозначительно хмыкнула и повернулась к Сириусу. Тот оторвал взгляд от спины Ремуса — тот в этот момент обсуждал с Диной достоинства разных лир — и встретил понимающий взгляд Лили. Не желая доставлять ей удовольствия, он порылся в памяти, выуживая последние прозвучавшие слова, не особенно вникая в их суть.        — Это может быть и рецептом для влюблённости, — наконец выдавил он, — но я не уверен, что их сразу воспримут именно так.        Лили улыбнулась, и её удовлетворение скорее согревало, чем раздражало. Она сделала ободряющий жест, приглашая продолжить.        Он ненадолго закрыл глаза, пытаясь очистить сознание, но усталость накатила тяжёлой волной, словно песок под веками. Когда он снова открыл их, Ремус стоял прямо перед ним. Смотрел на Сириуса с мягкой улыбкой. Выглядел ещё более измождённым, чем чувствовал себя он сам.        — Они же почти не знакомы, верно? И все те моменты, о которых ты говоришь… — он кивнул в сторону Элайджи, — они верны, но в них скрыто нечто большее. Почему Ахиллес вообще оказался в положении, чтобы спасти Патрокла? Потому что он всё ещё принц, а Патрокл — изгнанник. На чём играет Ахиллес? На лире матери Патрокла. Так что да, здесь есть благодарность и уважение, но есть и обида, и ревность, и… — он облизнул пересохшие губы, и взгляд его снова, против воли, встретился с взглядом Ремуса. — Возможно, они и влюбляются, но я сомневаюсь, что хоть один из них это осознаёт. По крайней мере, Патрокл — уж точно. Он слишком… молод. Ещё ничего не понимает.        Звучало неубедительно, но слова иссякли. Впрочем, они и правда были слишком молоды. И Сириус начинал ощущать эту юношескую уязвимость не только в слоях грима на лице — она проникала глубже, в самые кости.        Когда камеры заработали, Сириус вызвал в памяти ту первую совместную сигарету у ресторана. Те смутные чувства, которых он тогда не понимал, но в которых теперь узнавал первые проблески любви.        Глядя на Элайджу, он видел лишь Патрокла, запутавшегося в паутине обид и разочарований. В той самой паутине, которую Сириус так долго считал своей неотъемлемой частью. Сейчас было слишком легко снова стать тем шестнадцатилетним, впервые столкнувшимся с чувствами слишком сложными и пугающими, чтобы их понять.        Ремус        В детстве, смотря фильмы, Ремус редко задумывался о том, как их создают.        Они просто существовали — завораживающие, чуждые, порой подавляющие.        Позже, помогая Лили с её университетскими проектами, он стал воспринимать кино как нечто обыденное.        Всё было камерным: одна камера, пара светодиодных ламп из медиацентра, потрёпанный микрофон. Подготовка занимала минуты — что сложного в том, чтобы передвинуть два источника света и зеркальный фотоаппарат? Голливудские тайны казались раскрытыми — ничего особенного, в сущности: стоишь под дождём, держишь тяжёлую «журавлиную» руку, пока не онемеют пальцы.        Теперь, стоя в углу настоящей съёмочной площадки, где он не мешался под ногами, Ремус наблюдал, как гигантский механизм кинопроизводства методично проходит свои циклы. Ассистенты оператора передвигали камеру, Алиса руководила осветителями, Тревор снова и снова перепроверял уровни звука. Затем, когда всё было готово, Лили бросала взгляд на монитор, делала пару мимоходом брошенных замечаний — и всё начиналось сначала.        Это было захватывающе и утомительно. Ново и повторяемо. В основном — изматывающе. По крайней мере, Ремус чувствовал себя измотанным. И одновременно — заворожённым.        Сириус был завораживающим.        Он был просто опьяняющим во всём: от невероятно притягательного парика до играющих мышц под тонкой тканью туники, до щемящей искренности в его ярких серых глазах.        Прямо сейчас эти глаза были прикованы к нему. Сириус сидел в своём складном кресле на другом конце комнаты, рассеянно прихлёбывая воду из бутылки и перелистывая потрёпанный сценарий на коленях, не отрывая взгляда от Ремуса.        Он улыбнулся ему и приподнял брови.        Ремус сморщил нос в ответ. Сириус втянул щёки, изображая рыбью физиономию.        Ремус высунул язык, стараясь дотянуться его кончиком до носа.        Сириус, только что сделавший глоток воды, фыркнул и выплюнул её через нос, забрызгав и льняную тунику, и страницы сценария.        Мгновенно Марлена и Белинда набросились на него, словно стервятники.        — Счастье моё! — отчитала его Марлена, промокая мокрое пятно у него на груди. — Хотел устроить потоп — попросил бы слюнявчик!        — Потребуется ещё пудра, — деловито заключила Белинда, жестом подзывая Эрику.        — И фен захвати! — крикнула ей Марлена вдогонку, пока та бежала к гримёрному трейлеру. — Надо просушить тунику.        Лили, беседовавшая с Алисой о линзах, услышала это и резко обернулась.        — Что случилось? — спросила она.        — Глупый мальчик пролил воду на костюм, — объяснила Марлена. — По крайней мере, не тот дурацкий Gatorade, который он так обожает.        — М-м, — промычала Лили. Она оглянулась и, заметив Ремуса с виноватым видом в поле зрения Сириуса, злорадно ухмыльнулась. — И хорошо, что не он.        — Да она же сама высохнет через минуту! — взмолился Сириус, пока Эрика, вернувшись с феном, включила его на полную мощность и направила ему прямиком в грудь.        Он выглядел совершенно несчастным. Ремус, возможно, почувствовал бы себя виноватым, если бы всё это не было так забавно.        К тому времени, как Марлена, Белинда и Эрика вновь сочли Сириуса «приличным» и «максимально приближённым к шестнадцатилетнему», техническая группа закончила подготовку. Они были готовы к последнему дублю дня — общему плану сцены с лирой, который оставили на потом, поскольку Алиса задумала сложное движение камеры.        Обычно они начинали с общих планов, постепенно приближаясь, давая актёрам войти в роль перед интимностью крупных. Здесь же расчёт был на перфекционизм Алисы и Лили: поставив этот кадр последним, они могли снимать до тех пор, пока не добьются идеала. Или пока не начнутся сверхурочные.        (Сверхурочные всегда наступали раньше).        Сириус и Элайджа заняли свои места в центре площадки: Сириус — в искусно резном деревянном кресле, Элайджа устроился по-турецки на полу неподалёку. Группа рассеялась по периметру, освободив пространство для съёмки. Алиса, закреплённая в подвесной системе, проверила работу ассистента по фокусу и кивнула в знак готовности. Она показала Лили большой палец вверх.        В этом дубле они полагались на петлички — звукооператор не смог бы подобраться достаточно близко, не попав в кадр. Тревор стоял в стороне, внимательно слушая в наушниках и оперативно регулируя уровни. Лили, тоже в наушниках, следила за диалогом. Юэн и Эллен, супервайзер сценария, тоже были на связи.        — Готовы, парни? — спросила Лили.        Сириус апатично кивнул. Казалось, тяжесть прожитого дня наконец навалилась на него. Элайджа поднял вверх два больших пальца.        — Отлично, — сказала Лили. — Тогда поехали. Камера?        — Готовы! — последовал ответ. — Звук? — Записыва…        Громкий звонок прервал Тревора.        — Тишина на площадке! — крикнул Юэн.        Кристи бросилась вперёд, зажав в вытянутой руке звенящий телефон.        — Это ваш, Юэн, — виновато сказала она.        — Чёрт побери, — проворчал Юэн, забирая у неё телефон. Но, взглянув на экран, ахнул: — Ох, ЧЁРТ!        Он сорвал с себя наушники и приёмник и сунул их вместе с планшетом Ремусу. Затем рванул с площадки, отвечая на звонок на ходу.        За этой нехарактерной вспышкой последовала ошеломлённая тишина. Но Лили хлопнула в ладоши, возвращая всех к действительности.        — Эллен, подмени Юэна, пока он не вернётся. Камера готова? Звук идёт? Актёры на местах? Тогда поехали.        Ремус обернулся к Кристи с наушниками Юэна в руках. — Что мне с ними делать? — спросил он.        — Можешь надеть, если хочешь, — сказала она.        Её рация затрещала, и она отошла, не дав ему ничего уточнить.        Ремус, уже привыкший к бешеному ритму съёмочной площадки, лишь пожал плечами. Он натянул наушники, прицепил приёмник к ремню и отошёл обратно в свой угол, снова погрузившись в наблюдение за разворачивающимся действием.        Сириус и Элайджа к тому моменту прошли эту сцену уже двенадцать раз, и Ремусу приходилось сдерживаться, чтобы не произносить реплики вместе с ними.        — Мне не следует здесь находиться, — говорит Патрокл. — Твой отец разгневается.        — Вздор, — возражает Ахиллес. — Ты мой гость. Я хочу, чтобы ты здесь был.        — Почему? — спрашивает Патрокл, и жар стыда и обиды в нём борется с холодом страха и одиночества.        Ахиллес надолго замолкает, прежде чем ответить.        — Потому что я так хочу, — наконец произносит он.        Будь он кем-то другим, это и ответом бы не сочли. Но он принц — и Патрокл не спорит.        Пока они разговаривали, Алиса бесшумно двигалась вокруг них по широкой дуге. Она держалась на почтительном расстоянии. Золотистая дымка, которую так старательно создала группа освещения, служила буфером между двумя юношами и остальным миром.        Ахиллес тянется к золочёному ларцу и извлекает оттуда инструмент — тонкой работы, изысканно отделанный. Патрокл замирает, узнав лиру, что некогда принадлежала его матери. Он потерял на неё право, когда лишился и титула, и свободы.        Ахиллес замечает это движение — вернее, внезапную неподвижность — и приподнимает брови, глядя на Патрокла. Однако ничего не спрашивает, лишь перебирает струны и начинает играть.        Сириус впервые взял в руки лиру лишь перед началом съёмок, но недаром когда-то был ведущим гитаристом в самой первой группе Джеймса Поттера — музыканта мирового уровня. Несколько недель назад специалист по музыкальным древностям обучил его азам, с них он и начал.        Ахиллес играет, и золотистый воздух вокруг юношей застывает. В их мире подобная неподвижность непривычна. Словно сами боги затаили дыхание. Патрокл в благоговейной тишине следит за игрой Ахиллеса, и глаза его мерцают.        Ахиллес соскальзывает со стула и устраивается на полу рядом с Патроклом. Тот всем телом непроизвольно подаётся вперёд, когда Ахиллес усаживается поудобнее, и не отрывает взгляда от склонённого лица друга.        Когда музыка постепенно затихает, Патрокл поспешно отводит глаза, не дожидаясь, пока Ахиллес поднимет взгляд и заметит его ревнивый взгляд. Он уставился на свои руки, теребя грубую ткань своего хитона, пока Ахиллес нежно укладывает инструмент обратно в ларец.        — Ты готов идти? — спрашивает он Патрокла.        Тот кивает, но не делает ни движения, чтобы подняться.        Ахиллес смотрит на него, любопытный и слегка встревоженный.        Алиса споткнулась о кабель, плохо закреплённый на полу. Лили едва не крикнула «Стоп!» и бросилась вперёд, чтобы поддержать оператора. С другого конца павильона к ним уже бежал первый ассистент Эдгар, спеша спасти камеру и подвесную систему от падения.        — Ты в порядке? — спросила Лили, и в её голосе звучала тревога, которую Ремус не мог объяснить.        — Всё нормально, Лилс, — успокоила её Алиса. — Просто споткнулась.        Носком ботинка она ткнула в отклеившийся край изоленты.        Лили бросила на Эдгара убийственный взгляд.        Тот оборонительно поднял руки. — Всё исправим! — Немедленно.        Пока Эдгар звал второго ассистента за изолентой, Ремуса вдруг пронзил озноб. «Бессонница», — безрадостно подумал он. Где-то он читал, что сбитый режим сна нарушает терморегуляцию. Он порылся в сумке, нашёл джемпер, натянул его через голову и сбил при этом наушники. Чертыхнувшись про себя, он пожелал, чтобы этот день поскорее закончился. Ему отчаянно хотелось прилечь. Прилечь где-нибудь с Сириусом.        Одна эта мысль согрела его лучше любого свитера. Но джемпер был уже надет — и в нём оказалось на удивление уютно.        Вскоре кабель был примотан к бетонному полу таким количеством изоленты, что хватило бы и на лох-несское чудовище. Приступили ко второму дублю. Всё шло гладко, они уже почти дошли до конца сцены.        — Ты готов идти? — спрашивает Ахиллес.        Патрокл кивает, но не в силах подняться.        Ахиллес лишь смотрит на него, не решаясь нарушить тишину, что повисла между ними.        Как раз когда они снова дошли до финального пассажа лиры, в павильон вернулся Юэн. Он вошёл тихо, но вскоре к нему повернулось так много людей, пытавшихся разобрать его горячий шёпот, что Лили снова пришлось останавливать съёмку.        — Что, чёрт возьми, происходит? — потребовала она объяснений. Юэн выругался и извинился. — Хотел подождать, но… Звонил ассистент Грюма. Он… короче, он уже здесь. Хочет посмотреть, как мы заканчиваем.        Дверь в павильон снова распахнулась. Внутрь грузно вошёл высокий мужчина с лохматыми желтовато-седыми волосами и повязкой на глазу. За ним следовали три ассистента, и все, казалось, были на грани нервного срыва.        — Эванс! — прогремел он. — Боялся, что пропущу весь процесс. В Лос-Анджелесе застрял. Проклятая Вэнс на три недели отстаёт от графика.        — Аластор, — холодно встретила его Лили. — Если ты и дальше будешь срывать мне дубли, я тоже отстану. Бедная Эммелина, если она всё это время терпела тебя на своей площадке.        Вся съёмочная группа, казалось, затаила дыхание. Даже Ремус, полнейший новичок в кинопроизводстве, был шокирован её прямотой. (Или был бы, не знай он Лили так хорошо).        Грюм лишь рассмеялся.        — Ладно, ладно, твоя правда, — сказал он. — Если кто-нибудь выдаст мне наушники, обещаю сидеть смирно и не мешать.        Пока группа выдыхала с облегчением, Ремус поспешил снять наушники. Они ему были не нужны, а по выражению лица Лили он понял, что медлить не стоит.        Но он забыл про джемпер, надетый после предыдущего дубля. Провод от наушников, идущий к приёмнику, оказался застрявшим под шерстью, и вскоре Ремус запутался в нелепом клубке из рук, свитера и аппаратуры. Пока он высвобождался, Кристи уже раздобыла для продюсера запасные наушники. Ремус отступил в свой угол, чувствуя жар — и не только от шерстяного джемпера.        Актёры и группа вернулись на исходные, и сложный танец камеры начался снова.        В третий раз они прошли сцену до самого конца. Движения Алисы были выверены, фокус — безупречен. Игра, и прежде убедительная, теперь обрела ту лёгкость и естественность, что приходит лишь с полным погружением в роль. Ремус был уверен — этот дубль станет итоговым. Он уже почти чувствовал под собой уютные подушки на диване в трейлере Сириуса.        — Ты готов идти? — мягко подсказывает Ахиллес.        Пора было идти к отцу.        Патрокл кивнул, но с места не сдвинулся, пальцы его беспокойно теребили край туники.        Ахиллес прикусил губу, ожидая, когда же спутник поднимется.        — Патрокл? — беззвучно прошептал Ремус из своего угла.        — Патрокл? — произнесла следующую реплику по сценарию Эллен.        — Патрокл? — мысленно повторила Лили, до боли знакомая со сценой, которую переписывала и переснимала бессчётное число раз.        — Ремус? — выдохнул Сириус, измотанный недосыпом, переполненный чувствами и, возможно, окончательно выпавший из роли.        Он сказал это тихо, и услышали его лишь Элайджа да те, у кого были наушники.        Ремус, забившийся в тёмный угол, почувствовал, как у него перехватило дыхание. Всю усталость будто рукой сняло. Он метнул взгляд по сторонам — никто не отреагировал. Похоже, больше никто из группы ничего не расслышал.        Лили, на мгновение опешив, с секундной задержкой крикнула: «Стоп!». Сириус застыл на месте — живое воплощение растерянности. Элайджа, с настороженностью глядя на него, о чём-то напряжённо размышлял. Эллен, поймавшая оговорку в наушники, вздохнула и сделала большой глоток кофе. Затем что-то записала на планшете — видимо, для супервайзера постпродакшена — и перелистнула сценарий назад, к началу сцены. Тревор, целиком поглощённый своим микшерным пультом, отлично слышал громкость Сириуса, но самих слов не разобрал.        Алиса, раздражённая тем, что её безупречный дубль прервали, с досадой посмотрела на Лили. Она ничего не слышала, целиком уйдя в операторскую работу и оглохнув для всего окружающего. Лили резко мотнула головой, давая понять, чтобы та не задавала вопросов. Алиса, поняв намёк, велела группе вернуться на исходные.        Грюм, угрожающе окинув взглядом комнату, процедил сквозь зубы:        — Кто, чёрт возьми, такой…        — Апчхи! — громко «чихнул» Элайджа, размашисто взмахнув руками и опрокинув деревянный стул Ахиллеса. — О, господи, простите, — смущённо пробормотал он. — Аллергия.        Эрика бросилась вперёд с бумажной салфеткой и пудреницей. Кто-то поднял стул, сверив его положение с планом непрерывности. Пока всё возвращали на места, Грюм уже погрузился в сладкий плен электронной почты, и все ошибочно произнесённые реплики, казалось, канули в Лету.        У Ремуса сердце подкатило к горлу, а затем провалилось куда-то в желудок. Наконец он снова смог дышать. И по мере того как воздух наполнял лёгкие, а сознание возвращалось к реальности, он почувствовал, будто электрический разряд пронзил его от самой груди до кончиков пальцев на руках и ногах.        Сириус произнёс его имя. Сириус назвал его имя вместо имени Патрокла.        Лили подошла к актёрам. Ремус, не снимая наушников, отчётливо слышал каждое её слово — она стояла достаточно близко, и петлички уловили её голос.        — Ребята, вы справляетесь просто блестяще, — сказала она. — Понимаю, день выдался долгим, и мы эту сцену уже, кажется, вдоль и поперёк исходили. Но мы очень-очень близки к финишу. Эмоции есть. Вы оба чувствуете своих персонажей как свои пять пальцев, пропустили их через себя. Так что давайте не терять концентрацию. Соберитесь. Вы оба… — она выдержала паузу, поочерёдно встретившись взглядом с каждым, — встряхнитесь. Остаёмся здесь и сейчас. Давайте выложимся по полной. Выложимся, потому что мы чертовски близки!        Она напоминала греческого полководца, воодушевляющего войска перед решающей битвой. Элайджа, похоже, был готов ради неё броситься в огонь. Сириус же в ответ смотрел на неё угрюмо, отвечая на её напор своей свирепостью.        Ремус заёрзал на сиденье, не в силах усидеть на месте. Внутреннее напряжение не ослабевало, лишь сместилось ниже — из груди в живот, где теперь извивалось горячей змеёй.        Когда они начали снова, прежняя лёгкость исчезла. Слова, ещё недавно такие пластичные, стали жёсткими и угловатыми. Ахиллес и Патрокл смотрели друг на друга с напряжённым, нескрываемым интересом. В Сириусе сквозили озорство и беззаботность. Элайджа балансировал на грани между осторожностью и увлечённостью. Алиса же двигалась с божественной грацией и уверенностью.        Когда Лили крикнула: «Стоп!» — воцарилась мгновенная, затаившая дыхание тишина. Лили взглянула на Алису. Та посмотрела на Лили. Лили кивнула. Алиса ответила тем же.        — Седьмая сцена снята! — объявила Лили.        — Слава тебе, ГОСПОДИ! — выдохнул Элайджа.        Он выкрикнул это громче, чем Ремус когда-либо слышал его. И Ремус никогда ещё ни в чём не был так с ним согласен.        Сириус        Кто-то помог ему отстегнуть микрофон. Вся съёмочная площадка погрузилась в хаос: группа лихорадочно работала, пытаясь уложиться в сжатые сроки. Ремуса нигде не было видно.        — Думаю, никто не слышал, — кто-то прошептал ему на ухо. Это был Элайджа.        — Что? — рассеянно переспросил он, всё ещё пытаясь разглядеть в этой неразберихе Ремуса.        Элайджа замешкался.        — Просто… Думаю, никто не слышал. И всё, наверное, будет нормально. Это, кстати, очень круто. Вряд ли кто-то что-то заподозрит. Если только ты сам не захочешь, чтобы догадались.        Сириус наконец понял, о чём он, и повернулся к нему.        — А, — сказал он. — Понятно. Спасибо. Элайджа неуверенно улыбнулся.        — Это же… ну, это же здорово, — продолжил он. — Я очень надеюсь, что у вас всё получится. У вас двоих.        Сириус тяжело вздохнул и машинально потянулся рукой к голове, но вовремя вспомнил о парике.        — Ценю это, Элайджа. Спасибо.        Он отвернулся, не дав тому договорить. Парень, наверное, прав: слышали всего несколько человек, и почти никому нет дела до его оговорки. Лили уже в курсе, Элайджа безобиден, а остальные, кажется, либо не заметили, либо не придали значения.        Если не считать Грюма. Но тот не знал, кто такой Ремус. Если и спросит, Сириус был уверен, что Лили всё уладит. Грюм, вероятно, просто спишет это на счёт Сириуса: мол, кинозвезда, слишком самовлюблённый, чтобы утруждать себя заучиванием текста. Удивительно, но эта мысль его совсем не задела. Это не имело никакого значения.        Важно было лишь одно: найти Ремуса, добраться до кровати и заснуть. Но едва он собрался как следует поискать, как Кристи уже направляла его к выходу, к трейлеру, а Белинда шла следом. Он покорно поплыл по течению. Эйфория и всплеск кортизола, что несли его весь этот долгий день, начали иссякать.        Он бесформенной массой рухнул в кресло гримёра и молчал, пока Белинда освобождала его волосы от парика, а Эрика нежно снимала грим с его лица губкой.        — Знаешь, некоторые актёры сами снимают грим, — поддразнила она. — Но если бы я предоставила это тебе, ты бы, наверное, так в гриме и уснул. Если ты вообще когда-нибудь спишь.        Сириус попытался улыбнуться и закатить глаза, но вместо этого просто промолчал. Эрика не обиделась и быстро управилась со слоями грима, пока Белинда освобождала его от парика. Закончив, они строем покинули трейлер, закружившись в вихре кофров и мрачных напутствий вроде «береги себя».        Скинув тунику, Сириус повесил её на вешалку. Понял, что вывесил наизнанку, и уже раздумывал — перевесить или оставить как есть, — когда в дверь постучали.        На нём были только боксеры.        — Минутку! — крикнул он, растерянно оглядывая комнату в поисках хоть какой-то одежды.        Он не знал, куда подевалась одежда, и это бесило. Так хотелось одеться, найти Ремуса и сбежать. А вместо этого — стук в дверь, и наверняка кто-то, кто будет трепаться без конца. Нашёл он лишь свой пушистый белый халат. Вздохнув, Сириус накинул его, туго затянул пояс и пересёк комнату.        Несмотря на жару, Ремус был в толстом шерстяном джемпере. Щёки пылали румянцем, шрамы резко выделялись на горячей коже. Глаза сияли — ни намёка на усталость, которую, Сириус был уверен, тот наверняка чувствовал.        — Привет, — выдохнул Сириус, радостно ошеломлённый.        — Привет, — запыхавшись, ответил Ремус.        И тут он ринулся вперёд, оттесняя Сириуса вглубь трейлера и захлопывая дверь ногой за спиной.        Это были не те нежные, робкие поцелуи, что случились прошлой ночью. Ремус целовал яростно, его нос вминался в щёку Сириуса. Было неудобно, но дико и сладко. Это воспламенило Сириуса.        Наконец Ремус слегка отстранился, давая им обоим перевести дух. Сириуса в тот момент мало заботил кислород — он потянулся вперёд, пытаясь снова поймать его губы. Но вместо ответа Ремус опустил лоб на впадину его плеча. Сириус с удивлением отметил, что халат распахнулся. Кудри Ремуса щекотали оголённую кожу его ключицы.        — Не могу поверить, — выдохнул Ремус.        — М-м? — переспросил Сириус.        Его рука, скользившая по спине Ремуса, поднялась выше, вплетаясь в каштановые пряди.        — Не могу поверить, что ты назвал моё имя, — прошептал он. — Чёрт, Сириус, я так и рвался наброситься на тебя прямо там.        У Сириуса перехватило дыхание.        — О чём ты? — спросил он, хотя прекрасно знал ответ. — У тебя же не было наушников.        Он был уверен, что Ремус, прижавшийся ухом к его груди, слышит, как участилось сердцебиение.        — Были, — сказал Ремус. — Юэн дал мне свои, когда ушёл к Грюму.        — О… — Сириус замер. — О…        Ремус поднял голову и встретился с ним взглядом.        — Что-то не так?        Сириус понимал, что не в силах вымолвить ни слова. Снова, в который уже раз за сегодня, его лицо залилось румянцем.        Дело было в том, что он не вышел из роли, оговорившись на том месте. Вернее, не до конца из неё вышел. В тот миг он остро ощутил, каково это — быть Ахиллесом. Сырую юность, изумление перед тем, кто способен перевернуть весь твой мир. Шестнадцать лет, жадный интерес к жизни и страстное желание узнать, что же будет дальше.        И в тот миг он думал не о персонаже — думал о себе. Не о Патрокле — о Ремусе. О Ремусе, который был одновременно и знакомым, и волнующим, и привычным, и пугающим. О Ремусе, который дарил ему чувство свободы, незнакомое до сих пор. Даже когда ему и вправду было шестнадцать.        О Ремусе, который сейчас смотрел на него с тихой тревогой в глазах цвета выдержанного виски.        — Всё хорошо? — снова спросил он, сжимая в руке край халата Сириуса и проводя большим пальцем по махровой ткани. — Прости, если ты не хотел, чтобы я это услышал. Но это… это сделало меня таким счастливым.        Не успев осознать своих действий, Сириус рукой — той самой, что всё ещё впивалась в затылок Ремуса — притянул его к новому, обжигающему поцелую. Он оказался даже лучше первого. Оба были на взводе, оба жаждали. Вцепившись пальцами в его волосы, Сириус провёл большим пальцем вперёд, надавил на сустав челюсти — и рот Ремуса раскрылся податливей. Дальше — лишь языки, зубы и навязчивый привкус гвоздики, имбиря и чеснока. Казалось бы, отвратительно, но нет.        Вдруг он почувствовал что-то твёрдое у своего бедра и отпрянул, тяжело дыша.        — Прости, — пробормотал Ремус. — Бля, извини. Это у меня так… ну, с того момента…        Сириус лишь покачал головой, и улыбка его заставила Ремуса замолчать, выразив всё его собственное изумление. Он старался отодвинуть бёдра, слишком уж сознавая, что на нём лишь тонкие хлопковые трусы и халат, который всё никак не желал закрываться. Но сейчас он позволил себе прижаться к Ремусу, давая тому почувствовать, как тот его возбуждает. Ощущение было почти невыносимым, и он резко вздохнул, когда расстёгнутая ширинка шорт разъехалась, обнажив кожу, что тут же коснулась грубого денима. Прямо в ухо ему Ремус прохрипел низко и гортанно. Почти что прорычал.        Сириус склонился ниже, прикоснулся губами к уголку его челюсти и прошептал:        — Я раньше… не был с парнем…        Признаваться в этом было страшно, эта тревога не отпускала его всю прошлую ночь. Но сейчас, в пылу момента, он не мог понять, чего же так боялся.        Он доверял Ремусу. И доверял тому, что чувствовал, — а это чувство было чертовски правильным.        Если Ремус и удивился, то не подал виду. Он откинул голову, подставляя шею, и глухо простонал. Сириус почувствовал вибрацию его гортани под своими губами. Новая волна желания пронзила его, уйдя глубоко в низ живота. Не в силах совладать с собой, он сильнее прижался к Ремусу.        Тот отступил на шаг, и у Сириуса кровь застыла в жилах. Он ошибся? Ремусу противно? Но нет — Ремус стягивал халат с его плеч, вопросительно глядя в глаза.        Сириус резко кивнул — и вот халат упал к ногам, оставив на нём лишь тонкие трусы.        — На тебе… многовато одежды, — выдохнул Сириус.        Он хотел, чтобы это прозвучало изящно и повелительно, но получилось скорее как нетерпеливое нытьё. На мгновение ему стало неловко, но тут Ремус рассмеялся — глубоко, гортанно, — и в его сознании не осталось места для тревоги.        — Тогда помоги мне это снять, — приглушённо сказал Ремус, и Сириусу не нужно было большего приглашения.        Он ухватился за подол нелепого джемпера, потянул вверх и задел им по носу Ремуса.        Тот снова рассмеялся, мягко отстранил его руки и сам стянул оскорбительную вещь. Под джемпером оказалась утренняя светло-серая футболка. Сириус наклонился, чтобы снять её через голову, отшвырнул куда-то, не глядя, поглощённый новым поцелуем, а его руки уже скользили по вновь открывшимся просторам обнажённой кожи.        Затем Ремус вновь отстранился, расстегнул ремень и стянул шорты с таким нетерпением, что это выглядело бы смешно, не будь Сириус уже так возбуждён. Отшвырнув их, Ремус ринулся вперёд, снова прильнув к его губам. Поцелуй стал беспорядочным, их рты тяжело дышали друг о друга. Затем губы Ремуса скользнули к уголку его губ, дальше — к челюсти, ниже — по шее. Он задержался во впадине ключицы, провёл языком, смакуя солёную каплю пота. Сириус — его левая рука снова впилась в волосы Ремуса, а правая легла на середину спины — непроизвольно сжал пальцы от этого прикосновения.        Сириус открыл глаза, взглянул вниз, проверяя, не причиняет ли он боли, но Ремус был полностью поглощён происходящим. Его веки сомкнуты, а губы продолжали исследовать гребень ключицы Сириуса, прежде чем двинуться ниже, по центру его груди.        Ремус опустился на колени, медленно проводя ладонями от его плеч вниз по груди. Пальцы задержались на сосках Сириуса, ловко играя с чувствительной кожей.        Он приостановился, глядя на Сириуса сквозь опущенные ресницы.        — Не против? — тихо спросил он. Сириус не был уверен, что именно имел в виду Ремус — игру с сосками или то, к чему всё неумолимо вело, — но в любом случае ответ был решительным «да».        Сириус ответил сдавленным стоном и своей же рукой направил пальцы Ремуса туда, где прикосновения рождали самое острое наслаждение.        Пальцы Ремуса были удивительно сильными и ловкими. Сириус полностью погрузился в океан новых ощущений, пока те же самые пальцы не соскользнули с его груди и не нащупали резинку трусов.        — Не против? — снова спросил Ремус, его губы скользили по чувствительной коже, а нос упирался в выступ бедра Сириуса.        — Да, чёрт возьми, да, — Сириус выдохнул на грани стона, впиваясь пальцами в его пружинистые кудри. — Пожалуйста… — добавил он, и это прозвучало скорее как мольба, чем слово.        Затем Ремус стащил его трусы до конца и взял в рот кончик его члена. Любое подобие связности мысли мгновенно испарилось.        Ремус        Наконец они лежали рядом на диване Сириуса. Правда, не совсем так, как представлял себе Ремус днём, но жаловаться было абсолютно не на что.        Сириус оказался восхитительно отзывчивым: стонал, когда Ремус касался его сосков, и совсем потерял голову, когда его губы сомкнулись вокруг его члена. Ремус гордился своим умением делать минет и выложился по полной для Сириуса, старательно не упуская ни одной детали.        Когда Сириус запрокинул голову, застонал и, впиваясь пальцами в его волосы, кончил, Ремус сглотнул и приглушённо мурлыкал, пока тот не пережил кульминацию. Затем, прижавшись лбом к его бедру, наслаждаясь ощущением пальцев Сириуса в своих волосах и потоком его срывающихся стонов, он тоже наконец достиг долгожданного оргазма.        Теперь они лежали, липкие и расслабленные, на широких подушках дивана. Голова Ремуса покоилась на животе Сириуса.        — Чёрт, я устал, — простонал Сириус, всё ещё перебирая пальцами на его затылке. — И, чёрт, обожаю твои волосы.        Ремус сонно фыркнул.        — Ты бы на себя посмотрел, мистер Пантин.        — А?        — Ну, знаешь, — Ремус лениво махнул рукой, — причёска как у кинозвезды.        Сириус от души рассмеялся, и Ремус наслаждался тем, как подрагивает его упругий живот.        — Иди ты, — буркнул Сириус. Потом добавил: — Я, между прочим, «Редкеном» пользуюсь.        Ремус рассмеялся по-настоящему, и Сириус протянул руку, положив большую тёплую ладонь на его вздрагивающую от смеха грудь. Пальцы нащупали длинный бледный шрам, тянувшийся по торсу от нижних рёбер до самого пупка.        — Что это? — спросил Сириус, и в голосе у него звучала лишь лёгкая любопытство, без тени тревоги.        Дыхание Ремуса на мгновение прервалось. Он лишь пожал плечами — что было не так-то просто, лёжа на спине.        — Шрам, — сказал он.        — Это я вижу, — усмехнулся Сириус. Его большой палец скользнул вдоль линии шрама, затем провёл по дорожке волос ниже пупка. — Расскажешь, как это случилось? — спросил он. Вопрос прозвучал легко, но в интонации ясно читалось: если Ремус не захочет говорить, Сириус не станет настаивать.        Ремус, чувствуя себя более расслабленным и счастливым, чем за всё последнее время, поморщил нос.        — Долгая история, — сказал он. — Как-нибудь в другой раз.        Сириус довольно хмыкнул, снова поднял руку и провёл указательным пальцем по левой брови Ремуса.        — Знаешь, — сказал Сириус. — У меня есть одна фантазия.        Глаза Ремуса, уже начавшие смыкаться, снова широко раскрылись.        — Да? — спросил он, и под ложечкой засосало.        — Ага, — сказал Сириус. — Я мечтаю о том, чтобы вздремнуть с тобой. Прямо здесь. Прямо сейчас.        — Надо же, — пробормотал Ремус, его веки снова сомкнулись. — Я мечтал о том же самом весь этот день.        Регулус        Проснувшись тем утром, Регулус обнаружил, что дом пуст.        Чему был только рад. Джеймс — забавный, Лили — милая, а Сириус… ну, за этого придурка он, не задумываясь, отдал бы жизнь, но видеть его раздражающую физиономию в среду до полудня было уже чересчур.        На кухонной столешнице его ждала записка, нацарапанная неряшливым почерком, который, без сомнения, принадлежал Джеймсу.        «Забрал Гарри на съёмочную площадку ненадолго, потом едем на пляж. Присоединяйся!»        Под текстом он нацарапал название пляжа и какую-то загогулину, отдалённо напоминающую прописную «Д», хотя Регулус не был в этом уверен.        Однако он решил остаться на вилле и провёл прекрасный день в одиночестве: дремал в заднем дворике, читал книжки в мягких обложках и доедал остатки еды из холодильника.        Джеймс вернулся домой в пять и застал Регулуса, отрубившегося на белом диване, с книгой, раскрытой прямо на лице.        Регулус проснулся и увидел над собой ухмыляющегося Джеймса, который держал на руках пускающего слюни Гарри.        Регулус вздрогнул. Джеймс громко рассмеялся и пощекотал Гарри по животику, отчего тот захихикал.        — Ты всегда так гостей будишь? — кисло спросил Регулус.        Джеймс пожал плечами.        — Наверное, нет. Но для семьи исключения бывают.        Он направился на кухню за бутылочкой для Гарри и не заметил, как Регулус замер.        — Через час поедем за Лили и Сириусом, — крикнул Джеймс через плечо. — Составишь компанию?        Регулус молча пожал плечами, кивнул и лишь потом сообразил, что Джеймс не видит его ответа.        — Э-э, конечно, — прокашлялся он.        — Отлично, — отозвался Джеймс. — Покормлю Гарри, а ты тем временем окончательно проснись — и поедем.       

***

Час спустя, окончательно придя в себя, Регулус отправился на поиски трейлера своего драгоценного братца. Он бывал на съёмочной площадке и раньше, но она всё равно напоминала лабиринт из трейлеров и палаток, где сновали люди в чёрном с планшетами в руках.        Едва они ступили на территорию, Джеймс сразу же направился своей дорогой — с Гарри, пристроившимся у него на груди, — на поиски Лили в месте, которое он гордо именовал «Видеодеревней». Регулус не до конца понимал, что это значит, но, судя по тону Джеймса, решил, что это какой-то дурацкий киножаргон, означающий просто «место, где стоят камеры».        Он миновал по меньшей мере сорок пять трейлеров — если это и было преувеличением, то незначительным — в поисках того, на боку которого красовалась внушительная цифра «1». Разумеется, у его старшего брата оказался именно Трейлер Номер Один. Сириусу определённо требовалась такая подпитка для своего эго.        Регулус уже проходил мимо трейлера номер три, предвкушая скорый конец своих поисков, когда рядом с ним поравнялся высокий мужчина, прихрамывающий и с повязкой на глазу.        Регулус вздрогнул, но незнакомец молчал и просто шагал рядом, явно направляясь туда же.        — Э-э, здравствуйте? — наконец проговорил Регулус, потому что ему не нравилось, когда незнакомые люди подходят так близко.        Мужчина скосил на него единственный видимый глаз — маленький, тёмный и невероятно пронзительный. Хрипло бросил «Здрасьте» и продолжил путь.        Регулус замер на месте.        — Я Регулус, — отчеканил он. — А вы?        Незнакомец остановился и развернулся к нему.        — Аластор Грюм, — пророкотал он. — Брат?        Регулуса всю жизнь знали исключительно как «младшего брата Сириуса», так что он воспринял это как должное. Мысленно закатив глаза, он кивнул.        — А вы, значит, продюсер, — констатировал он.        Грюм ухмыльнулся — уродливо и криво.        — Именно так, сынок, — он уже повернулся было уходить, но остановился и бросил на Регулуса тяжёлый взгляд. — Скажи-ка, — прорычал он. — Ты не знаешь, кто такой Ремус?        — Ремус? — переспросил Регулус озадаченно. Конечно, он знал, кто такой Ремус. Но то, как мужчина произнёс это имя, заставило похолодеть у него внутри.        — Ага, Ремус, — проскрипел Грюм. — Твой брат сегодня ляпнул его имя по ошибке. Просто интересно. Нужно быть в курсе всей драмы. Быть готовым ко всяким неизбежным кризисам. Ты ж понимаешь, как у нас бывает. Кино — это бизнес.        Честно говоря, Регулус не знал, «как у них бывает», но мог себе представить. Слово «драма» тошнотворно напомнило ему о родителях. Он сжал челюсти, поднял подбородок и встретился взглядом с Грюмом.        Стерев с лица все эмоции, он холодно произнёс:        — Извините, ничем не могу помочь. Никогда о нём не слышал.        Грюм рассмеялся — или это только показалось Регулусу. Звук больше походил на приступ кашля, но его глаз прищурился.        — Ах, сынок, — прохрипел он, слишком сильно хлопнув Регулуса по спине. — Не из-за меня тебе беспокоиться-то.        Грюм заковылял прочь. Регулус провожал его взглядом, сжимая челюсти. В желудке похолодело от острой неприязни, а во рту стоял горький привкус.        Когда Грюм скрылся из виду, Регулус качнул головой, пытаясь стряхнуть тягостное ощущение. Он снова двинулся в путь и вскоре добрался до трейлера Сириуса. Осторожно поднявшись по ступенькам, он тихо постучал в дверь.        Ответа не последовало. Регулус подумал, что Сириус, возможно, ещё не вернулся, хотя Джеймс был почти уверен, что застанет его здесь. Он постучал снова, чуть громче, но снова никто не отозвался.        Он повернул ручку, и та неожиданно поддалась. Дверь со скрипом отворилась под его нажимом.        Внутри никого: ни за столиком, ни в кухонном уголке, ни перед зеркалом. Повернув голову, он заметил диван у дальней стены.        На нём, в сплетении оголённых рук и ног, спали Ремус и Сириус. Ремус тихо посапывал, уткнувшись в плечо Сириуса, а тот пристроил подбородок на его кудрявой голове.        Регулус фыркнул. Грёбаные идиоты. Дверь даже не заперли. Неудивительно, что Грюм что-то заподозрил.        Найдя на внутренней стороне ручки кнопку блокировки, он нажал её. Тихо спустившись по ступенькам, притворил дверь. Услышав щелчок замка, он усмехнулся и направился к Видеодеревне.