Время пройдёт, и ты забудешь все, что было

7 марта 1929 года. Рейс Юнкерса гласит: Берлин-Москва. Десятилетний мальчик с бледной кожей и вздернутым носиком, придававшим ему лукавое выражение, спешит за своей мамой, на которую он был точь-в-точь похож. Его темные, слегка вьющиеся волосы непослушно обрамляли лицо, иногда заслоняя большие, внимательные глаза, цвет которых казался смесью карего и зеленого – как осенний лес в пасмурный день. Пухлые губы, чуть тронутые розоватым оттенком, то и дело растягивались в легкой полуулыбке. На нем был матросский костюм (это был писк моды, за которой мама старательно следила!): бело-синяя рубашка в полоску с воротником и короткие бриджи. На ножках - аккуратные мальчишеские туфельки с каблучком, лакированные. Ричи впервые полетит на самолете. Точнее, впервые полетит не просто из Берлина в Веймар, а в Москву! Да-да, в Советский Союз! Взгляд его, прикованный к иллюминатору, метался между смутно знакомыми очертаниями земли и клубящимися облаками. Его нос почти прилип к холодному стеклу, а глаза расширились от восторга. Весь полет он ерзал на сиденье, то и дело переспрашивая у матери, когда они наконец прибудут, а потом копался в своем портфеле, старательно выискивая оставленные в нем мармеладки. Внутри грохочущего «Юнкерса» стоял запах бензина, чуть приправленный ароматом кожи старых сидений и пахучей парфюмерии статных дам. Ричи не мог усидеть на месте. Он то и дело оглядывался, пытаясь разглядеть других пассажиров, — все они, казалось, были погружены в свои дела, читая газеты или разговаривая, как будто это была обыденная прогулка. Но для него все эти полеты были целой вселенной! Он любил космос, его необъятные просторы, полную загадок темноту, усеянную мириадами звезд, и мечтал его когда-нибудь покорить.. Его мама - Светлана - сбежала из Российской империи в 1903 году с его отцом Вильгельмом. Юной Светочке, как ее ласково звал Вилле на ломанном русском, было тогда всего двенадцать лет, когда ему было - двадцать пять. Влюбилась дура, но не в него, в его деньги, состояние. Ведь семья Светина была бедна, исходила она из рода крестьянского, еле-как жили в слое середняков. Поэтому Ричи знал два языка - русский и германский. Но на первом он мог только говорить, писать каллиграфию левой рукой ему было трудно. Вильгельм же, наоборот, был настоящим германским аристократом, потомком старинного рода, владевшим фабриками и землями, доставшимися ему в наследство. Он был статным мужчиной, с аккуратными усами и пронзительным взглядом карих глаз. Одевался всегда элегантно и сдержанно, как и полагалось человеку его положения. Вильгельм был человеком деловым и практичным, но безгранично любил свою малолетнюю жену и сына и часто баловал их. Он видел в Ричи своего наследника и надежду, поэтому старался дать ему лучшее образование и возможности для развития. Поездка в Москву была его идеей, он хотел, чтобы Светлана показала Ричи его корни. Но помимо этого у самого мужчины в Советском Союзе присутствовали напарники, поставляющие различное сырье поездами в Германию. Солнечный день. Яркая звезда в небе слепит глаза, заставляя Ричи жмуриться и широко улыбаться в камеру фотоаппарата на фоне большой Кремлевской стены. — Мама, смотри! — Ричи дергает ее за руку, показывая пальцем на разноцветные купола, возвышающиеся над площадью. Глаза его сияют от восторга, словно он увидел сказочный замок. Светлана, улыбаясь, нежно наклоняется к сыну, целуя его в макушку. — А это - Собор Василия Блаженного. Это самый известный собор в Москве, его построили очень давно, еще при царе Иване Грозном. Помнишь, я тебе рассказывала? Ричи кивнул и внимательно, не отрывая взгляда от блестящих куполов, оглядывал сооружение. Он поражен, как можно было построить такую красоту в шестнадцатом веке! Потом мама купила ему вафельный стаканчик с пломбирным мороженым в ГУМе. Прохладное лакомство оставляет белые усы вокруг его рта, и он смеется, пытаясь их слизнуть. — Так-так! Кто тут у нас чумазый такой, дай-ка сфотаю на фоне собора тебя. Он, весь в мороженом, радостно улыбаясь, только и рад позировать в камеру. 30 января 1933 года. Эта дата стала моментом, когда жизни всех германцев перестали быть прежними. Ричи мог только смотреть на фотографию, где он маленький, улыбается на фоне Собора Василия Блаженного. Этот снимок он всегда таскал с собой, спрятав между страницами старой книги о созвездиях. На фотографии он казался себе таким беззаботным, таким счастливым.. Кажется, в тот московский день солнце светило ярче, а мир был полон возможностей. Теперь же, в зеркале все чаще отражался взгляд испуганного, настороженного юноши. Разговоры взрослых на улицах и в магазинах стали тише, обрывочнее, в них все чаще звучали слова «Гитлер», «национал-социалисты», «опасность». Многие были обеспокоены новыми идеологиями, которые продвигали нацисты правители, несмотря на патриотизм. Веймарская республика превратилась в Германский рейх, и тогда в Ричи закрались сомнения насчет правильности происходящего. Новости в газетах пестрели зловещими заголовками, и он чувствовал, как атмосфера в доме сгущается, как с каждым днем исчезает безмятежность. Отец, всегда такой уверенный и спокойный, теперь часто хмурил брови и подолгу просиживал в кабинете, что-то обсуждая по телефону. Мать стала чаще грустить и ссориться с отцом.. Парень не понимал, что происходит точно, но нутром чувствовал, что что-то страшное надвигается. Все эти приятные сказочные воспоминания о России теперь казались запретными. И Ричи мог думать о прошлом только тогда, когда одиноко сидел в своей комнате, глубокими ночами высматривая в звездном небе свою судьбу. Октябрь 1935 года. Фюрер Германского рейха - Адольф Гитлер - объявил о «строительстве Вермахта». Ричи не повезло. В свои шестнадцать лет он уже не был тем наивным мальчиком, что когда-то с восторгом смотрел на купола Собора, построенного в шестнадцатом веке. Ричи больше не мечтал о далеких галактиках и полетах к звездам. Жизнь стала суровой реальностью, затянутой в серые тона. Его мечты об учебе в университете, о том, чтобы стать ученым-астрологом или, как он грезил в детстве, космонавтом, рассыпались, как карточный домик. В новом мире не было места для романтики и грез о небесах. Ему нужно было просто выбросить все книжки про космос. Они ему не понадобятся там - в армии. Ричи все чаще ощущал себя чужим среди тех, кто с энтузиазмом приветствовал новую Германию. Он не понимал их веры в фюрера, их ненависти к другим народам. Он вырос в многонациональной семье, в которой ценили культуру и знания, и ему было противно видеть, как все это рушится из-за нацистской идеологии. Он выпал совсем из жизни. Еле-как ходил в школу, прекращал всякое общение с друзьями. Ричи погружался в мир армейских будней - хотел быть готовым ко всему. Изнурял себя тренировками или зачитывался книжками в библиотеке о германской технике.. Все тщетно. Он упускал лучшие подростковые годы, отведенные для романтики и любви. Отказывался от последней беззаботности. Зачем ему это, когда на кону собственная жизнь в суровых реалиях Германского рейха? 1937 год. На руках она - повестка. Призывная бумажка. По Берлину. По каждому его закоулку и уголку, крохотному закутку и авеню ходит такой толк - фюрер готовится к войне против всего запада. Начиная с Польши и заканчивая им. Советским Союзом. А может и что похуже? Вся Азия? Он сжимает клочок бумаги в руке, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Война - ни в коем случае. Как там мама говорила? У страха глаза велики.. Всего-то навсего.. Ричи смотрит в окно на темнеющее небо. Звезды все еще сияют там, далеко и недосягаемо. Ричи вздыхает и отворачивается от окна, готовясь к тому, что его ждет впереди. Впереди - тренировки, сборка и перезарядка оружия, никакого личного пространства и уважения. Крики, боль, унижение, физическая нагрузка. Ранний подъем. Выстрелы. Ругань. Перепалка. Драка. Первые раны. Первое дежурство. А это только армия. Война по болтовне бабьей только близится. Сопротивляться никто не может. Иначе - пожизненная ссылка в концентрационный лагерь. 1 сентября 1939 год. В голове проносится образ матери, ее заплаканные глаза, когда она узнала о повестке. Она так боялась за него, за своего единственного сына. Ричи понимал ее страх, но ничего не мог поделать. А теперь он здесь - на Висле. Ждет переправы на другой берег для начала атаки на Польшу. Вокруг него кипит жизнь военной машины: солдаты в серой униформе, грохот танков, крики командиров, запах машинного масла и пороха, все смешалось в единый клубок тревоги и напряжения. Но Ричи чувствует себя отстраненным, словно наблюдает за происходящим со стороны. Внутри него - пустота, оглушающая тишина, прерываемая лишь стуком собственного сердца. Страха нет, только какое-то оцепенение, словно он уже смирился со своей судьбой. Он больше не Ричи, мечтающий о звездах, он просто один из миллионов солдат, готовых выполнить приказ. Он просто ефрейтор, которому доверяют более мощное оружие, чем остальным. Нет. Он не просто солдат. Он не хочет никого убивать. Это не его. Висла несет свои воды мимо, отражая хмурое небо и зловещий отблеск начавшейся войны. Ричи смотрит на реку, и ему кажется, что она шепчет что-то о смерти и разрушениях, о сломанных жизнях и несбывшихся мечтах. Он чувствует запах близкой крови, как будто уже пропитан им. Ричи смотрит на своих товарищей, на их ожесточенные лица, полные решимости и уверенности в победе. Он завидует им, их способности не сомневаться, их умению верить. Он хотел бы быть таким же, но не может. Наконец, раздается команда. Начинается переправа. Ричи поднимает голову и делает шаг вперед, поднимая «эми», которая изучена им на все сто десять процентов, и проталкивая зенитку глубже в карман, закрывая его. Ефрейторские сапоги тут же наполняются водой, серый китель тяжелеет.. 1940-1941 года. Ричи побывал во многих странах Запада. Югославия, Дания, Норвегия.. В каждой из них осталась частичка его души, обожженная болью. Он видел смерть, слышал стоны раненых, ощущал липкий ужас в глазах тех, кто ждал своей участи. Каждая страна, каждый город, каждая деревня превращались в арену жестокости и разрушений. Товарищи, кажется, не имели ни капли сожалания к людям. Ричард, если выдавалась возможность помочь или уберечь, отдавал свой паек и ножи, украденные им из столовой. Это было хоть какой-то помощью бедным детям или подросткам. Самое страшное было то, что он убивал. Убивал не по своей воле, а по приказу, но это не облегчало его вину. Каждая отнятая жизнь ложилась на его плечи тяжелым грузом, и Тозиер боялся, что когда-нибудь этот груз раздавит его. Он боялся себя. В нем больше не было ничего человеческого, только оболочка, исполняющая приказы. Ночами он просыпался в холодном поту, вспоминая лица убитых им людей, их крики, их мольбы. Особенно, если доводилось сторожить на природе, кошмары были особенно пропитаны запахами и звуками смерти. Парень мечтал о том, чтобы все это закончилось, чтобы вернуться домой, к матери, к тихой жизни, о которой он так мечтал когда-то. Но он знал, что это лишь иллюзия, что после всего, что он совершил, ему уже никогда не будет покоя. Во время отдыха - настороженность, фантомное ощущение оружия на плечах, сложенных зениток в одном кармане, в другом - запасные коробки с пулями, одна-две гранаты... Под сердцем - фотография матери. В пыли, грязи, но его. Он ценил то счастливое беззаботное время, когда он широко улыбался и не знал горя. 22 июня 1941 года. 3:45. Центральная армия. Глава - генерал фон Бок. Бесконечные просторы Советского союза, главным образом, Республики Белоруссии. Голодные и измученные солдаты, в ожидании приказа фюрера, находились на границе между странами. Ричи сидит, облокотившись на сырую землянку, и смотрит в мутное небо. Он знает, что здесь его в любом случае ждет смерть, и в глубине души рад этому. Он устал убивать, устал бояться, устал жить. Пусть все закончится здесь, на этой проклятой земле. Может быть, тогда его душа найдет покой там, куда его всегда тянуло. Ему всего двадцать два. — Господин оберлойтнант..Вас господин фон Бок зовет к себе в шатер. Германский звучит особо грубо в полевых условиях. — Спасибо, Фридрих. Ричи благодарно кивнул и поднялся с места. Его отросшие кудри ему дико мешались, поэтому он по привычке завязывал их резинкой. 3:50. —Ефрейтор, почему обстановка не была доложена?! — взревел мужчина средних лет, не поднимая взгляда от кипы бумаг, заваленных на импровизированном столе. Его голос был резким, как удар хлыста. — Господин оберлойтнант, прошу извинений! — выпалил Ричи, втягивая голову в плечи. Он знал, что глава их славится своим крутым нравом из-за важности центральной армии. А о поручение и вовсе позабыл.. — Связь барахлила, господин оберлойтнант. Только что восстановили. Фон Бок, наконец, оторвал взгляд от бумаг и злобно посмотрел на Ричи. Его лицо, покрытое щетиной и морщинами, выражало крайнее недовольство. — Ну, и? Докладывайте.. Ричи, стараясь не запинаться, начал докладывать обстановку: о продвижении танковых дивизий, о перемещении пехоты, о состоянии дорог. В этот момент в шатре раздался треск рации. Мужчина резко схватил трубку и прижал ее к уху. — Слушаю, господин фюрер! — рявкнул он. Лицо его постепенно менялось, становясь все более напряженным и сосредоточенным. Несколько минут он молча слушал, лишь изредка кивая головой. Затем резко бросил трубку на стол и повернулся к Ричи. — Приказ фюрера! — начал тот. Сердце ушло в пятки от этих слов. — Начинаем наступление. Немедленно передать по всем подразделениям: внезапная атака на рассвете. Ричи почувствовал, как кровь отливает от лица. Скоро начнется ад. Но времени на раздумья не было. Он вытянулся по стойке смирно и произнес: — Яволь, господин оберлойтнант. Будет исполнено! 3:55. Выбежав из шатра, Ричи начал отдавать приказы. Его голос звучал четко и уверенно, хотя внутри все дрожало от страха. Он знал, что от его действий сейчас зависят жизни многих солдат, загрузка солдат в машины и последняя выдача орудий.. «Эми» и «астра», которые он постоянно носил, казались сейчас чем-то инородным. 4:00. Сердце бешено колотилось в груди, пока машина подвозила его группу к стенам Брестской крепости.. Первые бомбы были скинуты с неба, прямо на центральную площадь. Крики боли, страха и отчаяния раскатились по всей местности, заставляя вздрогнуть всем телом..и пропустить первую высадку солдат на поле боя.