Время пройдёт, и ты забудешь все, что было

Ночь на 23 июня 1941 года. Брест сдался? Нет. Это звучало бы как добровольная капитуляция. Брест пал. Цитадель была смята за один день, но ее казематы еще дышали огнем и сопротивлением. Город лежал в руинах. От знакомых улиц, где еще вчера кипела мирная жизнь, не осталось ничего — лишь зияющая выжженная земля, усеянная обломками, камнями, искалеченной техникой, телами. Воздух, густой от гари и пыли, был наполнен противоречивыми звуками: слышались отголоски отчаянных призывов — «Держаться, товарищи! Дальше только оборона!», «За Родину, товарищи, бьемся до конца!», «Не падать духом, ни шагу назад!». Эти советские кличи, долетавшие из крепости, заставляли сердце сжиматься. Им вторил, заглушая стоны раненых и последние вздохи умирающих, злорадный германский смех. Этот смех был гимном предвкушаемой, казалось бы, неизбежной победы. Город превратился в пустырь, в немыслимое нагромождение смерти. И в этот миг сознание Ричи неожиданно вызвало из памяти образ — страшный и точный. Это было как на картине Верещагина «Апофеоз войны». Мама рассказывала ему, как это полотно произвело фурор и показало всю суть войн прошлого. Теперь настал новый век — и явил новый кошмар, новый ужас, который предстояло пройти. Дальше — пешком. Сначала предстояло двигаться разведкой, потом — на машинах по Смоленскому направлению. Ричи шел, еле передвигая ноги, изможденные бесконечными перебежками. Руки, уставшие от постоянного напряжения, теперь безвольно висели плетьми. Он и сам выглядел ужасно: лицо было измазано пылью и потом, рукава когда-то чистого серого кителя заскорузли от запекшейся крови и пороховой гари, а брюки, промокшие и протертые до дыр, тяжело шлепали по грязи. Новая поставка обмундирования будет только через неделю, если повезет. На его осунувшемся лице пробивалась редкая щетина, переходящая в едва заметные, потемневшие усики над верхней губой. Они придавали его молодому лицу нелепо взрослый и до предела усталый вид. Впалые щеки, обтянутые бледной, почти землистой кожей, подчеркивали острые скулы. А глаза, когда-то полные юношеского любопытства и надежд, теперь смотрели на мир с непроницаемой печалью, в которой застыл отблеск пережитого ужаса. Глубокие тени под глазами свидетельствовали о бессонных ночах и постоянном, изматывающем напряжении. Его темные вьющиеся волосы, которые когда-то с такой заботой укладывала мама, теперь небрежно торчали из-под каски; чтобы они не лезли в глаза, он стянул их сзади резинкой в короткий хвост — из-за этой привычки товарищи еще во время покорения Югославии дали ему прозвище «черноволосая бестия», и оно прочно закрепилось. На его руках виднелись свежие ссадины и старые шрамы. Не то чтобы фюрер не жалел их, а генералы намеренно морили голодом или лишали сна. Нет. Просто сам Ричард Тозиер уже не мог представить, как можно сытно есть и спать в тепле, когда весь мир вокруг рушится и страдает. Он машинально сжимал в руке пистолет, медленно продвигаясь вперед и нервно озираясь — вроде бы никого. Приказ был ясен: двигаться в направлении Смоленска. Внезапно из-за груды развалин, как призрак, возникла тень. Чья-то грубая и сильная рука с железной хваткой впилась в его рукав, рывком повалив на землю. Холодное лезвие ножа прижалось к горлу, перехватывая дыхание. Ричи инстинктивно запрокинул голову, поджал губы, все его тело вздрогнуло от адреналина. Сердце бешено колотилось в груди, готовое вырваться наружу. — Проклятая немчура… чего выискиваешь, гад? Докладывай! — прошипел над самым ухом грозный, молодой голос с ярко выраженным русским акцентом. «Думай, Ричи, думай! — панически металась мысль. — Соври, что ты из советских! Погоны… у меня же нашивки ефрейтора, они же выдадут…»  — Я… св-свой… — запинаясь, выдавил он, пытаясь говорить по-русски, но язык ломался, выдавая грубый немецкий акцент. — В плен… попал… потом бежал… Хочу к своим… Солдат, судя по голосу, молодой парень, недоверчиво хмыкнул. Ричи тем временем старательно, почти не двигаясь, подсунул свой пистолет под бедро, чтобы скрыть его. — В плен попал, говоришь? — голос прозвучал с убийственной иронией. — А форма чья? Немецкая! Врешь, фашистская погань! Лезвие сильнее впилось в кожу. Ричи уже чувствовал, как по шее медленно и обжигающе ползет тонкая струйка крови. Кто из них тут изверг? — Не вру! — прохрипел он, пытаясь выдать отчаянную надежду за искренность. — Поверь, друг… я… Внезапно солдат рванул его за волосы, собранные в хвост, и грубо провел ножом у самого затылка. Раздался неприятный скрежещущий звук — и часть волос осталась в руке у нападавшего. — Немецкая свинья! — с плевком выкрикнул русский. — Да вся ваша немчура пидорская! Только и можете, что женщин да детей убивать да врать, как последние шакалы! Что-то щелкнуло внутри Ричи. Не просто страх — слепая, всесокрушающая ярость, смешанная с отчаянием и обидой. Это был уже не расчет, а чистый инстинкт. Он резко дернулся, сделал мощный кувырок, сбрасывая с себя солдата. Тот, не ожидая такой прыти, на мгновение ослабил хватку и потерял равновесие. Мгновение — и этого хватило. Ричи вскочил на ноги, нащупал рукоять пистолета, выхватил его и, не целясь, почти не раздумывая, нажал на спуск. Глухой хлопок. Русский солдат рухнул на землю, сраженный пулей в голову. Ричи стоял над бездыханным телом, тяжело и прерывисто дыша. Его всего трясло от пережитого, пальцы немели, в ушах стоял оглушительный звон. Но сквозь этот ужас пробивалось странное, леденящее душу облегчение. Он перешел черту. Теперь он стал убийцей в самом полном, первобытном смысле этого слова. Он ругнулся на своем языке, горько и смачно, и зажмурился, до боли кусая губы, чтобы не закричать. «Нет, нет, это была самозащита! — пытался убедить себя внутренний голос. — Он бы убил меня. Другого выхода не было». Но пути назад уже не существовало. Ричи машинально коснулся затылка и вздрогнул, не почувствовав под пальцами привычной длины волос. Боже, это было до жути странно, неестественно. Ему казалось, будто вместе с прядями, отрезанными тем грубым движением, он безвозвратно потерял часть себя, последний осколок своей прежней, мирной жизни. Он с силой помотал головой, пытаясь стряхнуть наваждение и тяжелый моральный осадок, заставивший похолодеть пальцы, и спешно опустился на колени рядом с телом убитого солдата. Дрожащими руками он обыскал карманы гимнастерки, забрал документы — потрепанную красноармейскую книжку, пропуск, несколько смятых листков. Взял висевший через плечо автомат ППШ — массивный, надежный, пахнущий маслом и войной, куда более грозный, чем его собственная «астрочка». Почти не глядя, сорвал погоны и сунул их в карман — мало ли, могли пригодиться. Последним он открыл удостоверение, стараясь не смотреть на застывшее лицо. Петров Павел Сергеевич. Место рождения — город Смоленск. Дата рождения — 28.02.1925. Цифры ударили в мозг с леденящей ясностью.  Ему было всего шестнадцать лет… Ричи глубоко, с надрывом вздохнул, словно пытаясь вдохнуть в себя решимость, и, не оглядываясь, зашагал прочь, снова отправляясь в путь.  Придя в расположение части и отчитавшись командиру, Ричи прошел в импровизированный брезентовый шатер, служивший местом для отдыха. Его появление вызвало мгновенную реакцию. Удивленные, а затем и ехидные взгляды товарищей сфокусировались на его голове, на небрежно обрубленных волосах. — Ух ты, наша «Бестия» без своих шикарных кудрей? — присвистнул один из сослуживцев, лениво поднимаясь с походной койки. — Что случилось, решил наконец причаститься к суровой армейской жизни? Или вши заели? — Не может быть! — подхватил другой, саркастически прищелкнув языком. — Как же так, наша принцесса решилась на такое варварство? Мир не будет прежним! Злорадный, громкий смех больно резанул по ушам, отзываясь глухой болью в висках. Ричи сжал кулаки, с трудом сдержав порыв грубо огрызнуться или ударить насмешника. Он понимал, что для них это всего лишь минутная забава, повод для глупых шуток на фоне вечного страха, но для него каждое слово было ядовитым напоминанием о пережитом ужасе, о холодном лезвии у горла и о совершенном убийстве. Молча, стиснув зубы, он прошел между койками, ничего не ответил и повалился на свою, стараясь уткнуться лицом в жесткую, пахнущую потом подушку. 30.09.1941. Фюрер объявил о начале операции «Тайфун». Группа армий «Центр» гигантским катком двинулась на Москву. Бесконечные, изматывающие душу колонны техники, повозок и пехоты тянулись по раскисшим, разбитым дорогам. Ричи шел в общей массе, автоматически переставляя ноги и сжимая в окоченевших пальцах чужой, но уже ставший родным ППШ. Мысли о звездах, о книгах, о мирной жизни казались теперь не просто далекими, а призрачными, как будто из другой вселенной. Холод, пронизывающий до самых костей, стал их постоянным спутником. Ранняя осень в России оказалась не золотой и мягкой, а сырой, промозглой и беспощадно суровой. Непрерывные дожди размыли дороги, превратив их в бескрайнее море липкой, вязкой грязи, в которой буксовали колеса грузовиков и по которую вязли по колено сапоги измученных солдат. Ричи чувствовал себя вымотанным до абсолютного предела. Бессонные ночи, постоянное нервное напряжение, пронизывающий холод — все это слилось в одно сплошное изматывающее испытание. Он шел, словно в тяжком забытьи, почти не осознавая реальности, и лишь изредка «просыпался» от оглушительных криков командиров или от близких разрывов снарядов. Вокруг царила гнетущая атмосфера всеобщей усталости и подавленной тревоги. Солдаты молчали, уставясь взглядами в спины впереди идущих. В их глазах читалась одна и та же немой вопрос — тревога и животный страх. Все понимали, пусть и не говоря вслух, что впереди ждет не просто бой, а нечто большее — тяжелейшая, судьбоносная битва. Битва за Москву, которая может стать решающей в этой безумной войне. А по упорным, ползущим по колоннам слухам, Сталин и вовсе перенес столицу в другой город, а значит, шанс на скорое и победоносное окончание войны таял с каждым днем, как снег под зимним, но уже чувствующимся ветром. Иногда, в редкие минуты затишья, когда колонна останавливалась на короткий привал, Ричи, прячась от всех, доставал из нагрудного кармана потрепанную красноармейскую книжку и вглядывался в выцветшую фотографию шестнадцатилетнего парня с серьезным взглядом. Он думал о том, что этот парень, Павел Петров из Смоленска, мог бы сейчас жить, учиться, влюбляться, но вместо этого он лежит в сырой земле где-то под Смоленском, и виной тому — он, Ричард Тозиер. Это я виноват в его смерти. Я убил его. 6.12.1941. — Zurück! Schnell zurück! Umgehung! — неслось со всех сторон. — Die Russen sind überall! (Назад! Быстро назад! Окружение! Русские повсюду!) — Soldaten, zurück zum Waldrand! Haltet die Formation! (Солдаты, отходим к опушке! Держите строй!) Крики офицеров, заглушаемые оглушительным грохотом рвущихся снарядов, треском автоматных очередей и дикими криками атаки, доносились словно сквозь толстое стекло — чужие, отстраненные, бессильные. Немыслимое случилось — советские войска перешли в яростное, сокрушительное контрнаступление, сметая обескровленные и замерзшие немецкие позиции. Грандиозный план фюрера рушился на глазах с ужасающей, непостижимой скоростью. Операция «Тайфун» захлебнулась в крови, снегу и лютом морозе под стенами Москвы. Ричи, пригибаясь к земле, передвигался от одного укрытия к другому — дерево, подбитый грузовик, воронка от снаряда. Он чувствовал, как свистят пули над головой, как с воем врезаются в землю осколки. Страх и ужас сжимали горло стальным обручем, били в виски тяжелым молотком. Он на мгновение остановился, тяжело и хрипло дыша, и оглянулся назад. Паника, хаос, сплошное месиво из бегущих серых шинелей и белых, словно призраки, маскхалатов советских солдат, вырастающих прямо из снега. И тут сквозь гам пробился приказ — найти более выгодную позицию, закрепиться и хоть ненадолго задержать русских, чтобы дать время основным силам на перегруппировку. Но… За одним из покореженных взрывами деревьев под Можайском он наткнулся на него. Невысокий, тощий парень в рваной телогрейке и ушанке, с винтовкой Мосина в окоченевших руках. Он выглядел измученным до крайности, почти мальчишкой, но в его широко раскрытых, воспаленных глазах горела такая первобытная, бездонная ненависть, что Ричи отшатнулся. Инстинкт заставил его резко вскинуть ППШ, ствол которого заплясал в его трясущихся, почти нечувствительных от холода руках. Он тяжело, по-собачьи задышал, пар вырывался изо рта клубами. Приказ был ясен — убить. Ликвидировать угрозу. Очистить путь. Но внутри все внезапно восстало, сжалось в один сплошной, болезненный комок протеста. Он не мог. Не мог снова нажать на спусковой крючок и убить этого испуганного, ненавидящего парня, который был такой же жертвой этой проклятой, бессмысленной бойни, такой же песчинкой, затянутой в жернова истории.  Они смотрели друг на друга через снежную пелену — два врага, два мальчишки, заблудившихся в аду.