barefoot.

— Не сутулься, не бормочи себе под нос, держись в туфлях ровно — ты будто в болоте увязла! Не забывай, что хоть мы и бедны, но ты — юная леди, и должна вести себя достаточно элегантно, чтобы богатые джентльмены, за которых ты могла бы выйти замуж, тебя не сочли за дурнушку. Даже с этим твоим уродливым... недостатком. Миссис Хэтчет, сердитая и чопорная женщина с высоким лбом, старательно пудрила и без того белое как снег лицо Хоррор, которая взирала на матушку обычным безвольным и отчаянным взглядом, с которым висельник смотрит на петлю. Корсет, так жестоко и туго затянутый на бедных рёбрах, мешал спокойно продохнуть, а пышное платье по последней моде то и дело путалось под ногами, когда шлейф змеёй вился вокруг перекрашенных в светло-жёлтый старых туфелек, норовя поставить в неудобное положение их хозяйку, которой хватало и того, что эти самые туфельки ей неимоверно давили, затрудняя походку ещё сильнее, чем всё остальное. Белое платье со слишком глубоким декольте — когда-то передаренное одной из её кузин — всё ещё вгоняло бедняжку в краску, но матушке показалось этого мало, потому, поверх толстого слоя пудры, она нанесла ещё столько же румян, и увенчала сию модную казнь живыми цветами и парой дешёвых побрякушек, впрочем, добавляющих эффектности, накрыв страшную травму на голове старомодной широкополой жёлтой шляпкой. Все эти трудные сборы и чудовищные операции — столь чудовищные, что бедняжка, впервые увидев своё отражение в полном обмундировании, отшатнулась с выражением безнадёжного ужаса на лице  — были в связи с одновременно и счастливым и злосчастным случаем, когда обедневшему аристократическому роду Хэтчетов вдруг досталось приглашение на бал для старшей дочери от приятельницы миссис Хэтчет, миссис Мэй — овдовевшей пожилой дамы с тремя дочерьми, уже вышедшими замуж. Так как из-за «недостатка» — как называла травму дочурки её матушка — в свет юная леди выходила не часто, для её родителей не было счастливей мысли, чем то, что они выдадут дочь за богатого мужчину и выведут из ямы бедности хотя бы эту самую неблагодарную девчушку, которая даже не могла тихонечко пройтись по бальной зале на каблуках и просто быть приятной. Что бы об этом плане ни думала сама мисс Хэтчет, этого она уже давно не рассказывала никому, так как первые её попытки высказаться были пресечены на корню. Так и вышло, что, чем дальше шли годы, тем покорней и кроче становилась барышня, и теперь, когда настал час бала, её отправили на слегка пошатывающихся ногах пешком, и она пошла без единого слова против. Когда Хоррор уже была в гардеробной в доме миссис Мэй, ноги её сводило от усталости и боли, а ей предстояло, к сожалению, ещё танцевать или, как минимум, стоять весь вечер, что было бы невыносимо, но выбора, конечно, у неё не было. — Чёрт бы драл эти дрянные туфельки! — про себя выругалась несчастная девушка, и повезло, что её никто в тот момент не слышал, ведь из уст столь юной особы никогда не должны были вылетать такие вульгарные и неподобающие слова. Если бы, конечно, в тот момент она не была самой несчастной маленькой женщиной на всём балу и ей не хотелось заплакать так сильно, чтобы наплакать целое море. В свои пятнадцать лет Хоррор была на редкость худощава и угловата, как маленькая иголка, и это даже при том, что сама раса скелетов не отличалась особой крупностью. Единственным её украшением с самого детства верно служили большие, острые алые глаза и белые, нежные ручки, но, спустя много лет, она осталась лишь с одним глазом, побледневшим от тоски, а ручки её теперь были в мозолях и потёртостях от домашней работы. И, хоть, по её мнению, девица лишилась всей своей привлекательности, каковая у неё в самом деле когда-то была, она не стыдилась своих затруженных рук и вообще к труду была склонна, безропотно и с усердием выполняя любые дела по хозяйству, с чем справлялась успешно. Но когда же дело доходило до выхода в свет, общественных мероприятий, ярмарок, балов — вся её пылкость куда-то пропадала и юная хозяйка становилась неуклюжей, деревянной копией самой себя под слоем косметики, цветов и оборок. Так произошло и сейчас. Когда радушная миссис Мэй встретила её, в неловкости Хоррор так старательно улыбалась, что пожилая леди, вероятно, решила, что той нездоровится, но тактично промолчала и проводила её с улыбкой, как любая хорошая хозяйка. Однако через секунду юная особа и впрямь почувствовала себя нездоровой, стоило ей застыть у входа в бальную залу и осмотреть всё происходящее вокруг взглядом не менее боязливым, чем у загнанного оленя. Музыканты трудолюбиво играли прекрасную музыку, под которую танцоры исполня не менее прекрасный вальс, кружась в середине залы. У стен, по краям комнаты, стояли неподвластные веселью джентльмены, покуривая трубки и разговаривая в своём кругу с шампанским в руках. Дамы в пышных нарядах и мужчины во фраках отдыхали в одном конце залы, на креслах и банкетках, чтобы вновь пустить в пляс, как только их ноги достаточно отдохнут. В другом же конце стоял роскошный шведский стол, накрытый для гостей, и сгрудившиеся вокруг него монстры и люди активно поглощали всевозможные угощения, пробовали вина и его возбуждённо нахваливали, попутно отпуская анекдоты, рассказывая истории и наслаждаясь приятным обществом нетрезвых собеседников. Это был бы вполне симпатичный приём, ни будь он так ужасен всем вышеперечисленным для самой маленькой Эйч, которая не то чтобы чувствовала себя не в своей тарелке, а так же ясно ощущала, что эта самая тарелка наполняется не своим бульоном, что было в два раза хуже, чем просто плохо. Не найдя иного выхода, кроме как незаметно добраться до кресел и стать совершенно незаметной, Хоррор поспешила выполнить план, но провалилась, таки споткнувшись о противный шлейф и этим насмешив пару напыщенных девиц, а также чуть не испортя танец двум парам, которые совершенно случайно чуть не набрели на неё и посмотрели крайне недоумённо, пока она тараторила тихие извинения. В конечном итоге позорный побег удался, и моя милая леди, такая уставшая, злая и несчастная одновременно, не решилась даже сесть на кресло в окружении полчищ людей, а вместо этого скрылась за занавесками, стукаясь лбом о балконную дверь и делая глубокий, отчаянный вдох. Она уже давно знала, что всё, на что подписали её великодушные родители — «дохлый номер». Не красавица и не богатая наследница, Хоррор была просто девушкой, столь несуразной, что ни один богатей не позарился бы на неё ни в коем случае. Места же, подобные этому, были ровно столь же невыносимыми, сколь и сама цель визитов в них. Потому, как и всегда, когда острые глаза её матери не достигали её на балах и празднествах, крошка пряталась за гардинами, скрывалась на балконах и в углах, а дома самым послушным и нежным голосом врала о том, с кем потанцевала, чтобы потом сказать правду о том, что никого не заинтересовала и ухажёров из выдуманных партнёров по танцам не нашла. Так и сейчас, с минутку поразмышляв, она поправила бессовестное белое платьице, закинула шлейф на руку и, как мышка, вбежала на дрожащих от боли ногах на балкон, слегка оседая и чувствуя, как глазницы неприятно пощипывают поступающими слезами. И слёзы эти непременно бы разлились, если бы не неожиданная встреча с незнакомым юным джентльменом, которого девушка тут обнаружила, краснея под слоем своего кукольного снаряжения. — Ах, простите, я и не знала, что здесь кто-то есть! — воскликнула бедная Эйч, снова становясь ровно, как прибитая к доске, после этого старательно разглядывая своего неожиданного незнакомца, который так обеспокоенно и не менее смущённо смотрел на даму, как будто это он вломился на балкон и почти уселся наземь в совершенно белом, пусть и подшитом местами, платье. — Нет-нет, что вы! Не обращайте на меня внимания, оставайтесь, если хотите, — с улыбкой произнёс парнишка и лицо его, как и голос, показались ей очень знакомыми. Перед Хоррор стоял высокий скелет с округлыми скулами, на одной из которых зиял алый шрам, и его разные глаза — красный и белый — смотрели на неё на удивление мягко, а голосом обладал приятный незнакомец не менее, чем красивым — мелодичным, но ещё по подростковому высоким, не до конца сломанным, от того же не менее очаровательным. Ну конечно! Она никак не могла обознаться и не узнать своего соседа, который так благородно однажды передал ей через забор улетевшее бельё с совершенно смешным выражением лица и с которым они так хорошо разговорились тогда. — Я вам не помешаю? — Нет, совсем не помешаете. Мне бы очень хотелось, чтобы вы остались... Я мало кого знаю и ещё не привык, поэтому прячусь здесь, но мне приятно увидеть знакомое лицо. Лицо это, однако, ранее миловидное, теперь казалось ему с трудом узнаваемым под слоем косметики, но, как истинный джентльмен, он никак это не прокомментировал, чтобы ни в коем случае не обижать юную леди. Слова его как раз потому и подействовали благотворно, и Хоррор, собрав все силы в кулак, с улыбкой доковыляла до балконных перил, чтобы опереться на них. — Тогда я постою с вами здесь. Признаться, чувствую себя ужасно неловко на балах, как слон в посудной лавке... — Как мы похожи, мисс Хэтчет... — В самом деле, мистер Икстейл? Теперь она оба переглянулись и, секунду погодя, дружно расхохотались, и дурное настроение обоих довольно быстро поднялось. — Зовите меня просто Кросс. — Тогда вы меня не мисс Хэтчет, а просто Эйч. — В таком случае, Эйч, вы любите танцевать? — Люблю, даже очень... Но не думаю, что смогла бы сейчас... — она слегка замялась, но не увидела в чужих глазах ни капли неприязни, и это её тоже успокоило. — Почему же нет? — Я отвечу, но только не смейтесь, пожалуйста! — Слово джентльмена, не буду смеяться! Со вздохом, Хоррор развернулась у перил, приподнимая юбку так, чтобы стало видно носок жёлтой туфельки. — Матушка заставила меня обуть эти туфли, а они мне невероятно малы. Если я попробую в них танцевать, выйдет цирковое представление с падением в конце. Кросс, очевидно, задумался, глядя то на дверь, то на туфельку, а затем совершенно серьёзно спросил, хотя в глазах сверкали мягкие радостные звёздочки. — А если вы их снимете, сможете танцевать? — Конечно, но ведь это неприлично! — Балкон достаточно большой для небольшого вальса, и нам слышно музыку отсюда, и чтоб меня повесили, если бы я взглянул на ваши стопы хоть на миг! — жарко обязался молодой монстр, в доказательство отвернувшись от леди, чтобы вдруг не взглянуть на её лодыжки. Сильно покраснев и задумавшись, Эйч всё же доверилась юному джентльмену, и осторожно, с тихим вздохом, сняла неудобную обувь, которая теперь покоилась у дверей. Услышав разрешение, Кросс развернулся, но, как и обещал, даже не бросил взгляда вниз, уважительно смотря партнёрке по танцу прямо в чудесный глаз, подавая ей руку для приглашения, на которое она с радостью ответила. Дождавшись счёта, они закружились в вальсе, и вместе с этим у бедняжки закружилась голова от нового чувства странного, сладкого подъёма, который она ощутила, расслабившись в тёплых руках нового друга и повинуясь его движениям, старательно, как никогда, вышагивая и ощущая себя совершенно свободно. Они всё танцевали и танцевали, пока оба не устали, и пока не кончилась музыка, останавливаясь со счастливым смехом и спокойствием. Туфельки снова оказались на ногах, пара вышла под руку с балкона и, устроившись на банкетке вместе, расслабленно юные особы разговорились. Хоррор почувствовала прилив уважения к смелому, немного безумному, но держащему слово джентльмену. Кросс же, всё ещё смущённый собственным предложением и их чудесным, самым чудесным из всех, танцем, ощущал, что кукольная оболочка — совсем не то, чем милая соседка была в глубине, и от ощущения этого просветлел, как цветок в солнечный день. Домой вернулись они вместе в экипаже Кросса, и миссис Хэтчет осталась весьма приятно удивлена, только увидя это, потому уставшая милая леди, впервые такая весёлая после бала, нежилась в постели без отчётов, думая о большом доме за забором и о красивых глазах, смотрящих на неё весь вечер только с мягкой нежностью.