Остывший август

      А мы ведь действительно ужасны.       Нынче такой неправильный август: холодный, как ржавый металлолом, сырой и жестокий, как осень. Я позволяю ветру продуть насквозь мои лёгкие, и распахиваю в стороны руки, будто бы так он подхватит меня кленовым листом и унесёт, и думаю о тебе, что нелепо: ты стоишь рядом, на расстоянии нескольких шагов, и невыносимо далеко. Пруд у ног дрожит: ему тоже страшно смотреть на то, что с нами стало.       Природа принципиально не пьёт антидепрессанты. Небо смазывается серым, как шпаклёвка. Лебеди крошатся на рыхлый снег и тонут. Вороны падают на землю, как скомканные фантики, и теряются. Давай утопим друг друга? Ты смотришь на воду так, будто наши мысли схожи.       Я, кажется, совсем не помню, что такое любовь. Только то, что это — ты. Поцелуи, как под анестезией. Немеют лицо и сердце — всё тело. Вкалывать тебя в артерии, хоть и совсем не действует. Вены почернели, губы стёрлись и покрылись коркой. Снимать кожу канцелярским ножом было бы гораздо милосердней, чем продолжать держать друг друга.       Чей-то ребёнок гонится за голубем, представляя себя шустрой птицей. Старушка с мелкой собачкой, женщина с коляской, мужчина в спортивном костюме — все они смеют иметь отношение хоть к кому-нибудь, а мы непростительно чужие друг другу, и это хуже, чем говорить на разных языках или не жить вместе из-за предпочтения совершенно разных стилей в интерьере.       Я бы обязательно возненавидела тебя такую, если бы ещё могла хоть что-то испытывать, и вот я злюсь на всех, кроме тебя, как дура, ведь никто из восьми миллиардов не изволил предупредить, что эта дрянь между нами до жути хрупкая — осколки влетели в нас равнодушной шрапнелью. Мы обе и Кай, и Снежная королева. Я даже совсем не знаю, что есть эта нежность.       У нас нет ни сил, ни навыков делать вид, что всё точно так же, как прежде. Из нас вышли бы худшие героини романтического фильма, зрители спалили бы киностудию, посадили бы режиссёра на кол. Когда я гляжу на тебя, облитую солнцем, мне уже не слепит глаза. Ты не замечаешь ни толики смысла в коробке моего любимого чая на твоей кухне. Наши ладони больше не состыковываются, будто мы разные, совсем непохожие формы жизни. Твоя дымчатая, облачно-пушистая кошка не признаёт никого из нас, больше не трётся о ноги.       Я как-то не жажду тебя обнять, чтобы согреть. Это так правильно: коченеть вместе. Ты покупаешь нам фруктовый лёд и абсолютно точно не хочешь помнить моё дыхание. Начинается мелкий дождь, словно кто-то решил стряхнуть капли с рук, только морось никак не кончается. Я не горю желанием приносить тебе мёд, если ты простудишься. С твоей кошмарной привычкой болеть после любого ничтожнейшего переохлаждения уже как полчаса стоило бы сидеть дома, но разве об этом скажешь?       Ты терпеть не можешь тишину гораздо сильнее назойливого шума моих сериалов и только поэтому никогда не гонишь. Было бы гораздо честнее наконец расстаться, если бы только у нас осталась хоть доля уважения, если бы мы умели иначе. Когда я вижу, что ты тайком плачешь, вполсилы, будто жалея слёзы, наспех стирая их рукавами, я вяло думаю: ты это заслужила. В твоих напряжённых чертах иногда я читаю, что я худшее, что с тобой случалось, но это почти не обидно: я тоже предпочла бы тебя никогда не встречать.       Если существует организация на небесах, которая следит за всем этим беспорядком, там, вероятно, ладонями закрывают глаза, когда речь заходит о нас. Мы вовсе не пытались сохранить что-то светлое, и я даже сомневаюсь, что оно тут когда-нибудь было. Ты застываешь с пустым взглядом в горизонт, будто этот день никогда не завершится. Если я спрошу, ты ответишь на совсем другой вопрос. Никто больше по-настоящему не существует.       Возвращаться домой, чтобы ещё раз вместо консервной банки открывашкой выпотрошить друг друга. Будь я вампиршей, я не стала бы тебя обращать, а просто выпила бы до дна, а потом отправилась бы спать, сложив крестом руки. Ты мечтаешь о том, чтобы я пообещала тебе, что так будет не всегда, потому что предельно ясно осознаёшь, что нет ни шанса. Что ж, ты сама вписалась — правда, забавно?       Свою способности чувствовать я истратила на тебя — ты можешь похвастаться тем же. Сломанные настолько, чтобы не подходить никому, даже друг другу. Ты догрызаешь мороженое и говоришь, что насквозь промёрзла. Какой же несуразный всё-таки час!       Я целую тебя на центральной площади города, вцепившись в ворот ветровки, и что-то внутри тебя трескается и хрустит — это слышу лишь я в нашей неизбывной способности зеркалить. Жест-насмешка над всеми вокруг, над нами. Сладкая ложь: «Завидуйте нашему счастью!» После ты даже не пытаешься улыбнуться, будто с большим восторгом коснулась бы лба трупа нелюбимой двоюродной бабушки.       Скажи, чего же ты хочешь сильнее всего? Так, по секрету. Мне можно. Этот паршивый август сталкивает с обочин, сжимает жгуты на шеях, рассыпается окурками по подъездам. Миллиарды лет мир близился к этой точке, где наши подошвы стоят на одном тротуаре, где слово «любовь» совсем потеряло значение. И я уже точно знаю, что ты будешь есть арбузный фруктовый лёд до самого декабря и купишь ещё больше чая, боясь дотронуться до моих рук, как до электрощитков, боясь замёрзнуть совсем, наорёшь на кошку. Ничто всё так же не будет иметь ни грамма смысла: я, ты, мы, наши мысли…       Я всё ещё хочу спрятаться под твоим одеялом до самого конца времён.