Берегу

Вернись как обещал Вечер. Их квартира. Тишина. Гулкий, давящий тишиной звонок в дверь вырывает Соню из оцепенения. Она уже вторые сутки не спит. Телефон Глеба молчит. Все его друзья, включая родителей и колег, разводят руками — они не в курсе. Охранники, дежурящие у подъезда, лишь качают головами: Он уехал один. Не сказал куда Она подбегает к двери, сердце колотится где-то в горле. В глазке — бледное, мрачное лицо Кирилла. Не врача, а друга. И выражение у него не сулит ничего хорошего. Она распахивает дверь. — Где он? Что случилось? — Соня смотрит Кирилл молча заходит, тяжело дыша. Он не смотрит ей в глаза. В его руке — не телефон, а конверт. Простой, белый. Он протягивает его ей. Рука его чуть дрожит. — Он… он приехал ко мне вчера утром. Отдал это. Сказал… передать тебе. Если с ним… если что-то случится. Соня замирает. Весь мир сужается до этого конверта. Она медленно берет его. Узнает бумагу — это с той самой пачки, на которой Глеб любил писать тексты. На конверте её имя. Выведенное его твёрдым, узнаваемым почерком а рядом сердечко. Она срывает уголок. Внутри — несколько листов, исписанных с обеих сторон. Она начинает читать. И с первых же строк воздух перестаёт поступать в лёгкие. Солнышко моё Если ты читаешь это, значит, я не смог вернуться, значит в этот раз не получилось. Значит, то, за чем я пошёл, оказалось сильнее меня. Прости. Прости за всё. За каждую секунду страха за меня, что ты прожила без меня. Она прислоняется к стене, чтобы не упасть. Кирилл стоит рядом, смотря в пол. Я знаю себя. И я знаю тебя. Я знаю, что ты не проживёшь и трёх суток. Сердце твоё слишком большое и хрупкое, чтобы выдержать такую боль. И мы оба это знаем. И я ненавижу себя за то, что делаю это с тобой. Но у меня нет выбора.Котенок мой я знаю что поступаю подло. Слёзы капают на бумагу, размывая чернила. Она пытается сглотнуть ком в горле, но не может, тело трясет безумно сильно. Проблема, с которой я столкнулся… она старая. И очень опасная. Опаснее всего, что было до этого. Она может прийти к тебе. И я не могу допустить этого. Ни за что. Поэтому я должен уйти и решить это. Один. Даже если это будет последнее, что я сделаю. Она в ужасе смотрит на Кирилла. — Что за проблема? Что он сделал? Кирилл качает головой, голос срывается — Он не сказал. Только попросил передать письмо. И сказал… сказать тебе, чтобы ты не искала. Что это бесполезно. Она возвращается к письму. Последний абзац. Я не прошу тебя жить ради памяти обо мне. Я знаю, что это невозможно для тебя. Я просто прошу… помедли. Хотя бы сутки. Не делай ничего сгоряча, не убивай себя. Всё оформлено на тебя. Квартира, счета, права. Всё будет твоим. Воспользуйся этим. Уезжай. Спрячься. Живи так, как мы мечтали. Однажды. Для меня это будет означать, что моя смерть была не напрасной.Ты всегда будешь светом а я тенью, и не плачь пожалуйста хорошо? Я люблю тебя больше жизни, люблю безумно сильно. Прости. Твой Глеб. Письмо выпадает из её ослабевших пальцев. Она не плачет. Она издаёт тихий, сдавленный звук, будто животному попали в самое сердце. Она медленно сползает по стене на пол, обхватывая голову руками. Соня шёпотом, раздавлено — Нет… Нет, нет, нет. Она не говорит «как он мог». Она не кричит. Она просто разрушается изнутри. Он знал. Он знал её лучше, чем она сама. Он предсказал её смерть с пугающей точностью. Три дня. Её большое, хрупкое сердце действительно не выдержит. Кирилл опускается перед ней на колени, пытаясь до неё достучаться. — Соня, дыши. Дыши, я тебе приказываю как врач! Он… он сильный. Он мог совладать. Есть шанс… Но она его не слышит. Она смотрит в одну точку, и в её глазах — пустота. Та самая пустота, которую он когда-то разглядел в ней и которую потратил годы, чтобы заполнить своим светом. Теперь этот свет погас. Он был прав. Она не переживёт этого. Не потому что слабая. А потому что их души были сплетены в слишком тугой узел. И с его исчезновением её собственная распадается на части. Она не ищет телефон Она просто сидит на полу в пустой квартире, которая теперь принадлежит только ей, и тихо умирает заживо. Потому что он попросил её помедлить хотя бы сутки. А для него она всё ещё была послушной девочкой. Даже в этом. Соня подняла на Кирилла глаза. В них не было слёз — только сталь, лёд и бездонная, всепоглощающая ярость отчаяния. Она поднялась с пола, движения резкие, механические. У Сони голос низкий, без колебаний, режущий как лезвие — Ты знаешь. Где он, ты в курсе но врешь Это не вопрос. Это приговор. — Соня, я не могу… Он сказал… Она делает шаг вперёд. Её хрупкая фигура вдруг кажется ему огромным. — Он написал, что я не проживу и трёх суток. Он не ошибается. Знаешь, что я сделаю, если ты не отвезёшь меня к нему? Сейчас же? Я не буду ждать.Я вскрою вены в той самой ванной, где он меня мыл, когда мне было плохо. И твоя клятва Гиппократа и его просьба не помогут. Ты останешься с двумя трупами. Его — где-то там. И моим — прямо здесь. И на твоей совести будет оба. Ты врач. Ты видишь, что я не блефую. Она говорит это с леденящим душу спокойствием. Она не истерит. Она констатирует факт. Кирилл смотрит на неё, и в его глазах — ужас. Он видит это. Видит ту самую пропасть, о которой писал Глеб. И понимает — она не шутит. Её жизнь держится на одной ниточке — на Глебе. И если она не сможет до него дотянуться, она перережет её сама. — Глеб убьет меня если я тебя приведу — Не убьет, лучше я, пытаясь его спасти, чем я, мёртвая здесь, в одиночестве. Выбирай. Её глаза горят нечеловеческим огнём. В них нет страха, только решимость и безумие любви, перешедшей все границы. Кирилл зажмуривается на секунду. Он проиграл. Проиграл её отчаянию. — Ладно… Ладно. Едем. Но ты сделаешь всё, как я скажу. И если что-то пойдёт не так. — Ничего хуже того, что есть, уже не будет. Вези. Он выводит её к машине. Она молча садится на пассажирское сиденье, сжимая в кулаке тот самый конверт с прощальным письмом. Она не плачет. Она смотрит в окно на мелькающие огни, и её лицо — маска непробиваемой решимости. Он ведёт машину быстро, почти лихача. Молчание в салоне давит. — Что он задумал? — Разборки. Старые. С очень опасными людьми. Он пошёл… отдавать долг. — Он заброшенном заводе за городом. Он сказал прийти туда одному. Она кивает. Всё ясно. Он пошёл на смерть. Чтобы закрыть её от прошлого, которое, видимо, нагнало его. Она не говорит больше ни слова. Она просто смотрит вперёд, планируя свои действия. Даже если этой ценой будет она сама. Заброшенный завод. Ночь. Машина Кирилла с визгом тормозит у разбитых ворот. Фары выхватывают из темноты груды ржавого металла и облупившуюся кирпичную кладку. Тишина была оглушающей, но из глубины здания донеслись приглушённые, но отчётливые звуки — два сухих, хлопающих выстрела. Поток ещё более оглушительная тишина. Соня выскочила из машины раньше, чем Кирилл заглушил двигатель. Она не бежала — она летела на звук, сердце колотясь так, что отдавалось в висках. Кирилл шипит ей вслед, выбегая — Соня, стой! Чёрт! Он бросился за ней, на ходу доставая из бардачка аптечку и тактический фонарь. Она ворвалась в огромный цех. В воздухе висела пыль и едкий запах пороха. В луче света от фонаря Кирилла открылась картина: На бетонном полу, в позе, говорящей о быстром и жёстком падении, лежали два незнакомых мужчины. Неподвижно. Тёмные пятна растекались под ними. Ружья валялись неподалёку. И чуть поодаль, прислонившись спиной к старому станку, сидел Глеб. Голова была запрокинута, глаза закрыты. Лицо — мертвенно-бледное. Его правая рука бессильно лежала на колене, пальцы всё ещё сжимали пистолет. Левая была прижата к низу живота, и сквозь тёмную ткань куртки обильно сочилась, отливая чёрным, кровь. Соня издала звук, между стоном и всхлипом, и бросилась к нему. Кирилл был первым. Он оттащил её за плечо, опустился на колени перед Глебом и двумя пальцами нащупал артерию на шее. — Жив. В сознании? Глеб! Слышишь меня? Ответа не последовало. Только слабый, прерывистый стон. Кирилл быстро, почти автоматически, работал руками: расстегнул куртку, разрезал ножом футболку. Пулевое входное отверстие в нижней части живота было небольшим, но зловещим. Кирилл резко повернулся к Соне, которая стояла как вкопанная, трясясь и заламывая руки. — Соня! Аптечка! Сейчас же! Там гемостатические губки и бандаж! Быстро! Его тон вернул её к реальности. Она метнулась к аптечке, с дрожащими руками стала искать нужное. Кирилл тем временем накладывал жгут выше раны, стараясь остановить кровотечение. —Он… он выживет? — Если успеем. Помоги! Прижми это здесь, сильно! Дави! Она прижала губки к ране, чувствуя, как ладони становятся липкими и тёплыми. Она давила изо всех сил, смотря на его белое, безжизненное лицо. Кирилл уже говорил по телефону, прижав его плечом к уху, продолжая работать. — Да, заброшенный завод «Этажерка» на Киевском шоссе! Травма живота, проникающее, массивная кровопотеря, без сознания! Готовьте операционную! Я везу! Делаю всё, чтобы стабилизировать! Он бросил телефон, закончил накладывать давящую повязку. — Помоги перетащить его к машине! Осторожно! Они, спотыкаясь, почти понесли его тяжёлое, обмякшее тело к машине. Соня открыла заднюю дверь, и они уложили Глеба на сиденья. Она впрыгнула рядом, продолжая держать его руку и прижимать повязку. Кирилл сел за руль, и машина рванула с места, визжа шинами. В салоне пахло кровью, порохом и страхом. Соня смотрела на лицо Глеба, беззвучно шепча одни и те же слова — Держись. Держись, пожалуйста. Я с тобой. Вернись ко мне. Обещал же… Обещал всегда возвращаться. Приёмное отделение. Ночь. Соня резко остановилась у дверей приёмного покоя. Дежурная бригада с каталкой уже ждала — Кирилл успел предупредить их по дороге. Двери распахнулись. — Травма живота! Проникающее! Без сознания! Массивная кровопотеря! — крикнул Кирилл, выскакивая из машины. Медбратья ловко, почти молниеносно, переложили Глеба на каталку. Его лицо было белым, повязка на животе пропиталась тёмно-красным. Соня выпрыгнула следом, её руки и пижама в крови. Она пыталась бежать рядом с каталкой, но её мягко, но твёрдо оттеснила медсестра. Дежурный врач крикнул Кириллу пока они неслись по коридору к реанимации — Группа крови известна? —Первая положительная у Глеба. Но нужен свежий анализ, перекрёстная проба! Готовьте операционную! Врач кивнул и крикнул что-то лаборанту. Каталку с Глебом затолкали в лифт, ведущий в операционный блок. Соню оставили за раздвижными дверями. Она стояла одна в ярко освещённом, стерильном коридоре, вся в крови любимого человека, и смотрела, как двери закрываются, увозя его жизнь. Мир сузился до гулкого света ламп и воя сигналов в её голове. К ней подошла старшая медсестра — женщина с усталым, но не лишённым сочувствия лицом. — Софья Голубина? Соня лишь кивнула, не в силах вымолвить слово. —Кровопотеря серьёзная. Своей крови может не хватить. У вас какая группа? Соня подняла на неё глаза. Вопрос был простым и медицинским, но для неё он прозвучал как спасательный круг. —Первая. Положительная. Такая же, как у него. Медсестра кивнула с намёком на облегчение. — Идёмте. Сделаем забор на анализ и подготовим вас. На всякий случай. Её отвели в процедурный кабинет. Укол иглы в вену казался ничем по сравнению с болью, разрывающей грудь. Она смотрела, как тёмно-алая кровь наполняет пробирку. Лаборант быстро забрал пробирки. Соню усадили в кресло рядом с постом медсестёр, напротив тяжёлых дверей операционной. Вручили стакан сладкого чая. Она не пила. Она просто сидела, сжав кулаки, и смотрела на эти дверы. Вся её воля, вся её энергия была направлена туда, за них. Кирилл уже в хирургическом халате, перед тем как зайти в операционную, на секунду вышел к ней. — Всё будет хорошо. Я не допущу. — Спаси его. Или я умру вслед за ним. Это не угроза. Это факт. Он молча кивнул. Он понял. И скрылся за дверью. Теперь она была одна. Готовая отдать ему всю свою кровь, всю свою жизнь. Сидя в стерильном больничном кресле, она была готова на всё. Больница. Утро Тяжёлые двери операционной наконец открылись. Первым вышел Кирилл. Его лицо было серым от усталости, движения замедленными, но в уголках глаз читалось облегчение. Он снял хирургическую шапочку и провёл рукой по лицу. Соня вскочила с кресла, вся превратившись в один сплошной вопрос. — Всё. Всё хорошо. Вытащили. Кровотечение остановили.организм вымотан, но это ерунда. Жив. Будет жив. Она не закричала от радости. Не заплакала. Просто облегчённо выдохнула, и всё напряжение последних часов отпустило её так резко, что она едва не рухнула. Медсестра поддержала её под локоть. — Он в реанимации. Без сознания. Но всё стабильно. Ты… ты спасла его, Соня. Твоя кровь ему очень пригодилась. И твоя… твоя решительность там, на заводе.—Он слабо улыбнулся при обнял её за плечи. —Он бы тобой гордился. Гул аппаратуры в палате реанимации стал саундтреком её нового кошмара. Глеб был жив. Чудом. Благодаря скорости Кирилла, мастерству хирургов и нескольким литрам донорской крови, часть из которых была её Он был без сознания, опутан трубками, проводами и датчиками. Но ровная зелёная линия на мониторе пульса была самым красивым зрелищем в её жизни. Сейчас его жизнь висела на волоске не от пули, а от риска осложнений, инфекции. А Соня сидела на стуле в коридоре, завернувшись в больничный плед, и тряслась от слабости. Отдача была жестокой. Кирилл снова вышел из реанимации. Он выглядел измождённым, но на его лице читалось осторожное облегчение. — Критический период — первые 72 часа. Сейчас стабилен. Всё в руках его организма и…—Он посмотрел на Соню и замолчал. Она была белая как полотно. Губы синеватые. Глаза огромные, с тёмными кругами, но горели блеском. Она отдала для него почти 600 мл когда норма 450. Добавок к этому шок, бессонные сутки и адреналиновый откат. — Соня, твой иммунитет слаб. Ты сейчас рухнешь здесь же, и кому это нужно? Ему? Мне? Ты ничего не сможешь ему дать, если сама будешь на аппарате искусственного жизнеобеспечения. Она молча покачала головой, не в силах даже слова вымолвить. Кирилл присаживается перед ней на корточки — Слушай меня. Его тело будет бороться за жизнь. А твоё — нет. Ты и так на пределе. Ты дала много крови. У тебя стресс, истощение. Твой иммунитет на нуле. Одна случайная инфекция — и ты сляжешь с воспалением лёгких. Или того хуже. Ты хочешь этого? Она снова покачала головой, и по её щекам покатились тихие, бессильные слёзы. — Я не могу его оставить. — Ты ему не нужна больная и слабая. Ему нужна ты — сильная. Чтобы встретить его, когда он очнётся. А для этого тебе нужно есть, спать и восстанавливаться. Сейчас. Он говорил жёстко, без сюсюканий. Он знал, что только так до неё можно достучаться. Через её ответственность за него. — Вот что будет. Сейчас медсестра сделает тебе укол лёгкого седативного. Ты поспишь хотя бы четыре часа. Потом тебя отвезут в палату, поставят капельницу с глюкозой, витаминами и иммуномодуляторами. Ты будешь есть бульон, пить много воды. Каждый день. Пока я не скажу, что можно остановиться Это не просьба. Это лечение. Она смотрела на него, и в её глазах шла борьба. Любовный инстинкт требовал сидеть у двери. Но разум, подпитанный его словами, понимал — он прав. — А если он… пока я сплю… — Я буду здесь. Я никуда не уйду. Я лично буду каждые пятнадцать минут заходить к нему. И если что-то случится хоть малейшее изменение — я разбужу тебя сам. Обещаю. Она медленно, будто кость за костью, кивнула. Сдалась. Медсестра сделала укол. Действовало быстро. Её отвели в отдельную палату, помогли лечь. Сознание уплывало, как только голова коснулась подушки. Последнее, что она видела перед сном — Кирилл в дверном проёме, он говорил по телефону, отдавая распоряжения о её капельнице. Её сон был тяжёлым, без сновидений. Но это был сон восстановления. Её тело, её иммунная система, наконец, получили передышку, чтобы начать бороться не только за него, но и за неё саму. Она просыпалась, ела безвкусный бульон, снова засыпала под капельницей. Она делала это не для себя. Она делала это для него. Палата Сони. Третий день. Капельница закапывала в её вены витамины и силы. Сон уже не был таким тяжёлым и беспамятным. Она могла вставать, ходить по коридору до дверей реанимации и обратно. Лицо постепенно теряло смертельную бледность, но глаза по-прежнему были двумя огромными тёмными пятнами на исхудавшем лице. К ней зашёл Кирилл.Он выглядел уставшим, но на смену напряжению пришла осторожная надежда. — Он стабилен. Врачи начинают снижать дозу седативных. Он может прийти в сознание в течение суток. Сердце Сони ёкнуло от внезапного, острого страха. Не за него, а… перед ним. Перед тем моментом, когда он откроет глаза. Кирилл, увидел этот страх. Он сел на край кровати, его выражение стало серьёзным, почти суровым. — Соня, мне нужно тебя подготовить. Когда он очнётся… он может быть не сразу тем, кого ты знаешь. Она смотрела на него, не понимая. — Он получил черепно-мозговую травму при падении. Плюс массированная кровопотеря, гипоксия, коктейль из мощнейших препаратов… Мозг мог пострадать. При выходе из медикаментозного сна возможна… спутанность сознания. Дезориентация. Агрессия. Он сделал паузу, позволяя ей это осознать. — Он может не узнать тебя. Может оттолкнуть. Может пытаться драться, кричать. Это не он. Это его мозг, повреждённый и напуганный, который пытается защититься. Это продлится недолго — несколько часов, день. Но тебе нужно быть к этому готовой. И не принимать это на свой счёт. Соня медленно выдохнула, сжимая край простыни. Представить Глеба — того, кто всегда её оберегал, — агрессивным по отношению к ней… это было хуже любой физической боли. — Что мне делать? — Сохранять спокойствие. Не подходить близко, если он не в себе. Говорить тихо и чётко. Напоминать ему, кто он, где он, что он в безопасности. Назвать своё имя. Сказать, что он в больнице, что операция прошла успешно. И… быть готовой отойти и позвать меня или медсестру. Мы будем рядом. Она кивнула, с трудом сглатывая комок в горле. Её самая заветная мечта — увидеть его глаза — теперь стала источником страха. Кирилл положил свою руку поверх её сжатых пальцев. —Он пройдёт через это. Его личность, его память — всё вернётся. Это просто временный кошмар, я тебе клянусь что через месяца два он на сцене будет прыгать и читать реп. Но тебе придётся быть сильной. Сильнее, чем сейчас. Для него. Она снова кивнула. Страх постепенно вытеснялся решимостью. Если это то, через что ему нужно пройти, она будет там. Даже если он будет отталкивать её. Даже если будет кричать.Она провела остаток дня, морально готовясь. Палата реанимации. Спустя несколько часов. Мониторы по-прежнему монотонно пищали, но их ритм стал чуть увереннее. Глеб лежал неподвижно, но его веки затрепетали. Соня, сидевшая в стороне на стуле, замерла, впиваясь в него взглядом. Сердце заколотилось где-то в горле, смесь надежды и того самого страха, о котором предупреждал Кирилл. Он медленно открыл глаза. Стеклянные, мутные, ничего не выражающие. Они бессмысленно скользнули по потолку, по светильникам. — Глеб? Ты в больнице. Операция прошла. Всё хорошо-Соня тихо, осторожно, как учил Кирилл говорит Его взгляд медленно, с трудом нашёл её. На секунду в его глазах мелькнуло что-то знакомое, но тут же погасло, сменившись животной, дикой тревогой. Он попытался резко дёрнуться, но тело не слушалось. Из горла вырвался хриплый, нечленораздельный звук. Он замотал головой, пытаясь поднять руку с катетером. Монитор запищал — Глеб, ты в безопасности. Это я, Соня не двигайся пожалуйста Услышав имя, он замолчал и уставился на неё. Его взгляд был пугающим — чужим, подозрительным, полным немого вопроса. Он смотрел на неё, как на потенциальную угрозу. — Кто…? Отойди. Эти слова ударили её больнее любого физического воздействия. Она сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как подступают слёзы, но заставила себя остаться на месте. — Я не отойду. Я твоя жена. Ты ранен. Тебе нужна помощь. Ты в больнице. Он снова попытался двинуться, и на его лице появилась гримаса боли и ярости. — Врёшь… Все врут… Где…? — Он обвёл глазами палату, ища выход, оружие, что угодно. В этот момент в палату вошёл Кирилл.Он увидел картину и мгновенно. — Глеб, это доктор Кирилл. Ты получил ранение. Сейчас ты в безопасности. Ты в моей клинике. Успокойся, ты делаешь себе хуже. Голос друга, знакомый, властный, казалось, немного достиг его сознания. Глеб перевёл на него взгляд, дыхание всё ещё было частым и поверхностным. — Соня, выйди, пожалуйста, ненадолго. Она кивнула, безропотно. Она знала, что он в надёжных руках. Она вышла в коридор, прислонилась к холодной стене и закрыла лицо руками, пытаясь перевести дух. Из-за двери доносился низкий, успокаивающий голос Кирилла. Через пятнадцать минут Кирилл вышел. Он выглядел уставшим, но довольным. — Уснул. Ненадолго. Это нормально. Первая буря прошла. Он не узнал тебя сознательно, но… его подсознание среагировало. Когда я сказал твоё имя, он перестал бороться. Это хороший знак. — Он… он меня боялся…- она вытирает слезы они текут. — Нет. Он боялся ситуацию. Свой страх. Боль. Незнакомое место. Ты была частью этого кошмара. В следующий раз будет лучше. Он будет приходить в себя волнами. С каждым разом — всё яснее. Она снова зашла в палату и села на свой стул. Палата реанимации. Следующие несколько дней. Время растянулось в тягучую, монотонную ленту из звуков аппаратуры, тихих шагов медсестёр и сменяющих друг друга коротких, тревожных пробуждений Глеба. Он приходил в себя урывками. Каждый раз — словно выныривая из тёмной, холодной воды. Спутанность сознания и агрессия постепенно отступали, сменяясь глубокой, животной слабостью и растерянностью. Он уже не отталкивал, а скорее не понимал, где находится и что происходит. В одно из таких пробуждений его взгляд упал на Соню. Она сидела на своём стуле, пила воду из пластикового стаканчика. Он смотрел на неё несколько секунд, его глаза медленно фокусировались. Голос Глеба — хриплый шёпот, едва слышный — Сонь?.. Она замерла, боясь спугнуть этот миг ясности. Поставила стакан и медленно подошла к кровати, не сводя с него глаз. — Я здесь. Он медленно, будто руки весели 100 кило , поднял руку с катетером. Не чтобы оттолкнуть. Его пальцы дрогнули и слабо сомкнулись вокруг её запястья. Держался не крепко, а так, будто проверял, реальна ли она. Соня гладя его руку свободной ладонью. — Ты в клинике у Кирилла. Ты был ранен. Тебе сделали операцию. Всё уже позади. Теперь тебе нужно отдыхать и восстанавливаться. Он слушал, стараясь понять. Его взгляд блуждал по её лицу, по её руке, которая держала его. — Болело.— он прошептал, и в его голосе послышалась детская обида.— Сильно болело. — Я знаю. Сейчас уже лучше, да? Больше не так сильно. Он молча кивнул, веки его уже наливались тяжестью. Сознание снова начало уплывать. Но на этот раз он не сопротивлялся. Его пальцы всё так же слабо лежали на её руке. Это был не захват, а необходимость чувствовать связь с реальностью. С ней. Перед тем как снова провалиться в сон, он успел прошептать: — Не уходи. Соня наклонилась, коснувшись губами его лба — Я никуда не уйду. Я всегда тут. Он уснул. На этот раз его сон был более спокойным, дыхание — ровным. Он держал её за руку. Когда через пару часов Кирилл зашёл проведать его, он застал эту картину: Глеб спит, а Соня сидит рядом, её рука аккуратно лежит в его ослабевшей ладони. Она не спала, просто смотрела на него. — Прогресс. Уже не пытается тебя стукнуть, а держит за руку. Отличный знак. В его голосе прозвучала лёгкая, уставшая улыбка.Память будет возвращаться фрагментами. Что-то может выпасть навсегда. Сам момент травмы, например. Это защитный механизм. Она кивнула. Ей было всё равно, помнит ли он тот ужас. Главное, чтобы он помнил её. С этого момента их общение строилось на этих коротких, ярких всплесках ясности. Он просыпался, пил несколько глотков воды с её помощью, иногда мог сказать пару слов: Холодно, Жажду, Соня, Спину ломит. Она отвечала на его нужды молча и эффективно — поправляла одеяло, подавала воду, вызывала медсестру для смены положения. Как-то раз, придя в себя, он посмотрел на капельницу. Потом перевёл взгляд на неё. В его глазах мелькнуло что-то знакомое — тень его старой, гордой натуры. — Красивенько. Это было слабым подобием его старой иронии. Попыткой посмотреть на ситуацию с насмешкой. Она улыбнулась, первый раз за многие дни — настоящей, не вымученной улыбкой. — Очень. Прямо картинка.— Она поднесла к его губам трубочку с водой. Он сделал маленький глоток и снова уснул. Но этот крошечный момент их старого, привычного общения дал ей больше сил, чем все капельницы и витамины. Концертная площадка. Три месяца спустя. Гул толпы был физически ощутим — низкий, мощный, как грозовое облако, готовое разрядиться тысячами голосов. Прожекторы выжигали радужные пятна в глазах, а под ногами содрогалась от тяжёлого баса сцена. Месяц два спустя И он был в самом эпицентре этого буйства. Глеб. Не бледный, не измождённый, не прикованный к больничной койке. А живой, заряженный адреналином и какой-то животной, первобытной радостью бытия. Вот он носится по сцене, как метеор, срывая овации. Футболка мокрая от пота, на шее — полотенце. Он не просто читает — он выплёскивает каждую строчку, каждый панч, как выкрикивает заклинание. Он благодарен. Благодарен этой сцене, этому гулу, этому второму шансу, который ему подарили. И вот первые завораживающие, божественные ноты «НЛО» разносятся над толпой. Толпа замирает на секунду, а потом взрывается единым рёвом узнавания. Глеб замирает в центре сцены, подняв руку, ловя такт. И начинает петь. Не читать, а именно петь— тем своим срывающимся, хрипловатым вокалом, полным неподдельной тоски и надежды. Ты — родная, мне нежная изморозь Моя суть — как предсмертная исповедь Ты смотришь взглядами нежными, зимними Ты зовёшь, словно счастье‎‎, по имени Перед Богом «хочу» стали равными Ты — Луна над заснувшими травмами Помогла мне понять моё зло Ты сошла ко мне с неба, моё НЛО Он закрывает глаза, и кажется, что он поёт не для тысяч людей, а для одного-единственного человека. Он проживает эти строки заново. Теперь для него это не просто метафора. Это буквально его история. Он был там, на грани, его чуть не «забрали». И он вернулся. И в этот момент его взгляд, будто по какому-то внутреннему радару, находит её за кулисами, стоит Соня. Она не кричит, не прыгает. Она просто смотрит на него. И улыбается. Той самой тихой, бездонной улыбкой, в которой есть всё: и пережитый ужас, и бесконечное облегчение, и гордость, и такая мощная любовь, что ему на мгновение перехватывает дыхание прямо на сцене. Он не прекращает петь, но его жест меняется. Он уже не рвёт себе лёгкие для зала. Он направляет руку в её сторону, кладет ладонь на сердце и поёт эти строки ей Он пел о их странной, неземной связи, которая спасла его. О том, что она — его самый главный полёт. Его спасение. Песня закончилась. Музыка смолкла. Он стоял, тяжело дыша, а зал рушил тишину в клочья аплодисментами и криками. Но он не слышал зала. Он видел только, как она подносит руку к губам и посылает ему тихий, нежный поцелуй. И Глеб Голубин, циник, выживший из последних сил боец, непроницаемый Pharaoh, — улыбнулся. Широко, по-мальчишески, по-настоящему счастливо. И махнул ей рукой, прежде чем снова нырнуть в бушующее море своего шоу. — Все наверно в курсе что произошло, и хочу сказать спасибо всем тем кто верил, Но есть человек… без которого… я бы просто сдался. Я бы не боролся. Не имело бы смысла. — Соня… Котенок мой… —Его голос срывается, и он на секунду опускает голову, собираясь с силами. —Ты… ты не просто была рядом. Ты отдала свою кровь для меня. Ты сидела у моей койки, когда я был не в себе и не узнавал тебя. Ты терпела моё чёртово упрямство и мои страхи. Ты… ты блядь вцепилась в мою жизнь и не отпустила. Ты не дала мне уйти.Ты самое ахуенное что случилось со мной. Спасибо тебе. За всё. Я люблю тебя. А затем Глеб подошел к Соне поцеловал её в губы. — А теперь, блядь, зажгите тут, я не всё отработал еще! И музыка ударила с новой силой.