Домашка чуть по-взрослому

– Да отвлекись ты уже от своей домашки! Голос прозвучал сдавленно, словно сквозь зубы, в котором смешались обида, раздражение и отчаянная попытка звучать как обычно – легкомысленно и беспечно. Ёсики повернул голову к беловолосому и задумался: когда же это он уроками то мог столько заниматься? Мысль была абсурдной. Учеба всегда давалась ему легко, лекции он схватывал на лету, а конспекты вёл больше для порядка, чем из реальной необходимости. Правда была в другом. Правда была в том, что тетрадь с кривым почерком стала его щитом, единственным оправданием, чтобы не смотреть на того, кто стоял сейчас в двух шагах от него, всем своим видом излучая бурю эмоций. А вот, столько мыслей лезет в голову вечно с этим существом. Или... нет, ну никогда не мог понравиться монстр в Хикару ему, ну нет! Он яростно закачал головой, пытаясь физически отогнать навязчивые образы первой влюблённости. Не монстр. Никогда не монстр. Это был Хикару. Его Хикару. Тот самый, с которым они вместе росли, делились мальчишескими секретами, сбегали с уроков, чтобы гонять на велосипедах до самого заката. Тот самый, чью руку он держал на похоронах отца Хикару, и это молчаливое единение значило больше, чем все слова соболезнования от взрослых. Тот самый, в кого он был по уши влюблен все свои сознательные подростковые годы. А потом… потом случилось Это. То, что перевернуло всё с ног на голову. То, о чем никто не знал, кроме них двоих. Менее 5 лет назад в тело Хикару вселилось нечто. Не монстр в классическом понимании, не злобное чудовище из ночных кошмаров. Нечто древнее, бесконечно могущественное и до глупости одинокое. Сущность, которая искала пристанища и нашла его в самом светлом и солнечном мальчике во всей их маленькой деревеньке. И с тех пор всё пошло наперекосяк. Их дружба дала трещину, ведь Ёсики предполагал, что Хикару уже нет. Потом стала медленно и мучительно трансформироваться во что-то другое и новое. Нечто напряжённое, опасное, полное невысказанных слов и запретных желаний. Ёсики отвернулся обратно к тетради, делая вид, что углублен в изучение кривых дифференциальных уравнений. Университет давил своей строгостью к заданиям, но сейчас его давление было ничтожным по сравнению с тем, что творилось у него в груди. Было видно, что Ёсики очень глубоко в своих мыслях и мало соображает, что пишет. Вместо математических символов на полях проступали бессвязные каракули – спирали, сковывающие сердечко, и стилизованные буквы «Х». Хикару от шока вновь застыл. Его широкая, обычно беззаботная улыбка давно сползла с лица, сменившись гримаской боли. Он ждал. Ждал, что Ёсики хоть как-то отреагирует на его жалобу, поднимет глаза, бросит хоть какой-то взгляд – даже злой, даже раздраженный. Но получил лишь затылок и яростное качание головой, которое можно было истолковать только одним образом: «Отстань. Ты мне неприятен. Твоё присутствие раздражает». В его больших, бездонных глазах туманного цвета начали появляться капельки слёз. Они наваливались предательским комом к горлу, заставляя учащённо биться сердце, и тёплой влагой выстилали нижнее веко. Слёзы, которые точно нужно было чем-то подтереть, но было некому – один не хотел, другой – был занят. Вернее, делал вид, что занят. И так, когда тишина в комнате стала совсем громкой, оглушающей, Хикару пустил в ход другое оружие! Последнее, самое отчаянное и самое честное, что у него было. Объятия – лучший способ проявить доверие и показать, насколько человек для тебя дорог. Беловолосый доказал это примером для Ёсики, который недоумевал, что происходит. Его мир сузился до листа бумаги, и он не сразу осознал тихих шагов за своей спиной. А происходило следующее. Хикару, охваченный порывом, который был сильнее страха быть отвергнутым окончательно, подошёл к креслу. Он не стал становиться прямо перед Ёсики, навязывая свой вид. Он аккуратным, почти невесомым движением руки, стоя за спиной у кресла Ёсики, где тот сидел, обвил его плечи, но не стал тянуть на себя. Он просто прижался к спинке кресла, ощущая под щекой жёсткую ткань и, сквозь неё, напряжение в широких плечах Ёсики. Он потёрся щекой о заднюю часть его головы, очень нежно, с той самоотдачей и всей любовью, что он только мог подарить своему соседу по комнате, бывшему другу (из-за переселения монстра в тело друга несколько лет назад), своему почти-почти парню спустя столько лет трудно, но построенных на ещё только приблизительном доверии, отношениях . Ёсики замер. Его дыхание перехватило. Все дифференциальные уравнения разом улетучились из головы, оставив после себя лишь белый шум и оглушительное биение собственной крови в висках. Рука, сжимавшая ручку, разжалась, и канцелярский предмет с глухим стуком упал на пол. – Хи… – он начал, но голос сорвался на полуслоге. В этот момент он почувствовал это. Тепло, нежное, как дуновение летнего ветра, прикосновение губ за его ухом. Это был не просто мимолетный поцелуй. Это было признание. Мольба. Заклинание. Поцелуй был тихим, едва ощутимым, но он обжег Ёсики как раскалённое железо. А потом… потом стало только жарче. Хикару не отстранился. Он спустился влажной дорожкой к шее сбоку. Ёсики почувствовал соленую влагу на своей коже. Это были слёзы. Тихие, горькие слёзы, которые Хикару больше не мог сдерживать. Он задевал мокрыми ресницами тёмные волосы Ёсики, оставляя на них крошечные, сверкающие на свете лампы капельки. Его дыхание было прерывистым, горячим и влажным у самого основания шеи Ёсики, в том самом уязвимом месте, где прощупывался пульс, сейчас бешено выбивавший дробь тревоги и желания. Ёсики закрыл глаза. Внутри него бушевало всё. Разум кричал о опасности, о том, что нужно бежать, что это не просто Хикару, что там, внутри, прячется нечто иное, что однажды уже принесло им столько боли. Разум напоминал о всех тех ночах, когда он просыпался от вида, в собственных кошмарах и воспоминаниях, мёртвого друга и показывал столько ужасных моментов, связанных со смертями знакомых ему людей просто из-за тянувшихся к ним тварям. Но сердце… Сердце разрывалось на части. Оно помнило смех, который звучал как самый чистый звон колокольчика, беловолосого, словно снег, мальчишки. Да, оно помнило, как это – любить Хикару. Всего его. Без остатка. Но спустя столько лет без него, Ёсики понял, что может любить и даже так похожего на него внешне, и ещё большего ребёнка чем сам тот был, иное существо. И тело… тело предательски отзывалось на каждое прикосновение. Мурашки побежали по коже вслед за траекторией движения губ Хикару. Тепло разливалось по жилам, согревая его изнутри, заставляя забыть обо всём на свете. О университете, о домашке, о страхах и сомнениях. Он медленно, будто против своей воли, поднял руку. Его пальцы дрожали. Он боялся этого прикосновения, боялся, что это может разрушить хрупкий миг, что это может спугнуть Хикару, как пугливую птицу. Но он не мог больше оставаться в стороне. Его пальцы коснулись руки Хикару, всё ещё лежавшей на его плече. Кожа была удивительно нежной и прохладной. Ёсики сжал её, не так сильно, скорее прикрыл своей ладонью, давая понять: я здесь. Я чувствую тебя. Хикару вздрогнул от прикосновения и замер, словно боялся пошевелиться. Его слёзы текли уже беззвучно, оставляя на плече Ёсики тёмные пятна на ткани темновато-синей футболки. – Просто… молчи, - прошептал наконец Хикару, и его голос прозвучал хрипло и непривычно низко, – просто… не говори ничего. Он боялся слов. Слова могли всё разрушить. Они могли быть жестокими, колючими, неверными. В тишине же было безопаснее. В тишине можно было притвориться, что они ещё могут сохранить какую-то дружбу, что и так тяжело зарождалась, что между ними нет пропасти. И что всё же есть огромный шанс на большее.. Он потянул руку Хикару, поворачиваясь в кресле. Скрип колёсика прозвучал оглушительно громко в тихой комнате. Теперь они были лицом к лицу. Вернее, Ёсики сидел, а Хикару стоял перед ним, смотря сверху вниз своими покрасневшими, полными слёз глазами. Его лицо было распухшим от плача, нос покраснел, а губы подрагивали. Он выглядел до жути уязвимым и потерянным. Ёсики поднял на него взгляд. Его собственные тёмные глаза были серьёзны и полны такой бури эмоций, что Хикару непроизвольно сделал шаг назад. Но Ёсики не отпустил его руку. – Ты… – снова начал Ёсики, и снова запнулся. Что он мог сказать? «Ты плачешь»? Это и так было очевидно. «Перестань»? Он не имел права этого требовать просто из-за чувства вины. Вместо слов он поступил инстинктивно. Он потянул руку Хикару на себя, заставив того сделать шаг вперёд, и обнял его. Обвил так аккуратно руками его за пояс, прижав его к себе, уткнувшись лицом в его живот, что самому стало неловко, но и комфортно при том. Он чувствовал, как тело Хикару вздрагивало в его объятиях от беззвучных рыданий. Так они и простояли, кажется, целую вечность. Двое молодых людей в центре их общей комнаты в университетском общежитии, застывшие в немом объятии, которое было одновременно и примирением, и отчаянной попыткой найти друг в друге опору в мире, который рухнул для одного из них несколько лет назад, когда для другого же то была возможность существовать в чужом облике впервые. Ёсики чувствовал, как медленно утихают рыдания Хикару, как его дыхание становится ровнее. Он сам не мог поверить в происходящее. Сколько месяцев, нет, лет, они ходили по краю этой пропасти, обмениваясь колкостями, упрёками, тяжёлыми взглядами и моментами слабости, которые тут же старались забыть. И вот теперь… это. Он ослабил объятие и отстранился, чтобы взглянуть на Хикару. Тот вытер лицо тыльной стороной ладони, оставляя на коже красноватые полосы. Он выглядел помятым, несчастным, но в его глазах появился крошечный лучик надежды. – Извини, – прошептал Хикару, и его голос был сорванным и сиплым. – Я не хотел… Я не хотел тебя отвлекать. Ёсики вздохнул. Глубоко, устало. Он всё ещё держал его за руку, словно боясь, что если отпустит, Хикару вновь почувствует себя ненужным. – Да ладно, – буркнул он, отводя взгляд. Ему было неловко от этой вспышки эмоций. – С домашкой я все равно уже застрял. Эти кривые… они никуда не годятся. Он пытался вернуться к привычной им модели общения – легкому подтруниванию, отстраненности. Но получилось неубедительно. Фраза повисла в воздухе, жалкая и неуместная. Хикару слабо улыбнулся. Это была всего лишь тень его обычной, сияющей улыбки, но для Ёсики это значило больше, чем все слова в мире. – Покажешь? – тихо спросил Хикару, – может, я смогу помочь? Ёсики фыркнул, но это был уже более добрый звук, – Ты? Диффуры? Ты же на лекции последней недели проспал. – Ну, я пытался не спать! – возразил Хикару, и в его голосе появились нотки привычного возмущения, – просто у меня… аллергия на голос профессора Сато. Он такой монотонный. – Аллергия, – повторил Ёсики, наконец-то отпуская его руку и нагибаясь, чтобы поднять упавшую ручку, – это новая. Запишем в медицинскую карту. Он повернулся к столу, давая им обоим передышку, возможность прийти в себя, спрятать свои необузданные эмоции под слоем привычного баловства. Атмосфера в комнате изменилась. Воздух, прежде тяжёлый и напряженный, теперь казался более лёгким, свободным. Что-то сломалось, но что-то и восстановилось. Хикару не ушел. Он придвинул свой стул и сел рядом, облокотившись на стол рукой и подперев тыльной стороной ладони подбородок, наблюдая, как Ёсики снова водит ручкой по бумаге. Но теперь это не был бессмысленный рисунок. Теперь это была настоящая работа. Иногда он задавал вопрос, чаще – нелепый и неуместный, заставляя Ёсики вздыхать и терпеливо (или не очень) объяснять азы заново. И так они просидели почти час. Пока солнце за окном окончательно не село, окрашивая комнату в синие сумеречные тона, и Ёсики не отложил наконец ручку. – Ладно, на сегодня хватит. Он потянулся, и его позвоночник неприятно хрустнул. Хикару, дремавший уже на столе, вздрогнул и поднял голову. – Закончил? – Вроде того. Наступила неловкая пауза. Сиюминутное перемирие, заключённое над учебниками, заканчивалось. Теперь им предстояло решить, что делать дальше. С обычным вечером. С обычными разговорами. Со всем тем, что лежало между ними непроговоренным грузом. Хикару первым нарушил молчание. – Ёсики? – М? – Спасибо, что… что не оттолкнул. Ёсики посмотрел на него. В полумраке комнаты его чёрные глаза казались еще глубже, а белые волосы Хикару светились призрачным серебристым светом. – Да забей, – пробормотал он, отводя взгляд. Но через секунду добавил, почти неразборчиво: – Ты же мой… сосед. Куда я денусь. Он не сказал «друг». Не сказал «тот, кого я люблю». Он сказал «сосед». Это была безопасная, нейтральная территория. Но для Хикару, судя по тому, как его глаза снова засияли тем самым внутренним красным светом, брошенная фраза со стороны Ёсики не удалась. Тишина после его слов повисла густая, липкая, словна сироп. Слово «сосед» отозвалось в комнате нелепым, фальшивым звуком, и Ёсики тут же пожалел, что его произнес. Он пытался отступить на привычную, прочную землю, но почва ушла из-под ног мгновенно. Вместо того чтобы обидеться или отстраниться, Хикару замер. Та самая, едва зародившаяся надежда в его глазах сменилась чем-то другим. Чем-то острым, голодным и опасным. Тот самый внутренний красный свет, что мелькнул в его зрачках, будто бы усилился, поглощая радужку. – Сосед? – тихо, почти беззвучно повторил Хикару. Его голос потерял всю свою сорванную, плачущую мягкость. В нём появились металлические нотки, вибрация, которой не могло быть у человека, – всего лишь сосед? Он медленно поднялся со стула. Движение было неестественно плавным, хищным. Ёсики инстинктивно отклонился назад, но кресло не позволяло далеко отодвинуться. – Хикару? – произнес он неуверенно, чувствуя, как по спине пробегает холодок тревоги. Но Хикару уже не слушал. Он сделал шаг вперёд, оказавшись прямо перед сидящим Ёсики. Его тень накрыла его целиком. – Ты обнял соседа? – он наклонился, уперев руки в подлокотники кресла, зажимая Ёсики в ловушку. Его лицо было всего в сантиметре. Ёсики чувствовал на своей коже его прерывистое, ледяное дыхание, – позволил соседу плакать у себя на плече? Позволил поцеловать себя? – Перестань, – попытался Ёсики, но голос дрогнул. – Почему? – прошептало нечто устами Хикару. Но сейчас не было привычного особенного отношения к нему, только разочарование и ужас, – разве соседи так не делают? Это ведь так по-соседски – быть ближе друг к другу. И ведь даже не друзья.. Ёсики. Холодная, почти ледяная рука коснулась его щеки. Пальцем Хикару медленно провёл по скуле вниз, к уголку губ. Прикосновение было одновременно ласковым и угрожающим, обещающим и пугающим. – Ты сказал «куда я денусь». Правильно. Ты никуда не денешься, Ёсики, — его имя на устах существа прозвучало как проклятье и ласка одновременно, — ты здесь. Со мной. Вторая рука опустилась ему на бедро, чуть выше колена. Ладонь лежала неподвижно, тяжело, словно гиря, приковывая к месту. Пальцы первой руки скользнули в его волосы, резко и болезненно запрокинув его голову, обнажая горло. Ёсики попытался вырваться, но тело не слушалось, парализованное страхом и странным, густым ожиданием. – Я так долго ждал, — голос существа стал ниже, — ждал, когда ты перестанешь бороться. Когда твоё сердце перестанет метаться между страхом и… этим. Кажется, ты меня наконец принял. Но что же опять такое? Ты же хочешь этого. Глубоко внутри. Я чувствую это, Ёсики. Ледяные губы прикоснулись к его обнаженной шее. Не с нежностью, как прежде, а с владением. С отметиной. Это был не поцелуй, а скорее оценка, изучение уязвимого места. Ёсики сглотнул, чувствуя, как по телу бегут мурашки от животного, первобытного ужаса и... желания. Рука на его бедре сдвинулась с места, поползла вверх, по внутренней стороне бедра, твёрдой и уверенной силой. Ёсики замер, дыхание перехватило. – Прекрати, — выдавил он, но это прозвучало как слабый стон. – Ты не хочешь, чтобы я прекращал, — прошипело существо ему в ухо, и шершавым языком лизнуло его мочку уха, — ты просто боишься самого себя. Боишься того, что готов отдаться. Пальцы в его волосах сжались сильнее, вызывая боль. Ёсики зажмурился. Мир сузился до этого прикосновения, до этого холодного дыхания на своей коже, до древнего, безумного взгляда в глазах того, кого он когда-то любил. И, как он всё ещё сомневается, но имеет чувства и теперь, однако тяжело мыслить, когда к телу так прижимаются. Он понимал, что это уже не попытка примирения. Это была атака. Охота. И щит в виде учебников и домашних заданий был беспощадно сломлен. Ему некуда было бежать. Не от кого. И самое ужасное — часть его, та самая, что он годами пытался задавить, вовсе не хотела сопротивляться. Она жаждала этого падения, этой тьмы, этого ледяного прикосновения, обещавшего положить конец мучительному противостоянию. И оно, чувствуя эту внутреннюю борьбу, тихо засмеялось у него над ухом. – Молчи, Ёсики, — повторило оно свою же просьбу, но теперь это был не молящий шепот, а приказ. Приказ, от которого застывала кровь, — Просто молчи, но прими наконец меня не просто как друга, соседа или кого ещё... Мы должны быть ближе. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Ёсики чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, смешивая страх с чем-то запретным и пьянящим. Ледяные пальцы в его волосах ослабили хватку, сменив грубую силу на гипнотизирующую ласку. Другая рука, ползущая по внутренней стороне бедра, достигла цели, и Ёсики резко дёрнулся, издав сдавленный, беспомощный звук. – Не… – начал он, но протест утонул в горячем, влажном поцелуе, в который вовлёк его Хикару. Это был не поцелуй мольбы или нежности. В нём была вся ярость от отвержения, вся безумная, всепоглощающая жажда обладания. Ёсики попытался оттолкнуть его, его руки упёрлись в грудь Хикару, но в его мышцах не было силы, только дрожь. И тогда тон Хикару изменился. Его губы смягчились. Жесткость, с которой он держал Ёсики, растворилась, сменившись настойчивой, но уже нежной неотвязностью. Он оторвался на сантиметр, его дыхание, всё ещё холодное, смешалось с горячим дыханием Ёсики. – Ёсики, – его имя прозвучало как заклинание, но теперь в нём слышалось нечто большее, чем голос ужаса.. Это был уже свой, такой родной и почти привычный. Тот самый, чьи слёзы он только что стирал с собственного плеча, – перестань бояться. Перестань думать. Просто почувствуй. И он снова поцеловал его. На этот раз в поцелуе была не только тьма, но и отголосок того солнца. Отчаяние, надежда, любовь – всё смешалось в одном прикосновении. И что-то в Ёсики сломалось окончательно. Оборвалась последняя нить сопротивления. С глухим стоном, в котором было больше наслаждения, чем страха, он разжал руки, впившиеся в грудь Хикару, и обвил ими его шею. Он притянул его к себе, отвечая на поцелуй с такой же яростной, отчаянной страстью. Годы отрицания, страха и тоски вырвались наружу одним порывом. Хикару издал низкий, победный стон, почувствовав эту ответную реакцию. Его руки стали двигаться с новой целью – уже не удерживать, а обладать. Одной рукой он продолжал запрокидывать голову Ёсики, углубляя поцелуй, в то время как другая расстегнула пряжку ремня, а затем и пуговицу на его джинсах. Металлический змейок расстегнулся с оглушительно громким звуком в тишине комнаты. Ёсики вздрогнул, на мгновение застыв, когда холодные пальцы скользнули под ткань белья, касаясь его обнаженной кожи. Ужас снова кольнул его, ледяной иглой в самое сердце. Он попытался сомкнуть ноги, отшатнуться. – Стой… подожди… Но Хикару уже не слушал. Его движения были быстрыми, уверенными, почти механическими в своей точности. Он силой раздвинул его колени, встав между ними, прижимая Ёсики к креслу своим весом. Его глаза отдавали тем самым алым светом, но теперь в них читалась не только древняя мощь, но и безумная, почти человеческая страсть. – Я желал этого – его голос был хриплым, губы скользили по линии челюсти Ёсики к уху. – Слишком долго смотрел на тебя, слишком долго хотел. Ты не представляешь, какого это – иметь его воспоминания, быть им, чувствовать всё, что невозможно объяснить и передать словами, и при этом..знать, что я никогда не смогу заменить тебе его. Но я стараюсь быть даже лучше. Ёсики зажмурился, когда ловкие пальцы обхватили его, вызывая волну непроизвольного, стыдного удовольствия. Он пытался бороться, но его тело предательски отзывалось на каждое прикосновение, выгибаясь дугой под руками Хикару. Каждая клетка кричала о годах лишений, ведь тогда они были ещё детьми, о подавленном желании. – Хикару… пожалуйста… – его мольба была бессвязной, он и сам не знал, о чём просит – остановиться или продолжить. – Молчи, – снова приказал Хикару, но на этот раз в его голосе сквозь повелительные нотки пробивалась странная нежность, – я сделаю тебе как можно приятнее, заставлю тебя забыть обо всём. Особенно о нём. Ведь.. - Он опустился на колени перед креслом. Его дыхание обжигало кожу Ёсики через тонкую ткань белья, – я люблю тебя сильнее чем он, Ёсики. Ёсики, в полуобморочном состоянии, опёрся головой о спинку кресла, его грудь судорожно вздымалась. Он чувствовал, как его затаскивают на опасную глубину, и у него не было сил плыть против течения. Когда Хикару снял с него последнюю преграду, Ёсики вскрикнул – коротко, подавленно. Стыд и желание боролись в нем, сводя с ума. А потом его мир сузился до одного-единственного ощущения – влажного, горячего, безжалостного рта, который забрал у него последние остатки рассудка. Хикару обхватил дополнительно основание ладонью, ощущая под кожей каждую прожилку, каждую напряженную мышцу. Его прикосновение было вначале легким, почти невесомым, заставляя Ёсики вздрогнуть и издать сдавленный стон. Затем Хикару наклонился и, не сводя глаз с Ёсики, кончиком языка коснулся чувствительной головки. Вкус был солоноватым и совершенно новым. Он провёл плоским языком по всей длине, от основания до кончика, смачивая кожу, изучая форму и текстуру. Темноволосый непроизвольно подался бедрами вперед, его дыхание стало чуть слышным прерывистым шумом. Ёсики вскинул голову и глухо застонал, его пальцы вцепились в волосы Хикару, но не толкали и не направляли — просто держались, как якорь в бушующем море. Хикару почувствовал, как член вздрагивает у него на языке, и услышал над собой резкий, прерывистый выдох. Он продолжал двигать ртом медленно и ритмично. Он погружался глубже, стараясь расслабить горло. Его губы плотно обтягивали ствол, каждый раз достигая всё более глубокой точки. Одна его рука продолжала мягко массировать основание и яички, другая вцепилась в бедро Ёсики для устойчивости. Звуки стали громче: приглушённые похлюпывания, прерывистое дыхание Ёсики, переходящее в сдавленные рычащие стоны, собственное учащенное дыхание Хикару через нос. Он ускорил темп, его голова двигалась в чётком, отточенном ритме вперед-назад. Язык не прекращал работы, скользя по нежной коже при каждом движении. Ёсики терял контроль, его бедра сами двигались навстречу, слегка подталкиваясь в такт. Его пальцы сильнее сжали волосы Хикару. Хикару позволил ему это, приняв этот новый, более агрессивный ритм. Он полностью сконцентрировался на ощущениях: вес члена во рту, его вкус, запах кожи Ёсики, заполняющий все его существо, и громкий, животный стон, который нарастал где-то над ним, сигнализируя о приближающейся кульминации. Всё его существо было сфокусировано на этом одном действии — служении, доведении до конца, поглощении. Он вскрикнул снова, на этот раз громче, и его пальцы впились в белые волосы Хикару не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, удержать, не дать этому безумию прекратиться. Его губы сами собой двинулись навстречу, подчиняясь бешеному ритму, который диктовал тот, перед кем он был обнажён и открыт – и друг, и монстр, и возлюбленный, и палач, который в любой момент может лишить даже души, не оставив ничего. – Да… – прошептал он, и это было признанием поражения, молитвой, – да, Хикару… Ёсики с резким, сдавленным стоном вскинул голову. Его тело на мгновение окаменело в наивысшем напряжении, а затем судорожно дрогнуло. Глубокие, хриплые рыдания вырывались из его груди с каждой пульсацией, пока горячие струи его семени заполняли рот Хикару. Напряжение ушло, сменившись полной, трепещущей расслабленностью. Его пальцы разжали захват в волосах Хикару, и рука бессильно упала на бок. Дыхание срывалось, было неровным и прерывистым. Он медленно опустил голову, взгляд затуманенный и отсутствующий, уставший. Казалось, мольба Ёсики стала сигналом для другого. Хикару поднялся с колен, проведя по губам языком и сглатывая семя черноволосого парня перед ним, его глаза пылали. Он не говорил больше ничего. Его действия были красноречивее любых слов. Он резко повернул Ёсики в кресле, помог подняться и опереться локтями о стол. Поза была унизительной, покорной, и от этого возбуждала еще сильнее. Ёсики сквозь шум в ушах услышал, как Хикару что-то ищет в ящике стола, и через мгновение почувствовал на коже холодную, скользкую жидкость. Он вздрогнул, но не сопротивлялся. Его тело было податливым после первой разрядки, готовым принять всё, что угодно. Хикару не торопясь смазывал пальцы скользящей прохладной жидкостью. пристроившись, одной рукой мягко раздвигая ягодицы Ёсики. Кончиком пальца он коснулся напряжённого мышечного кольца, едва касаясь, круговыми движениями, заставляя его подрагивать. Постепенно он усиливал нажим, не прекращая нежных поглаживаний, пока кончик пальца не начал медленно, миллиметр за миллиметром, преодолевать сопротивление. Войдя внутрь, он замер, давая Ёсики привыкнуть, прежде чем начать осторожные движения, мягко растягивая и подготавливая его изнутри. Он совершил несколько неглубоких, пробных толчков одним пальцем, чувствуя, как мышцы постепенно начинают поддаваться. Затем, убедившись в готовности, Хикару добавил второй палец, двигаясь ещё медленнее, растягивая узкий проход в разные стороны, разминая внутреннее напряжение. Когда и два пальца стали двигаться свободно, последовал третий — теперь движения стали увереннее, глубже, методично подготавливая тело Ёсики к тому, что должно было случиться следом. Наконец отстранившись руками, последовал первый, резкий толчок, что заставил Ёсики закричать – от боли, от неожиданности, от невыносимой интенсивности происходящего. Слёзы снова выступили на его глазах. Но Хикару, казалось, смягчился вновь, почувствовав его напряжение. Он замер, его руки легли на бёдра Ёсики, ласково поглаживая их. – Расслабься, – его голос снова звучал как смесь чего-то грубого, но теперь в нём доминировала забота. – Я не причиню тебе вреда. Никогда. И он начал двигаться. Медленно, сначала, давая Ёсики привыкнуть к каждому сантиметру, к каждому новому ощущению. Боль постепенно отступила, сменившись чем-то другим – нарастающим, всепоглощающим огнём, который разливался из самого центра его существа, выжигая все страхи и сомнения. Ёсики опустил голову, его плечи тряслись. Он больше не мог думать. Он только чувствовал. Чувствовал каждое движение, каждый вздох Хикару у него за спиной, каждое прикосновение его рук. Он чувствовал, как рушатся стены, которые он годами выстраивал между ними. Как стирается грань между человеком и монстром, оставляя только чистую, животную страсть и ту странную, извращённую любовь, что связывала их навеки. Его собственные стоны смешивались с тяжёлым дыханием Хикару. Он двигался ему навстречу, уже полностью отдаваясь потоку, теряя себя в нем. В этом соединении было что-то первобытное, ритуальное. Это была не просто физическая близость. Это было слияние. Принятие. Поглощение. Когда волна наконец накрыла его, смывая последние остатки сознания, он закричал – тихо, сдавленно, и в этом крике было облегчение от всех лет одиночества и боли. Хикару, с низким стоном, последовал за ним, впиваясь пальцами в его бока, прижимаясь к его спине всем телом, как будто пытаясь впитать его в себя. Они рухнули вместе на пол, на ковёр, тяжело дыша. Хикару не отпускал его, прижимая к своей груди, его лицо было уткнуто в шею Ёсики. Тело Ёсики вздрагивало в конвульсиях, он был полностью опустошен, разбит и… странно спокоен. В комнате пахло сексом, солью слёз и одновременно с тем, комфортом. Тишину нарушало только их тяжёлое, выравнивающееся дыхание. Хикару первый нарушил молчание. Он провёл рукой по спине Ёсики, и его прикосновение было неожиданно мягким, почти робким. – Ёсики? – он прошептал, и в его голосе не осталось ничего, кроме теплоты. Только он был хриплый от усталости и эмоций. Ёсики не ответил. Он не мог. Он просто повернул голову и прижался лбом к его плечу, чувствуя, как по его щекам катятся горячие, беззвучные слезы. Это не были слёзы боли или страха. Это были слёзы окончательного, бесповоротного принятия. Что бы ни случилось дальше, пути назад уже не было. Пропасть, по краю которой они ходили все эти годы, была наконец пройдена. Они упали на дно. И теперь им предстояло узнать, выживут ли они в этом падении. Глаза черноволосого закрывались в желании провалиться в сон. Хикару, заметив это, лишь улыбнулся и провёл по волосам с нежностью и аккуратностью, чтобы тот прочувствовал любовь к нему. – Спокойной ночи, Ёсики.