🔮♥️🔮
27 августа 2025 г., 09:20
— Наин, смотри, это… Это тебе, — мальчишеские руки протянули улыбающемуся юноше ракушку, украшенную незамысловатой росписью. — Можно сделать отверстие, продеть шнурок и носить, как украшение.
— Спасибо, Ами, так и сделаю, — Наин принял подарок, взяв раковину в руки и разглядывая её с неподдельным восторгом.
Ещё бы, этот малец, можно сказать, рос у него на глазах. Наин помнит, как неумело, но старательно, он учился каждому ремеслу. Мальчик не был обучен работе с инструментами, потому поначалу они не слушались его, и получалось далеко не с первого раза… А теперь вот Амон своими руками изготавливал для него подарки. Это умиляло и заставляло сердце болезненно-сладко сжиматься.
«Как быстро летит время…» — пронеслось в мыслях, и тут же фрагменты воспоминаний начали всплывать в памяти, как прошлогодние листья в мутной речной воде.
Наин вспомнил, как потерял своих родных после сильного, внезапного наводнения. Вспомнил, как он чувствовал себя тогда: одиноко, разбито и потерянно. А ещё винил себя за то, что успел убежать, взобраться на гору, а они… Они не успели.
Наводнение случилось в ночи. Наин как сейчас помнил тот момент, когда проснулся от внезапной оглушительный тишины. Всё замерло, казалось, даже время остановилось. Волны не накатывали на берег, не щебетали ночные птицы. А потом вдруг раздался лай собак и гомон скота. Выскочив из дома, Наин увидел несущуюся на берег стену воды… Уже потом, вернувшись в разрушенный дом, он корил себя, что не разбудил свою семью, не вернулся в дом, а должен был…
Тогда, гонимый страхом и звериной паникой, он с криком ринулся в лес у подножия горы. Лишь краем глаза замечая бегущих рядом людей из их поселения, Наин, что было сил, бежал вперёд. Подсознание гнало его туда, на вершину спящего вулкана. Это была высшая точка на побережье и только там можно было бы спастись.
Однако юноше не хватало выносливости и сил. Будучи сыном рыбака, он ловко умел ловить рыбу и плести сети. Но не носиться по лесам. Лишь страх и жажда жить помогли Наину всё же добраться в ту ночь до вершины, где он упал без сил, теряя сознание. Оттого-то Наин не видел, как вода, обрушиваясь на берег, сметала всё на своём пути, подобно голодному, жадному зверю. Не слышал скрежет от ломающихся бревенчатых стен хижин, рёва бурляшего потока и отчаянных криков людей.
Очнулся он от того, что солнечные лучи били в глаза, так как светило стояло уже высоко в небе. Придя в себя, юноша не сразу понял, где находится. И лишь когда воспоминания о вчерашней ночи всплыли в памяти, Наин подскочил на ноги, озираясь вокруг. Он находился на плоском каменном плато, неподалёку от жерла древнего вулкана. Сейчас в нём образовалось озеро с кристально чистой водой. Вокруг — женщины, дети и старики, кто-то ранен, но никто не плачет. С красными, опухшими глазами, осунувшимися лицами и грузом осознания того, что произошло этой ночью, люди молчали, бесцельно глядя в пустоту перед собой.
— Что произошло? — Наин спросил это у одного из старцев. Он обучал юношу в детстве письму и счёту. Хотя Наин и понимал всё о произошедшем, но казалось важным услышать это из уст того, кого сам юноша считал мудрым и знающим об этом мире всё.
— Беда, страшная беда… — не поднимая головы проговорил старец. — Шаман сказал, что мы разгневали бога воды, и он обрушил свой гнев на наше селение.
— Разгневали? Чем? Мы всегда почитали бога воды. Ритуалы и подношения…
— Шаман сказал, что ему нужна была жертва. А мы не дали. И бог воды взял её сам.
Старец отвернулся, будто не желая продолжать разговор. Тогда Наин ещё не знал, что в ту ночь его учитель потерял и обоих сыновей, и всех внуков. Да и сам чудом спасся лишь потому, что его хижина находилась в отдалении: последние годы жизни старик предпочитал проводить в уединении, проживая в гуще леса на склоне вулкана.
Наин пошёл дальше, всматриваясь в лица людей, в надежде найти среди них лица своих близких. Но ни лица отца, ни лица матери или своих братьев и сестёр Наин не находил. Он в растерянности бродил по склону, вокруг озера, озираясь по сторонам. Тогда одна из женщин, державшая на руках измотанного и усталого ребёнка, проговорила:
— Вода отступила от селения, утром мужчины спустились, чтобы помочь пострадавшим и собрать тела умерших. Иди и ты, поищи своих там…
Эти слова, подобно молоту обрушились на Наина. Он вдруг осознал, что его семья, его самые родные и близкие могли погибнуть… И с этим осознанием пришёл страх, сжимающий нутро в тугой, болезненный узел.
Он снова, как и вчера, побежал по склону, только теперь юноша нёсся вниз. Не чуя земли под ногами, он бежал, перепрыгивая валуны и лежащие стволы старых деревьев. Несколько раз Наин падал, сдирая с коленок ошмётки кожи, но тут же вставал и снова бежал. Пока побережье не показалось впереди между редеющих стволов деревьев. И вдруг Наин ощутил такую тяжесть в ногах, что резко остановился, падая на мокрый, занесённый илом песок. «А что если…», — мысль не успела сформироваться, Наин задушил её, как ядовитую змею, которая норовила укусить, отравляя смертельным ядом разум и тело.
Нужно было встать и идти, искать, среди пострадавших, среди завалов, среди уже найденных мертвецов… Но тело не слушалось. Подсознание наивно верило, что пока Наин не увидит своими глазами тела близких, те, будто бы, и не умерли вовсе… Но чуда не произошло.
Вскоре, заметив Наина у кромки леса, к нему подошёл один из соседей и помог дойти до того, что когда-то было их хижиной. Стихия сложила все деревянные домики, словно те были тонкими былинками. Те постройки, что стояли ближе всего к воде, и вовсе унесло. Когда Наин увидел бледную, серо-синию кисть своей матушки, торчащую из-под обломков, сердце пропустило удар. Казалось, он забыл, как дышать… Чуть дальше, под обломками крыши, занесённая мутным илом торчала маленькая ножка его брата. Вдруг картина мира пошатнулась, накренилась и резко понеслась вниз. Наин упал на мокрый песок. Его тело решило, что лучше всего сейчас оказаться в благостном небытие, чем принять то, что произошло.
***
Так Наин остался один. Многие дети сделались сиротами в ту ночь, но ещё большее их число, к сожалению, погибло. Добросердечные женщины принимали под своё крыло выживших. После погребения всех погибших, шаман собрал всех и объявил, что более половины людей из их поселения погибла. И виной тому — их же жадность. Люди не приносили человеческих жертв богу воды, а значит — не оказывали должного почтения. В заключении он добавил: «Теперь ежегодно, в день алой луны, мы должны отдавать богу воды одну душу. Иначе, всё повторится: бог заберёт жертву сам, а с нею — ещё много, очень много душ!» — Быть может, отстроить поселение заново, но дальше от берега?.. — сказал кто-то робко, но гул толпы заглушил эти слова. Люди поддерживали шамана, напуганные тем, что произошло. Наин же стоял, будто оцепенев. Он не был согласен с шаманом, всё нутро его противилось тому, чтобы убивать людей как дар неведомому существу… В памяти всплыли слова отца, которые он произнёс, когда обучал Наина рыбачить: «Мы должны почитать и уважать единственного и могущественного бога — природу, что нас окружает. Поймал слишком мелкую рыбешку — отпусти. Видишь, что идёт нерест, — пережди, дай им выметать икру. Нельзя брать у природы так, словно ты её хозяин. Ты — её часть, как и каждый из нас. Потому и жить надо, соблюдая её законы. Тогда природа — милостивая мать — одарит нас своими щедрыми дарами. А боги, ради которых надо лить кровь, прыгать с бубном у костра и всю ночь на пролёт тянуть ритуальные песни — то не больше, чем тщеславные твари, желающие почёта и власти…» Шаман всё вещал и вещал, дополняя свой рассказ о том, как он, якобы, общался с богом воды, всё новыми и новыми подробностями. Люди верили, слушали, открыв рты, а Наин смотрел на распаляющегося всё больше и больше старика, и понимал, что этот служитель бога ему крайне омерзителен…***
С Амоном их столкнул случай. Это произошло в то время, когда селение отстраивали заново. Так как Наин был не силён в тягании брёвен, он помогал тем, в чём был умел: ловил рыбу для еды себе и строителям, плёл сети, помогал собирать хворост и охотился на мелких зверьков, чьё мясо было пригодно в пищу. Он расставлял ловушки на берегу, чтобы вечером прийти и собрать добычу. Как вдруг заметил краем глаза шевеление в высокой траве неподалёку. Наин резко повернулся и увидел тёмную макушку, мелькнувшую в зарослях. — Эй, ты чего?.. Но ответом было молчание. Человек ушёл, и Наин решил, что это просто случайность. Но когда он пришёл вечером, всё повторилось: кто-то наблюдал за ним из прибрежных камышей. Повторилось всё и на следующий день, только теперь ещё и его добычу кто-то украл: одна из ловушек была открытой и пустой… Тогда Наин решил проследить за воришкой и проучить его. Каково же было удивление юноши, когда он увидел, наблюдая из зарослей неподалёку, что к его ловушкам, озираясь по сторонам, пробирался ребёнок… Мальчишка, лет десяти, чумазый, с всклокоченными, неопрятными волосами, в грязной, изодранной одежде. «Он не похож на того, кто делает это ради шалости…» — Ты голоден? Мальчишка подпрыгнул от испуга, когда Наин, показавшись из зарослей, задал вопрос. Он выронил тушку зверька, которую уже успел взять, и было очевидно, что собирался дать дёру. — Постой, я не буду ругаться! — Наин остановился в десяти шагах, миролюбиво улыбаясь. Малец, несмотря на грязь и крайнюю неопрятность, выглядел красивым, чем-то напоминая Наину его братишку… — Почему ты тут один? Как тебя зовут? Я Наин, брат Эйру. Быть может, ты знал его… Он погиб при наводнении. У брата было много друзей, вы могли играть вместе… — Я не хожу играть, — короткая фраза, брошенная осипшим, тихим голосом, прозвучала так грустно, что у Наина сжалось сердце. Этот странный ребёнок вызвал в нём сочувствие и желание заботиться, оберегать — чувства, каких Наин не испытывал с тех пор, как потерял свою семью. В тот вечер он всё же уговорил мальчишку пойти с ним, во временный шалаш, служивший Наину пока что жилищем. Наин готовил ужин и пытался разговорить ребёнка. Это удалось, но не сразу. Только после того, как мальчишка наелся и устало растянулся на шкуре у костра, он поведал Наину о своей непростой судьбе. Как оказалось, его звали Амон, а жил он до наводнения с отцом и мачехой, которая ненавидела ребёнка мужа от первой жены. Ненависть женщины постепенно передалась и отцу Амона… Так мальчик стал изгоем в собственной семье. Выяснилось, что ему не десять лет, а тринадцать, но из-за постоянного недоедания и тяжёлого физического труда мальчик отставал в развитии от сверстников. Дошло до того, что Амона запирали в хлеву со скотом, выпуская лишь на то время, когда мальчику необходимо было работать. Такая жестокость со стороны взрослых по отношению к ребёнку заставила Наина прослезиться. Он сидел по ту сторону костра, глядя на засыпающего мальчика и тайком утирая слёзы, и в этот момент Наин дал себе обещание, что с этого момента не даст Амона в обиду. Он будет помогать ему и оберегать, даст кров и пищу, научит всему, что умеет сам. Потому что Наин считал крайней несправедливостью то, что слабый и беззащитный страдал от сильного, в чьих руках находилась власть. С того дня, как Наин привёл мальчика к себе, в его жизни, казалось, появился новый смысл. Сначала Амон спал настороженно, свернувшись клубком, будто готов был в любую минуту вскочить и убежать. Но постепенно тревога уходила, и всё чаще Наин просыпался утром под негромкое сопение ребёнка, уткнувшегося носом в старую звериную шкуру. — Вставай, Ами, — звал его Наин, мягко трепля по вихрастым волосам. — Сегодня попробуем сеть поставить, сам увидишь, сколько рыбы можно поймать за один раз. Рыбалке Амон учился охотно. Маленькие пальцы сперва путались в петлях, но он быстро схватывал, а когда улов оказывался богатым, глаза мальчишки светились такой неподдельной радостью, что Наину становилось тепло в груди. — Видишь? — улыбался он. — Природа щедрая мать, стоит только обращаться с ней правильно. Грамота давалась тяжелее. Вечерами Наин зажигал светильник из раковины с фитилём и выводил палочкой на гладкой влажной глине простые знаки. Амон морщился, ворчал, но упрямо повторял за ним, и в какой-то момент вдруг выдал: — Если смогу читать, то меня будет сложнее обмануть. И тут Наин понял — для мальчика это не просто буквы, а способ стать сильнее, доказать себе и миру, что он не тот бесправный изгой, каким его считала собственная семья. Сила и упорство, с какими Амон осваивал каждое дело, восхищали Наина до глубины души. А вечерами, если погода и время позволяли, Наин брал в руки материн инструмент — изогнутый, выточенный из дерева гусельник. Немногое из уцелевших вещей, хранивших в себе тёплые воспоминания о беззаботности детства… Звук был тихий, чистый, будто струился прямо из памяти. Амон слушал, поджав ноги, и долго потом не мог заснуть, всё просил: — Сыграй ещё, Наин… пожалуйста. И Наин играл, закрыв глаза. Музыка вытягивала боль из сердца и сближала двоих, словно строила между ними невидимый мостик. Со временем в их быту появилась рутина: утро — проверка сетей, день — работа на склоне, где на плодородной земле выращивались овощи и фрукты, вечер — учёба или музыка. Амон начал улыбаться чаще, стал тянуться к шуткам, научился разжигать огонь с первого раза и гордился этим так, словно достиг мастерства в каком-то большом деле. Но больше всего Наин радовался тому, что ребёнок перестал вздрагивать во сне и звать мать. Теперь по ночам он шептал другое имя: — Наин… И каждый раз сердце юноши болезненно сжималось: он понимал, что теперь у него есть новая семья. Пусть не по крови и лишь до тех времен, когда Амон вырастет, но своя.***
Амон рос стремительно, словно вольный воздух и пища, в которой теперь ему не было недостатка, вытягивали его к свету. Щёки налились здоровым румянцем, в глазах появился задорный блеск. Из чумазого, худого мальчишки он превращался в крепкого юношу. Люди из деревни, поначалу с недоверием поглядывавшие на приёмыша, начали понемногу признавать его: Амон помогал Наину на рыбалке, носил дрова, иногда даже подшучивал над детьми — и казался обычным подростком. Но пришёл первый день алой луны. Наин, узнав от Амона, что шаман собрал народ у берега, отвернулся. — Я не пойду, Ами, — сказал он и отвёл глаза. — Не хочу этого видеть. В его голосе была такая твёрдость, что мальчик не посмел спорить. Но любопытство оказалось сильнее. Амон, под предлогом принести воды, всё же пробрался ближе к толпе. И увидел: на помосте, залитом красным сиянием луны, жрецы возложили связанную девушку. Её глаза метались, губы молили о пощаде, а толпа — замерла, словно окаменела. Потом нож, крик… и кровь, стекающая в чашу в воду. Амон замер. Ему стало страшно, нутро сжалось от ужаса. Но в то же время в нём шевельнулось нечто другое — странное, гулкое. Как будто в груди откликнулась невидимая сила, словно зов, которому он не понимал названия. И этот зов шептал: «Так должно быть. Так велят боги». Ночью, когда Наин сидел у костра и наигрывал мелодию на гусельнике, Амон молча присел рядом. Они долго слушали тишину, пока мальчик не спросил: — Наин… а ты правда считаешь, что это… неправильно? Юноша опустил инструмент и посмотрел прямо в его глаза: — Считаю. Боги, которые принимают человеческие жертвы, — не боги. Они чудовища. Жадные, кровожадные твари, что пьют чужую боль ради собственного тщеславия. Амон нахмурился, но промолчал. Его губы дрогнули, словно он хотел возразить — и не решился. Только сжал кулаки так, что костяшки побелели. В тот вечер он долго ворочался, не находя сна. Перед глазами стояла девушка на помосте и алый отсвет луны. А в ушах звенели слова Наина: «Чудовища». Сердце жгло нечто иное, тёмное, похожее на любопытство, но скорее, на тайное, постыдное желание…***
С тех пор прошло два года. Амон уже заметно повзрослел: плечи шире, движения увереннее. На рыбалке он теперь помогал Наину не как ученик, а как равный товарищ. Сети ложились в воду легко, словно послушные его рукам. Однажды, выбирая сеть из воды, Амон вдруг нахмурился и достал что-то, блеснувшее в тине. Это был камень — гладкий, округлый, прозрачный, словно хранивший в себе угасающий свет заката. Казалось, в глубине переливался крошечный огонёк. — Посмотри, Наин! — в голосе мальчишки было и удивление, и восторг. — Он будто светится! Наин осторожно взял находку в ладонь. Воспоминание всплыло само: когда-то его учитель, седой старец, показывал ему такие же камни в кожаном свитке, принесённом из дальних земель и бережно хранимом им. «Это магические ядра, — говорил он. — Их сила опасна. Только маги могут направить её, иначе она губит слабого». — Это магический камень, — тихо проговорил Наин. — Его сила… не для простых людей. Амон не сводил глаз с камня. Его пальцы дрожали, когда он снова коснулся гладкой поверхности. — Но я чувствую его… он тёплый. Будто живой. Словно он меня зовёт. Наин насторожился. В груди кольнуло беспокойство. — Ами… лучше брось его обратно. Подальше, в воду. Такие вещи приносят только беду. Мальчик поднял взгляд — в нём мелькнуло упрямство. Но под тяжёлым, тревожным взглядом Наина он всё же вздохнул и неохотно кивнул. — Хорошо… если ты так говоришь. Он в последний раз поднял камень к глазам, любуясь странным огнём внутри. И только потом, с явным сожалением, отмахнулся и бросил находку в воду. Камень ушёл на дно, оставив лёгкие круги на поверхности. Амон долго смотрел вслед этим кругам, пока они не растворились. — Жаль… — прошептал он почти беззвучно, так, что Наин не расслышал. Но глубоко в душе мальчика уже поселилось упорное понимание: камень будто признал его. И отпустить это ощущение Амон не смог.***
Весеннее равноденствие в поселении было временем песен, ярких нарядов и ароматного дыма костров. Наин, как юноша, вступивший в пору зрелости, впервые оказался в центре внимания — к его хижине вечером явилось сразу несколько семейств, приведших девушек для сватовства. Он смущался, но улыбался. Девушки смеялись, бросали на него лукавые взгляды, а одна — тёмноволосая, с тихой улыбкой — особенно приглянулась ему. Не то чтобы сердце Наина забилось сильнее от этих взглядов и добродушной улыбки, но её спокойная доброта показалась ему надёжной. Он кивнул в знак выбора. Весь праздник они провели вместе: делили еду, танцевали у огня, а потом гуляли у воды, слушая, как река шепчет камышам. Девушка смеялась, указывая на блеск звёзд в воде, и Наин отвечал ей лёгкой улыбкой. Но в глубине души было пусто. Он понимал: так правильно — следовать обычаю, строить семью. Но сердце оставалось глухим. Поздно ночью он вернулся в хижину. И там, у входа в тени, ждал Амон. — Ты поздно, — голос был низким и глухим, совсем не похожим на мальчишеский. В глазах Амона блестела ярость. — Ты был с ней?! Наин вздохнул, поставив на пол гусельник, что носил с собой на праздник. — Это обычай, Ами. Так делают все. — Ты не все! — Амон шагнул ближе. Его руки дрожали, но не от страха, а от гнева. — Ты мой, Наин! Только мой! Никому тебя не отдам!.. Слова резанули сердце юноши. Он мягко коснулся плеча мальчика, стараясь говорить спокойно и передать это чувство через прикосновение: — Амон… ты ещё юн. И не понимаешь. Между нами это невозможно. Ты подрастёшь — встретишь девушку, красивее и добрее той, что была со мной сегодня. Ты полюбишь её, и всё будет правильно. — Нет! — выкрикнул Амон так, что отозвались стены. Лицо его перекосило, в глазах вспыхнуло что-то дикое, незнакомое. — Я никогда не полюблю никого! Ты мой! Только мой! Наин опешил, не зная, что ответить. Но Амон уже резко развернулся, рванул полог хижины и исчез в ночи. В ту ночь Наин долго не мог заснуть. Произошедшее оставило в душе неприятный осадок. Казалось бы, он поступил правильно, но что в результате?.. Однако утром, когда Амон вернулся, он вёл себя так, будто ничего не случилось. Шутил, помогал с сетями, спрашивал про улов — словно гнев и ревность, которые так отчаянно были видны вчера в ночи, оказались лишь дурным сном. Наин вздохнул с облегчением и решил не поднимать эту тему. В глубине души он надеялся: время всё исправит. Юность кипит, но она пройдёт. Амон встретит свою любовь — ведь он становился всё красивее, его лицо и стать вызывали восхищённые взгляды девушек. Но Наин не знал лишь одного: Амон уже сделал свой выбор. И этот выбор был навсегда.***
Лето выдалось знойным. Воздух дрожал над песком, река обмелела, и в деревне всё чаще вспоминали слова шамана о гневе бога воды. Когда взошла алая луна, люди собрались у костров. Шаман со своими приблеженными — жрецами, выбранным из числа старцев, вышел к толпе. Глаза его горели странным светом, с оттенком безумия и фанатизма. — Сегодня бог требует жертву, — гулко объявил он. — И эта жертва — он. Костлявый палец ткнул в воздух, указывая на Наина. Гул прокатился по собранию. Наин побледнел, но даже не успел возразить: его тотчас схватили, поднося к лицу чашу с тлеющими травами. От густого, едкого дыма кружилась голова и наливались ватой руки и ноги. Несколько крепких молодых людей подхватили одурманенного юношу и увели в хижину у самого берега, где заперли, а сами остались снаружи, дабы никто не мог проникнуть к будущей жертве. — Отпустите его! — Амон сразу же бросился вперёд, но его грубо оттолкнули. Толпа оттесняла его, не давая добраться до Наина. А один из старших ударил его по лицу так, что у мальчика хлынула кровь из разбитой губы. Но это не остановило Амона. Он пытался прорваться снова и снова, но каждый раз его били и гнали прочь. С разбитым лицом, дрожащий от ярости и бессилия, Амон бежал прочь из деревни. В голове звенело только одно: «Спасти Наина. Спасти…» Амон пришёл в себя на берегу. Оказалось что он убежал довольно далеко от селения, будто нечто вело его сюда, будто мальчик знал, что здесь найдёт ответ и помощь... И он нашёл. В отблеске луны лежало нечто знакомое. Магический камень. Тот самый, который он когда-то выбросил. Он будто вернулся к нему сам. Амон поднял его. Камень тёплый, пульсирующий, словно сердце. Но как ни сжимал его мальчик, как ни умолял — ничего не происходило. Амон чувствовал таящуюся внутри силу, но как её использовать, не знал. Измученный, он прижал камень к груди и заснул прямо у кромки воды. И тогда во сне пришёл шёпот. Тягучий, холодный, с шипением, будто ползущий в уши змеиный голос: — Ты хочешь силы… чтобы спасти его? — Да! — выкрикнул Амон во сне. — Скажи, что делать! Как мне помочь Наину?.. — Съешь его… Проглоти камень. Пусти его свет в себя. — Съесть?.. — А потом прыгни в жерло вулкана. Там твоя истинная сила. Там проснёшься ты, Амон. Там станет твоим всё. Шёпот был сладок и страшен одновременно. Он тянул, как пропасть, и обещал невозможное: спасение. Амон проснулся в холодном поту, камень всё ещё пульсировал в ладони. Он поднял глаза на красную, налитую кровью луну — и впервые в его взгляде вспыхнуло что-то чужое, дикое, словно неведомое нечто зашевелилось внутри. Оно не вселилось, не пришло извне. Оно всегда было внутри Амона. Он прошептал, сжимая камень до боли: — Ради тебя, Наин… я сделаю всё. Утро встретило Амона тяжёлым жаром и лихорадкой. Он шатался, будто тело его горело изнутри. В висках стучало, ноги подкашивались, и несколько раз он падал прямо на камни, лишь усилием воли поднимаясь снова. Всё внутри сопротивлялось — но шёпот из сна не умолкал. «Дойди. Прыгни. Проснись…» От того места, где вчера нашёл камень, он добрался до вершины вулкана лишь к закату. Небо полыхало оранжево-алым, и с каждой минутой на горизонте всё ярче проступала круглая, налитая кровью луна. Амон не колебался. Он прижал камень к губам, а после впился в него зубами и... откусил. Амон ожидал, что это будет ощущаться как нечто несъедобное, твёрдое и острое, ранящее рот и сопротивляющееся зубам. Но почувствал, как гладкий, живой кусок чего-то обжигающего проскользнул в горло. В ту же секунду нутро обожгла дикая боль. Будто пламя разорвалось внутри, прожигая каждую жилку. Амон вскрикнул, рухнул на колени — и не успел вдохнуть, накренившись и падая в кристальные воды озера, в которое превратилось жерло дремлющего вулкана. Амон извивался, ощущая, как кожа покрывается огненными трещинами. В глазах заплясали искры, сознание уплывало, расплавляясь в дикой агонии. Он успел лишь прошептать: — Наин… я спасу тебя… Тёмные воды сомкнулись над уже бессознательным телом, и глубина приняла его, словно жадное чрево древнего чудовища.***
Толпа собралась у воды. Алый диск луны поднялся над горизонтом, окрашивая лица людей в жуткие тона. Наин стоял на помосте, связанный, с мутным взглядом — травы, которыми регулярно окуривали хижину, где юношу содержали со вчерашнего дня, лишили его силы сопротивляться. Он искал глазами Амона, но не нашёл. — Бог жаждет крови! — шаман воздел руки к луне, глаза его сияли безумием. — Сегодня мы умиротворим его гнев! Наин опустил голову. В груди стыла пустота — и странное, тихое сожаление: он не попрощался с Амоном. Нож блеснул в руке шамана. Толпа замерла. И в этот миг раздался оглушительный грохот. Земля содрогнулась, вода в реке вздыбилась, а вдалеке взметнулся гигантский столбы дыма. Проснулся вулкан. Из глубины донёсся низкий рёв, словно сама земля застонала. Песок на берегу пошёл рябью, люди закричали, бросаясь врассыпную. Над кратером полыхнуло пламя, и сумрак вечернего неба рассёк ослепительный огненный свет. Шаман застыл, рука с ножом дрогнула. Даже под дурманом трав Наин почувствовал, как холодный ужас пробежал по толпе. И тогда, сквозь гул и грохот, раздался другой звук — низкий, будорадащий кровь, заставляющий тело испуганно съёжиться. Звук, подобный шипению огромной змеи, сливавшийся с гулом земли. Кратер разверзся, и в небеса взметнулись огонь и чёрный дым. Из жерла вырвался поток лавы, ослепительный, точно расплавленное солнце. И из этого пламени, в клубах серы и пепла, поднялось существо... Огромное, змееобразное тело, чешуя которого светилась, будто расплавленный металл; длинное и гибкое, как река огня, стекавшая сейчас по склону вулкана. А голова была, казалось бы, чужой для этого тела: птичья, с длинным, изогнутым клювом, глазами, пылающими, словно два куска янтаря. Когда оно раскрыло пасть, окрестности огласил дикий рёв, в котором смешались шипение змеи и крик ястреба. Толпа, отмерев после первого испуга, завопила в ужасе. Люди бросались кто куда, падая в песок, топча друг друга. Жрецы принялись молиться, а некоторые, будто в мгновение лишившись рассудка, срывались в истерический смех. Шаман, ещё секунду назад державший нож над Наином, рухнул на колени и, бормоча, пополз прочь, забыв о богах и жертвах. Существо спустилось на побережье, плавно, величественно и неотвратимо. Каждое движение его тела заставляло дрожать почву. И никто не ведал, что в голове чудовища в этот момент был лишь один образ — Наин. Боль, жажда, страх и ненависть — всё слилось в единственное желание: спасти его и удержать навеки, сделать своим без остатка... Оставшись один в творящемся хаосе на помосте, Наин, находясь ещё под чарами одурманивающих трав, пытался поднять голову, чтобы осмотреться и понять, что происходит. Вдруг рядом с ним оказалась девушка — та самая, с которой он гулял весной на празднике. Она кинулась к нему, пытаясь развязать руки юноши, что были туго стянуты толстой верёвкой за спиной. Она бормотала сквозь слёзы: — Держись, я помогу тебе… Сейчас, сейчас... Этот образ стал последней искрой, затмившей сознание Амона. В его сердце вспыхнуло чувство, чёрное и всепоглощающее — ревность. Мир окрасился в красное, пылающее безумие. Змеиное тело качнулось, гигантская голова опустилась над помостом. Люди закричали ещё громче, бросаясь прочь с побережья, где казалось, творилось жуткое безумие. Девушка, которая пыталась помочь Наину, вскрикнула и отпрянула, когда огромный клюв раскрылся над ними. И тогда Амон, уже не человек, а существо из давно забытых легенд, проглотил Наина целиком, сомкнув пылающую пасть над тем, кого клялся защитить. В этот миг побережье содрогнулось, словно сама земля отозвалась на его поступок. В волнах бушующего ужаса и сметающего всё на своём пути огня звучал лишь один голос — и он шептал внутри чудовищной груди: «Теперь ты мой. Только мой. Навеки.» Получив желаемое, Амона более ничего не держало на побережье. И в тот момент крылья, сотканные из огня и пепла, расправились за спиной чудовища. Взмах — и побережье с его криками, дымом и хаосом осталось позади. Под ними ревел вулкан, разбрасывая камни и лаву, тьма неба раскалялась, и всё вокруг глохло в грохоте гибели. Но Амон уже не слышал — он нёс Наина прочь, высоко, туда, где не было никого, кто мог бы ему навредить, кто мог бы забрать его... Они долетели до пустыни. Там, среди песков, существо опустилось на землю. Крылья раствориоись в воздухе, подобно дыму, а громное тело змеи свилось в кольца, и лишь тяжёлое дыхание нарушало тишину. И вдруг в этом дыхании послышался чужой звук: тихий, горький плач. Плач Наина, исходящий изнутри. Мгновение — и золотые глаза чудовища расширились. Амон зашипел, но не от ярости, а от боли осознания. Человеческий разум возоблодал над сутью звериного, и он вспомнил, что совершил в порыве безумия. Когтями чудовище разорвало собственное брюхо, и из раны, залитый кровью и слизью, выбрался Наин. Он был всё ещё под действием дурманящих трав, голова кружилась. И первое, что юноша увидел перед собой, — чудовище, разорванное вдоль живота, дымящееся жаром. Наин закричал от ужаса и пополз прочь, не чувствуя под собой песка. — Наин… — голос за его спиной был уже другим. Глубоким, гулким. Юноша обернулся — и замер. Перед ним стоял Амон... Но не тот мальчишка, которого он растил и оберегал. Теперь это был мужчина — высокий, могучий, с плечами, словно высеченными из камня, и телом, излучающим силу. Чёрные волосы струились по спине, кожа светилась ровным золотистым оттенком, словно в ней жило солнце. Рана на животе затягивалась на глазах, не оставляя после себя и следа. Но глаза… глаза больше всего пугали. Они стали золотыми, с вертикальным змеиным зрачком. В них не было мягкости, не было мальчишеского задора, только хищное сияние. — Что ты с собой сделал? — в отчаянии прошептал Наин, невольно отступая на коленях. Амон улыбнулся — впервые за все эти часы. Улыбка была спокойной, почти нежной. — Я пошёл на жертву. Чтобы спасти тебя. Одному мне не справиться со всеми, кто хотел убить тебя. Он сделал шаг вперёд, песок хрустнул под ногами. — На дне жерла вулкана мне открылась истина. Я больше не смертный, Наин. Я — новый бог. Юноша замотал головой. Осознание произошедшего, вместе с диким ужасом наполняли всё существо Наина. Сквозь дурман трав прорвались недавние воспоминания: помост у реки, рев и грохот, запах гари, крики людей, обьятый пламенем склон вулкана... — Тогда… если ты бог, вернись! Останови извержение! Спаси людей! В золотых глазах сверкнула сталь. — Нет. Я не буду их спасть. Ненавижу и презираю тех, кто хотел забрать тебя у меня. Пусть их смоет огонь. Наин закрыл глаза, понимая: спорить бессмысленно. Перед ним больше не мальчик, которого он когда-то согревал у костра. И даже не человек. В Амоне, казалось, затухла последняя искра человечности. Тот хрупкий мостик, что связывался их, сгорел и рассыпался в прах... Амон подошёл и поднял Наина на руки, легко, словно он весил меньше пера. Пески пустыни тянулись впереди, и не было им ни конца, ни края. — Мы будем жить здесь, — сказал он ровно. — Я создам для тебя мир, Наин. Мир, где ты всегда будешь любим, где не будет боли и страха. Ты будешь улыбаться каждый день. — Нет… — голос Наина дрогнул. — Я не смогу быть счастливым. Я никогда не забуду, сколько жертв ты принёс ради этого. Сколько людей погибло... Амон посмотрел на него долгим взглядом. И тихо произнёс, словно приговор: — Забудешь.
