Прекрасное далёко

      — Ты не ешь? Не вкусно?       За нашим окном росла сирень. Месяц назад отец обрезал почти все кусты, но этот — пожалуй, единственный — остался цел и невредим и с приходом весны оброс пышными листьями, а уже к концу мая — и белыми бутонами, обещая раскрыться очаровательными пахучими соцветиями.       В то утро солнце светило ярко и, как мне почему-то думалось, свежо. Часть его лучей не доходила до нашего окна, а врезалась в куст и застревала в его зелени. Другая часть, которая легко просачивалась сквозь стекло и полупрозрачную шторку, падала на противоположную от нас с сестрой стену дрожащими пятнистыми узорами.       — Ты слушаешь меня? — она отодвинула свою тарелку с недоеденным печеньем и потянулась за чаем. Я продолжал молча наблюдать за бликами, упираясь локтями в стол. Солнечные разводы казались очень и очень хрупкими.       — Что будем делать, пока они не вернулись? — сестра сделала глоток. — Мы можем сыграть в карты, если хочешь.       Я согласился. Следующий час мы пили чай и играли. Я поглядывал с карт на блики и отстраненно думал о том, что так быть не должно. Ни страха, ни тревоги я не чувствовал. Напротив, мы с сестрой даже искренне улыбнулись друг другу пару раз.       День был не подходящий для смеха, но я не стыдился — мне почему-то было всё равно.       Через полтора часа родители вернулись с оформленными документами на заказанную услугу. Вместе с ними нагрянули какие-то родственники, которых я видел впервые в жизни. Незнакомые люди — как нам сообщили, наши дяди и тёти — тоже устроились на кухне.       От них стало душно и немного противно. «Гости» причитали о том, какое же скверное решение принял дед, какая это будет потеря и как с его стороны несправедливо подобное по отношению к любимой средней дочери и ее сыну, то есть мне. Плавно разговор то подходил, то снова отдалялся от деликатной темы наследства.       Если начистоту, то никого здесь давно уже не касались ни дед, ни его деньги, ни наши обиды, но сегодня был особенный день — сегодня у каждого был достойный предлог, чтобы говорить-говорить-говорить.       Молчали только мама и я.       Эвтаназия была назначена на два часа, и за это время все должны были успеть попрощаться с покойником. Его уже так и звали, «покойником». И обращались к нему теперь исключительно в третьем лице, будто и правда уже похоронили. Но ведь еще нет.       Еще нет — он лежал там, в своей комнате на своей постели, живой и улыбчивый, вечно сонный от обезболивающих. Лежал так неделю назад, три дня, два... А вчера еще и безропотно слушал, как при нем выбирали его гроб. Кивал и раздавал советы, серьезно и вдумчиво.       Когда деду оставалось уже чуть меньше часа, и все ломанулись к нему, я тихо пробрался в коридор, обулся, накинул ветровку и ушел. Я обещал маме, что встречу вместе с ней врача и помогу подготовить все к процедуре, но я не мог. Я был эгоистом, и я не мог.       Мать убеждала нас с сестрой, что дед нездоров и что ему все время очень сильно больно. Оправдывала. Давила на жалость. Иногда, когда я спорил, кричала на меня, а я кричал на нее в ответ, потому что на деда было нельзя — к покойникам все-таки либо хорошо, либо уже никак.       Вот она и общалась с ним хорошо, а я — никак. Делала ему уколы, ставила капельницы, пичкала лекарствами, кормила, мыла, развлекала. А потом тихо скулила после работы, едва глуша плач. И все еще старалась за них с дедом обоих, даже если знала, что особого смысла ни в чем не было.       Дата смерти была известна. Он такую сам выбрал.       Я разозлился и пнул камень. Вспомнил, как мне пришлось залезть в словарь, когда дед впервые упомянул процедуру. Я тогда еще не знал, что такое тоже бывает, что за очень-очень большие деньги усыпить стало можно и человека.       Лучше бы и теперь я о таком не знал тоже.       Меня тошнило. Сколько бы камней я не пнул, легче не становилось. Хотелось что-нибудь сломать. Схватить любого прохожего за руку и накричать на него. Закусить собственный кулак и размозжиться об стену. Лечь на тротуар посреди улицы и завыть, катаясь по полу. Как в детстве.       Я сорвался с места и изо всех сил побежал. Вперед, подальше от дома и от смерти.       Ветер дул в лицо, а солнце припекало макушку. Погода была великолепной для прогулки, вокруг было много людей, и, проносясь мимо, я больно бился о них плечами, не останавливаясь, не извиняясь и не слушая их ругательств.       Оставалось двадцать минут.       Телефон разрывался от звонков. Я же теперь был где-то совсем далеко.       Расстроится ли дед, не увидев меня сегодня? Мы еще не говорили, потому что утром я тоже не стал к нему заходить. Мой побег вдруг показался мне абсолютной глупостью. Я не знал, зачем это сделал.       Сердце билось быстро. От долгого бега я постепенно начинал задыхаться.       Что бы он сказал мне сегодня? Что бы сказал ему я? А вдруг он боится, что я его не простил? Переживает, что не попрощался? Лежит, хмурый и взволнованный, глядит в окно и высматривает во дворе меня. А меня там нет — только солнце и зелень под ослепительным синим небом.       Глаза заслезились. Тяжело, рвано дыша я доковылял до первой попавшейся скамейки, достал телефон и посмотрел на циферблат. Без двух минут. Мне больше не звонили.       Процедура стоила дорого и проводилась точно по оговоренному графику. Отсрочить уже было нельзя. К тому же, пришлось бы сдвигать и похороны тоже. Было бы неудобно всем.       Я представил морщинистое лицо деда. Его грустный, добрый взгляд, когда вчера говорили про гроб. Его слабую улыбку. Сведенные брови, которые он хмурил, пока никто не видел и пока я подглядывал за ним через щель в двери.       В его комнате пахло больницей. Этот запах раздражал меня раньше, но теперь я испугался, что тот скоро выветрится. Что я приду домой, а окна будут нараспашку, и в каждой комнате — аромат сирени.       И, может быть, тонкий намек на ладан.       Ласковые блики падали на меня сквозь кроны. Мерно покачивались на ветру, омывая лавочку теплом. Время на циферблате перевалило за два.       Я зарылся лицом в ладони и разрыдался.