Hyvästejä ihanasti

Летняя ночь пахла дымом и пивом, тяжелым воздухом, потом и травой. Где-то за ограждением все гудела толпа, и её голоса волнами перекатывались по территории фестиваля. Йере — тот самый Käärijä с афиш и заголовков — все еще был наэлектризован после выхода со сцены. Кожа гудела от адреналина, одежда липла к спине. Надо было идти в гримерку, к остальным, но вместо этого он оказался на тихой окраине бэкстейджа. Именно там его и нашел Йоханнес. — Hyvä veto, — тихо сказал Йоханнес, прислонившись к ограде с своей обычной ленивой улыбкой. Хороший сет. Он сам отыграл с KUUMAA несколькими часами раньше, его голос все еще был хриплым от пения, а волосы взъерошены ветром. — Kiitos,— выдохнул Йере, его ухмылка растянулась на губах. — Толпа была безумной.  Они помолчали, прислушиваясь к приглушенному гулу басов с главной сцены. Мимо прошла группа техников, таща кабели, и снова остались только они двое, купающиеся в тусклом свете прожектора. Йоханнес склонил голову набок, изучая его.  — Ты другой после сцены. Более тихий. Как будто не хочешь, чтобы тебя кто-то видел. Йере вскинул брови:  — Так заметно, да? — Только для меня, — ответил Йоханнес. Слова сорвались слишком легко и, возможно, даже слишком интимно. И Йере почувствовал это, будто воздух сдвинулся с места, будто все звуки в мире притихли, кроме голоса Йоханнеса. Следовало отшутиться, бросить реплику о пиве или погоде. Так было в его стиле. Но вместо этого он просто стоял, вглядываясь в лицо Йоханнеса, пойманный жаром его взгляда. Йоханнес сделал шаг ближе. Всего один шаг, но его хватило, чтобы пульс Йере подскочил. — Ты никогда не задумывался, — тихо спросил Йоханнес, — почему мы постоянно находим друг друга на таких мероприятиях? Из всех людей… именно ты оказываешься со мной в конце вечера. В горле у Йере пересохло. Он открыл рот, но не издал ни звука. Йоханнес не стал ждать ответа, его пальцы коснулись руки Йере, едва ощутимо, легче шепота. А потом его губы коснулись губ Йере, сначала неуверенно, словно спрашивая разрешения. Йере замер, не потому что не хотел этого, боже, он хотел, а потому что это нахлынуло, как буря — яростно и неожиданно. А потом он ответил на поцелуй. Это было неумело, электризующе и слишком коротко. Когда они оторвались друг от друга, у Йере пошла кругом голова. — Helvetti, — пробормотал он себе под нос, полу-смеясь, полу-в ужасе. — Я… не думал, что я такой. Уголки губ Йоханнеса тронула самая мягкая улыбка.  — Возможно, теперь ты именно такой. На мгновение мира для них не стало: ни фестиваля, ни камер, ни фанатов, выкрикивающих имена. Были лишь двое мужчин, пойманные в ловушку чего-то, что ни один из них не мог объяснить. И Йере знал, где-то глубоко в груди, что после этой ночи ничто уже не будет прежним. Тот поцелуй не закончился вместе с фестивалем — он стал началом. Сначала это были мелочи: сообщение глубокой ночью, когда Йере все еще был под впечатлением от очередного шоу. «Ты не спишь?». Йоханнес всегда не спал.  Они вошли в свой ритм: признания, набранные в перерывах между саундчеками и афтерпати, секреты, прошептанные по телефону далеко за полночь.  Но этим не ограничилось. В следующий раз, когда они оказались приглашены на одно мероприятие, Йере отвел Йоханнеса в сторону в ту же секунду, как толпа поглотила их товарищей. Они юркнули на заднюю лестницу, их смех вырывался наружу, будто они совершили что-то запретное. И вот руки Йере уже были на нем — требовательные, безрассудные и невыносимо живые. Йоханнес растаял, как всегда. Дело было не только в жажде его губ, острой грани зубов, в том, что каждый поцелуй был похож на вызов. А в том, как Йере смотрел на него после: запыхавшийся, безрассудный, словно только Йоханнес один мог видеть его без брони. Но Йоханнес также знал правду: Йере не принадлежал ему. Не по-настоящему. Йере флиртовал со всеми, обнимал всех. Он мог целовать Йоханнеса в темном углу одну ночь, а на следующий день уже висеть на другом певце, смеясь тем беззаботным смехом, от которого все в него влюблялись. Это сводило Йоханнеса с ума. Он мог листать телефон в три часа ночи, уставившись на имя Йере в ожидании вибрации. Когда она раздавалась, его грудь вспыхивала огнем, когда нет — он чувствовал себя так, будто умирал от голода. А когда они были вместе, по-настоящему вместе, это было невыносимо прекрасным. Одной ночью в крохотной съемной квартире, где шторы едва прикрывали окна, Йере целовал его так, будто пытался сжечь весь мир. Йоханнес вцепился в его футболку, отчаянный и беспомощный, каждая секунда прожигала его насквозь — это было слишком, и этого вечно не хватало. — Ты делаешь из меня безумца, — прошептал Йоханнес в его кожу, и это звучало как полная мольба. Йере лишь хрипло рассмеялся: — Отлично. Для Йоханнеса это было всем. Сладость, боль, чувство, что его одновременно избрали и скрыли. Он был тайной Йере, его полу-отношениями, его полуночным признанием. И хотя это разрывало его на части, он не мог остановиться, он не хотел останавливаться. Потому что, когда Йере прикасался к нему, Йоханнес чувствовал, что принадлежит чему-то большему, чем музыка, большему, чем сцена, большему, чем он сам. Даже если ему доставалась лишь половина. Оно подкрадывалось медленно. Сначала Йоханнес убеждал себя, что это просто возбуждение, опасный трепет, нечто тайное, мимолетное. Но потом он ловил себя на том, что подолгу разглядывал фотографии Йере в телефоне: снимки, выложенные фанатами, картинки с фестивалей, даже смазанные случайные кадры. Он смотрел слишком долго, улыбался слишком широко. Это была уже не просто симпатия, это было нечто более тяжелое, что оживало у него в груди при пробуждении и не отпускало до самого сна. Он жаждал прикосновений Йере, его голоса, запаха его парфюма, который надолго въедался в его куртку после их встреч. А Йере… Йере делал это невыносимым. Он мог прислать селфи в полночь — без рубашки, потный после концерта. «Хорошо выступил. Тебя не хватало». Сердце Йоханнеса спотыкалось, глупое и безрассудное. В некоторые ночи стояла лишь тишина. В другие — имя Йере загоралось на его телефоне в без пятнадцати три. «Можно к тебе переночевать? Ты не спишь?». Йоханнес снова никогда не спал. Он никогда не колебался: ни из-за времени, ни из-за того, что завтра были репетиции, интервью или студия. Ничто не имело значения. Если Йере нуждался в нем, ответ был всегда «да».  В ту ночь, когда Йере появился на его пороге, с волосами, влажными от быстрого душа, в капюшоне, надвинутом на глаза, Йоханнес впустил его без единого слова. Йере не утруждал себя объяснениями — он никогда этого не делал. Он просто бросил рюкзак у дивана и прижался губами к губам Йоханнеса, словно так и должно было быть. И Йоханнес сдавался. Каждый божий раз. Он таял под его руками, горел в жаре его поцелуев, тонул под тяжестью его тела. Ночь растянулась, густая от тишины — такой, что окутала небольшую квартиру Йоханнеса, словно одеялом. За окном Финляндия дремала под желтым светом фонарей. Внутри Йоханнес лежал без сна, все его тело еще гудело от жара прижавшегося к нему Йере. Йере развалился на его кровати, будто она принадлежала ему. Будто и Йоханнес принадлежал ему. Одна рука закинута за голову, другой он лениво водил круги по животу Йоханнеса — непринужденно, словно они не переступали все границы одним уже фактом своего существования в таком виде. Йоханнес пытался дышать ровно, пытался не позволять груди вздыматься слишком быстро, но вес руки Йере, его близость, слабый запах пота и мыла — это было слишком. И тогда голос Йере прорезал тишину: низкий, беззаботный, опасный. — Знаешь, — пробормотал он, полуприкрыв глаза. — иногда по ночам я так яростно дрочу на мысли о тебе, что у меня начинает болеть сердце. Йоханнес забыл, как дышать. Это было бесстыдно, сказано так, как говорят о погоде, но эти слова приземлились в груди Йоханнеса, как спичка, брошенная в сухую траву. Он почувствовал, как краснеет, жар пополз по его шее, а легкие судорожно хватали воздух, которого внезапно перестало хватать. — Йере… — его голос сорвался, до жути мягкий. Йере лишь усмехнулся, переворачиваясь на бок, чтобы смотреть на него прямо. В его глазах мелькала озорная искра, но глубоко за ней было нечто более темное, даже голодное. Он придвинулся ближе, так близко, что Йоханнес чувствовал его дыхание на своих губах. — Что? — поддел он, словно это была не самая сокрушительная фраза, которую ему когда-либо говорили. Йоханнес сглотнул, его сердце  бешено колотилось в самих ребрах. Он хотел сказать сотню вещей: «Не говори так, если не имеешь в виду», «Не играй со мной», «Не заставляй меня любить тебя сильнее, чем уже сейчас». Но все, что он смог издать, был сломленный шепот. «Ты убьешь меня». Йере тихо рассмеялся, и звук обвил уши Йоханнеса, словно дым:  — Хорошо. Тогда ты хотя бы умрешь моим. Йоханнес растаял, сгорел, разбился — все и сразу. Он потянулся к Йере, как утопающий к глотку воздуха, притянул его к себе, их губы столкнулись в поцелуе отчаянном, беспорядочном, почти болезненном в своей стремительности. Комната исчезла, сам мир исчез. Остался только Йере, всегда Йере — слишком много и вечно недостаточно. Позже, спутавшись в простынях, пропахших потом и стиральным порошком, Йоханнес лежал без сна, прислушиваясь к ровному дыханию Йере. В комнате было темно, тихо, если не считать гул города за окном. Он протянул руку, кончиками пальцев коснувшись волос Йере, стараясь не разбудить. В груди саднило: это не был фансервис, не было тем, над чем можно посмеяться — это была любовь. И Йоханнес с пугающей ясностью осознал, что падает слишком глубоко. Он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько живым. Или настолько полностью разрушенным. Вскоре Йоханнес перестал следить за тем, что он разрешает Йере, а что — нет. Это происходило так постепенно: ночные визиты, то, как он без вопросов перекраивал свою жизнь, как позволял Йере заползать в свою постель, словно ему самое там и место. То, как он говорил «да», прежде чем Йере успевал закончить вопрос. Потому что он был пьян от него. Не от алкоголя, не от славы — от Йере: его улыбки, его прикосновений, той дикости в нем, которую, казалось, больше никто не мог удержать. Йоханнес подбирал каждую брошенную ему кроху, даже если потом это оставляло его умирающим с голоду. В другую ночь Йере целовал его грубо, повалив на простыни, и его смех звенел у него самого на губах. Они сплелись, уже знакомые друг другу тела, и все же каждый раз это сжигало Йоханнеса дотла. Потом Йере отстранился, его глаза сверкали озорством, той безрассудной искрой, что всегда сулила неприятности.  — Знаешь, что было бы горячо? — прошептал он бархатным, дразнящим голосом. — Если бы я это записал. Только для себя. Больше ни для кого. Йоханнес замер на один удар сердца. Мысль должна была испугать его. Должна была казаться чрезмерной, но руки Йере лежали на его бедрах, его губы — у его горла, а его сердце уже не принадлежало ему. Он кивнул. «Хорошо». Слово сорвалось раньше, чем успевал вмешаться разум, потому что он не мог ему отказать. Никогда не мог. Йере торжествующе ухмыльнулся, схватил телефон с тумбочки и небрежно его пристроил, напевая что-то под нос, прежде чем снова наброситься на Йоханнеса, поглощая его целиком. Йоханнес забыл о камере уже через несколько минут. Он чувствовал только Йере: его жар, его вес, то, как он шептал похабности и нежности в одном дыхании, полностью уничтожая его. Но даже в этом тумане часть Йоханнеса понимала — это не была клятва. Это не было «навсегда». Это не было обещанием любви, не в том смысле, в котором чувствовал ее он. Это был эксперимент Йере, проверка границ того, что Йоханнес готов отдать. А Йоханнес отдавал всё.  Все закончилось, телефон был отброшен в сторону, забыт. Йере лениво потянулся, довольный, его улыбка ослепительно сияла в темноте. Йоханнес лежал рядом, грудь тяжело вздымалась, а сердце разрывалось под тяжестью того, как сильно он его хотел. Никаких обещаний и никакого «навсегда». Всего лишь "сувенир" в телефоне Йере и знание, что Йоханнес позволит ему всё, лишь бы быть его, пусть и только на эту ночь. Лето расплылось в череду фестивалей. Долгие ночи, неоновые огни, промокшие от пота толпы, сцены, светящиеся в темноте. Куда бы Йоханнес ни повернулся, Йере был там: громче, ярче, безрассуднее всех. И каким-то образом Йере всегда его находил. Бэкстейдж, темные уголки, где их руки касались друг друга. Иногда — больше чем просто касались. Украденный поцелуй за шатром, от которого у Йоханнеса кружилась голова от риска быть пойманным. Йере смеялся прямо в его губы, словно это была игра, словно опасность делала это слаще. — Расслабься, — прошептал он однажды, притягивая Йоханнеса ближе. — Если кто и увидит, все просто спишут на фансервис. Фансервис. Это слово было одновременно лезвием и лекарством. Йоханнес ненавидел его, но позволял Йере его произносить. Потому что пока он мог вкушать его, скрываясь у всех на виду, не имело значения, что подумают остальные. Ночи сливались воедино. Они исчезали вместе после афтерпати, улизнув, когда все остальные были достаточно пьяны, чтобы не заметить. В крошечных гостиничных номерах, в съемных квартирах, в гримерках, пропахших лаком для волос, Йере пожирал его. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое безрассудное слово прожигало Йоханнеса до костей. Йоханнес отдавал все больше и больше, он перестал спрашивать, почему. Перестал спрашивать, значит ли это для Йере то же самое, чувствует ли он то же самое. Потому что в те мгновения, с руками Йере на своей коже, с его горячим дыханием у уха, с шепотом, который не услышит больше никто, это было слишком хорошо, чтобы подвергать сомнению. Он жил ради этого. Ради того взгляда, каким Йере смотрел на него, когда гас свет софитов — мягкого и беззащитного. Ради смеха, который вырывался из него, когда Йоханнес подкалывал его в ответ, жара его тела, бесстыдных слов, которые он говорил в темноте. Это была страсть до боли острая, нежность до щемящей мимолетная. И Йоханнес думал в свои самые безрассудные мгновения, что, возможно, это и есть оно — нечто, живущее в промежутке между дружбой и любовью, между тайной и признанием. Дикое, яркое и принадлежащее только им. Лежа однажды ночью, слившись друг с другом, пока вдалеке взрывались фейерверки, Йоханнес водил круги по спине Йере и прошептал: «Такое чувство, что это лучшее, что было в моей жизни». Йере склонил голову, и его кривая ухмылка заставила сердце Йоханнеса сжаться. «Потому что так оно и есть». Для Йоханнеса это было всем. Для Йере, возможно, это была всего лишь еще одна летняя ночь. Однако в тот миг, в этом мимолетном всполохе, это не имело значения. Лучше уже быть не могло, и где-то в глубине души Йоханнес боялся, что это не может и длиться вечно. Он знал, что так будет, но осознание не стало легче, когда появилась первая трещина. Это случилось на очередном фестивале: ревущие толпы, ослепляющий свет, пот, стекающий по спине, когда KUUMAA сошли со сцены. Йоханнес все еще дрожал от выступления, когда заметил Йере на другом конце поля — тот смеялся с другим артистом, с пивом в руке. Он стоял слишком близко, наклонялся к его уху, сияя той самой ухмылкой, от которой Йоханнес таял бесчисленное количество раз. Той самой ухмылкой, которую он считал предназначенной только для себя. Что-то сжалось в груди. К тому времени, как Йере нашел его позже тем же вечером, скулы Йоханнеса были напряжены, а слова — остры.  — Похоже, ты хорошо провел время. Йере удивленно моргнул, затем отмахнулся со смехом: — Что, это? Ерунда. Ты же знаешь, какой я. — Я точно знаю, какой ты, — резко выпалил Йоханнес, не успев остановиться. Слова повисли тяжелым грузом между ними. Впервые Йере не улыбнулся, его глаза потемнели, а губы сжались в тонкую полоску. — Думаешь, я принадлежу тебе? — спросил он тихим, почти опасным голосом. Горло Йоханнеса сжалось. Он хотел закричать «да». Он хотел выкрикнуть, что отдал Йере всё, что он горит за него, что не выносит мысли быть просто еще одним телом, которое тот мимолетно очаровал. Но он не сказал ничего. Йере вздохнул, смягчившись, и приложил ладонь к груди Йоханнеса.  — Не будь таким. Это к тебе я возвращаюсь каждый раз, разве не так? Прикосновение обожгло его, слова выпотрошили изнутри. Ведь это была правда: Йере возвращался. Но возвращался он, как буря: внезапно, яростно и исчезал снова, прежде чем Йоханнес успевал перевести дух. Позже, когда они снова оказались в одной постели, Йоханнес вцепился в него сильнее обычного, его руки дрожали на коже Йере. Он целовал его с отчаянием, словно мог этим удержать его здесь, словно страсть могла починить то, что уже дало трещину. Но даже когда Йере шептал ему сладкие слова в ухо, даже когда смеялся и притягивал Йоханнеса ближе, тот чувствовал, как трещина расширяется. Потому что он хотел большего. Он хотел всего. А Йере — дикий, недосягаемый Йере — никогда не собирался этого давать. Новый день казался таким же, как и все. Солнечный свет растворялся в фиолетовом небе, смех доносился со всех сторон, музыка пульсировала в теплом ночном воздухе. Йоханнес позволил себе поверить на несколько драгоценных часов, что ничего не изменилось, что они с Йере все еще застыли в том сладком, безрассудном лете. За кулисами Йере легко нашел его, как всегда. Перевесился через его плечо, отпускал шутки, стащил его лонкеро. И Йоханнес смеялся вместе с ним, вкус счастья был слишком сладок, чтобы подвергать его сомнению. И все же позже, когда шоу закончились и толпа растаяла в ночи, что-то переменилось.  Йоханнес снова увидел Йере — на этот раз в шатре афтерпати, где оглушительно гремела музыка, а свет софитов скользил по лицам. Йере танцевал, прижимаясь слишком близко к кому-то другому, и его руки задерживались там, где им не следовало бы. Его ухмылка была широка, смех — беззаботен, а тело было бесстыдно живо, словно в момент, которым не дòлжно было делиться. Ревность ударила Йоханнеса под дых. К тому времени, как Йере вывалился наружу подышать, Йоханнес уже ждал. — Что, черт возьми, это было? — голос Йоханнеса прозвучал резче, чем он планировал, заостренный чем-то, что он больше не мог сдерживать. Йере моргнул, застигнутый врасплох.  — Что? — Ты знаешь что, — отрезал Йоханнес. — Я видел тебя. С ним. Ты выглядел… — Его горло сжалось вокруг слова. Моим. Улыбка Йере сползла с его лица.  — Ты серьезно? — В голосе прозвучало недоверие, а затем нечто более твердое, острое. — Ничего не было. Просто веселье.  — Веселье, — повторил Йоханнес, и слово покрылось горечью. — Так ты это называешь? Веселье? Скулы Йере напряглись. Впервые за все время его глаза не смягчились, а загорелись. — Не начинай это, Йоханнес. Не веди себя так, будто я твоя собственность. Слова прорезали его насквозь. Йоханнес никогда не видел Йере таким: резким, защищающимся, недосягаемым. А Йере никогда не видел Йоханнеса столь яростным, отчаянным, дрожащим от переизбытка чувств. — Я не хочу владеть тобой, — голос Йоханнеса сорвался. — Я просто… Я хочу знать, что это что-то значит. Что я не… просто еще одно тело, которое ты бросишь, когда тебе станет скучно. На мгновение тишина взревела громче музыки из шатра. Затем Йере покачал головой, и с его губ прозвучал смех без тени веселья. — Ты не понимаешь. И никогда не понимал. Я не могу быть тем, кем ты хочешь меня видеть. Сердце Йоханнеса сжалось. — Тогда что, черт возьми, мы делаем? Ни у кого не нашлось ответа. Ссора выдохлась в тишину, но ущерб было не сгладит. Когда Йере прошел мимо него и растворился в ночи, Йоханнес остался стоять там, запыхавшийся, потрясенный, гадая, не стало ли это началом конца. Дни после ссоры смешались, но боль не утихала. Йоханнес носил ее в груди, как камень — тяжелый и неумолимый. Он не видел Йере до следующего выступления, и когда увидел, это стало почти невыносимым. Йере был повсюду: смеялся, дразнился, обнимал пол-индустрии, и все же для Йоханнеса он казался бесконечно далеким. В конце, когда ночь опустилась и толпа поредела, они снова оказались вместе. Всегда вместе. Они сидели у выхода из шатра, в воздухе висела летняя влага от недавнего дождя, а тишина между ними растягивалась слишком долго. Йоханнес наконец прервал ее, голос прозвучал неожиданно тихим и надтреснутым. — Скажи мне, Йере. Скажи, кто я для тебя. Йере выдохнул, потер рукой лицо. Впервые на нем не было ухмылки, не было озорного блеска в глазах — одна лишь усталость. — Ты… Йоханнес, — сказал он, словно это объясняло все. — Этого недостаточно, — прошептал Йоханнес. Его грудь горела, а в горле стоял ком. — Я не могу дальше быть половиной чего-то. Я не могу притворяться, что все в порядке, пока ты относишься ко мне как к секрету. Как к… как к тому, кто не имеет значения. Йере вздрогнул, выражение его мягкого лица ожесточилось: — Думаешь, мне легко? — он внезапно сорвался, тон стал почти режущим. — Ты хоть представляешь, что будет, если люди узнают? Что они скажут обо мне? О нас? — Мне все равно, что они скажут! — парировал Йоханнес, его голос дрожал от гнева и горя. — Я беспокоюсь о тебе. Я люблю…— он резко замолчал, застряв на этом слове. Йере посмотрел на него тогда — по-настоящему посмотрел, — и Йоханнес увидел, как в его глазах мелькнуло что-то — страх, тоска, может быть, даже любовь. Но оно исчезло так же быстро, как и появилось. Он покачал головой, и его голос стих до шепота: —Прости, Йоханнес. Но это не для нас. Слова впились, как нож. Йоханнес почувствовал, как из него вышибает весь воздух, оставляя пустоту. Он хотел закричать, умолять, держаться из последних сил, но он видел это на лице Йере — окончательность. Йере протянул руку, словно чтобы прикоснуться к нему, но остановился, его рука повисла в воздухе, а затем бессильно опустилась. Он выдавил небольшую, надломленную улыбку: «Ты справишься. Ты всегда справляешься». А затем поднялся и ушел в тени фестивальных огней, оставив Йоханнеса наедине с ничем, кроме эха его слов. Это не для нас. Это был конец. Жизнь не остановилась. Йоханнес все еще играл с KUUMAA, все еще пел до хрипоты, все еще выходил к толпам, знающим его имя. Йере все также покорял сцены, будто ему принадлежал весь мир — дикий и неудержимый, точно такой же, как и всегда. Но между ними что-то переменилось. Они все еще виделись, конечно же. Финская музыкальная сцена слишком мала, а их пути слишком переплетены. Фестивали, афтерпати, церемонии наград. Они обнимались, шутили, касались плечами так, что со стороны это выглядело совершенно невинно. Но под поверхностью зияла тишина. Тишина, повторяющая форму всего, чем они были, и всего, чем им уже не суждено было стать. И однажды вечером, когда сет KUUMAA подходил к концу, Йере проскользнул мимо и на секунду задержался, чтобы сжать его руку, а на его губах мелькнула улыбка — мягкая и горько-сладкая. Позже, когда Йоханнес впервые исполнил «Hyvästejä ihanasti», он увидел Йере в толпе. Не рядом, не на виду, а на каком-то даже почтительном расстоянии, в безопасности. Их взгляды встретились всего на мгновение. Песня вырывалась из него — неприкрытая, болезненная. Каждая нота была для Йере. Каждое слово было прощанием. Не громким, не выкрикнутым. Тихим, нежным. Сладким. Прощанием, вплетенным в мелодию, в память. Прощанием, которое никто и никогда не поймет. Когда песня закончилась, Йере уже исчез. Но Йоханнес знал, что тот слышал ее, что Йере унес ее с собой, так же, как Йоханнес хранил в себе запах его кожи, отголосок его смеха, невыносимую сладость того, что любил его. Никаких обещаний. Никакого «навсегда». Только «Hyvästejä ihanasti». «Давай попрощаемся нежно». Для всех остальных Йере оставался прежним. Никто не заметил его тишины после, того, как он ускользнул пораньше, с дрожащими в карманах руками и комом в горле, который не желал растворяться. Дома, в своей квартире в Вантаа, тишина стала невыносимой. Мелодия не желала его покидать. Голос Йоханнеса — тоже. То, как их взгляды встретились на одно мгновение, словно песня была предназначена только ему, врезалось в его сознание. И тогда, без предупреждения, хлынули слезы. Йере вдавил основания ладоней в глаза, ругаясь сквозь зубы, но это не помогло. Рыдания вырывались из него — голые и беспорядочные, словно что-то разрывалось внутри. Он сидел на полу своей кухни и плакал, как ребенок, как человек, который не понимал самого себя. Или, может быть, понимал. Потому что он точно знал причину. Он сказал, что это не для них. Он убедил себя, что так не может быть, но песня Йоханнеса обнажила его душу, оставив наедине с правдой. А правда была такова: он любил его. Возможно, все еще любит. Йере плакал до тех пор, пока в квартире снова не воцарилась тишина, пока его горло не заболело, а в груди не образовалась пустота. Он вытер лицо тыльной стороной ладони, поднялся и вновь натянул свою маску. Завтра он снова будет смеяться, и никто не узнает. Никто, кроме него. И, возможно, Йоханнеса, если тот слушал достаточно внимательно.