Ты принёс с собой всё

Они снова заходили в клетку. Их визиты всегда сопровождались болью, криками, от которых жгло уши. Когда электрошокеры копались его кожи, когда охранники смеялись и вновь тыкали в него этим, он просто наблюдал. Он не мог ничего сделать. Или только он так считал? — Как твоё имя? — Ночью, пробравшись в клетку, спросил молодой парень. — Не то, которое дали тебе люди. У него было имя, его звали Феликсом. Но он начал забывать его. Он забыл, как голос родной матери звал его нежно-нежно, с любовью. Остался лишь холод и куски льда. «Субъект Д-23» Теперь его зовут так, и никак иначе. — Меня зовут Сынмин. — Он медленно подходит, но резко останавливается, когда видит, как парень упёрся о стену. В руках Кима лишь одна мягкая ткань, чтобы вытереть кровь с порезов и тихих слов, но он кладёт её на пол вместе с баночками, достав их из карманов. — Это полотенце, обезболивающее антисептик. Я здесь не главный, меня даже толком никто не слушает, поэтому, надеюсь, ты оставишь это в секрете. Ким разговаривал не как учёный. Он обращался к нему как к человеку. Нежно, оставляя пластырь на сердце. — Я бы хотел, чтобы ты жил как человек. Но всё тебя боятся. Правительство боится тех, кто сильнее их, а ты.. Ты.. Настоящий человек. — Сынмин постучал пальцами по двери и вышел, пока не закрывая ее. Имя, которое дала ему мама. Имя, которое ценилось в его семье. Кто-то впервые заинтересовался его именем. Ким улыбнулся и закрыл дверь. Может, люди ещё не окончательно потеряли человечность. Может, остались те, про которых рассказывала мама. «Опять новый день. Снова эти прикосновения, холодные и чужие. Как скребут по душе. Я не зверь.. Я не зверь для их уколов. Почему я не спалил тогда их, в первый же день? Слаб. Слишком слаб. Или просто.. Ещё надеялся? На что? Что кто-то увидит за рогами и чешуей... Меня? Глупо. Глупо и наивно. Ты дурак, Феликс. Лучше бы сдох в своей пещере от голода, чем здесь, в этой клетке, в этом белом аду.» — Видишь, сынок, любым существом можно управлять. — Мужчина в костюме указывает на парня в клетке, который не сопротивляется уколам и лишь скулит, когда его бьют. — Отец, так нельзя.. — Сынмин смотрит на это и на лицо наварачиваются слезы. — Он же тоже человек. — Нет. Это животное, он может уничтожить нас всех здесь. И ты не исключение. Запомни мои слова, Ким. На сегодня закончим. Сынмин молча шёл за отцом по стерильном коридору. Комокв горле не проходил. Разве нельзя что-то сделать? — Отец, — наконец выдохнул он, остановившись. — Это неправильно. Старший Ким обернулся. Его взгляд был спокоен и холоден. — Что именно неправильно, Сынмин? Протоколы безопасности? Меры по сдерживанию угрозы уровня «Альфа»? — Это не меры! Это пытки! — Голос Сынмина дрогнул. — Ты сам видел его глаза! Это не взгляд зверя. Он всё понимает, он чувствует боль! — Именно поэтому с ним нужно обращаться именно так. — Отец скрестил руки на груди. — Разумное существо – самое опасное. Зверя можно приручить или убить. Разумного противника нужно сломать, подавить его волю. Показать, кто здесь хозяин. Это не жестокость, сынок. Это необходимость. — Необходимость для чего? Для твоего честолюбия? Для военных, которые платят тебе за.. За это исследование? — Для выживания нашего рода! — голос отца впервые зазвенел сталью. — Чтобы такие как мы, люди, оставались на вершине пищевой цепи! Запомни: жалость к тому, кто сильнее тебя, – прямо путь к гибели. Твой долг – изучать его, а не очеловечивать. Он резко повернулся и ушел, оставив Сынмина одного в холодном, ярко освещенном коридоре. Сынмин сжал кулаки. Впервые в жизни указания отца, этого безупречного ученого, которого он боготворил, показались ему не просто ошибочными. Они показались злыми. И впервые он понял, что должен выбрать сторону. Сторону отца и «безопасности». Или сторону того, кого он даже не знает, но чья боль казалась ему куда более честной, чем все аргументы разума. И он уже знал, чью сторону выберет. Сон не шёл ни в какие ворота. Сынмин всё ещё один из них и он не делает ничего, что бы помогло Феликсу. Он продолжает быть учёным, делает записи и следит за разными реакциями организма. Он видел, как поступили с Феликсом, как били. Ему было больно.. И ему ничего не дали, что бы облегчить эту боль. Ким вскочил с постели. Он открыл дверь к лаборатории, пока в коридорах никого не было, пока всё спят. Он побежал к аптечкам. И пришёл к нему снова. Но пока не заходил. «Отец убьёт меня, если узнает. Выгонит из проекта, но я не могу.. Не могу просто смотреть.» Он тихонько постучал по стеклу, привлекая внимание. И прошептал: — Можно, я к тебе зайду? — Он показывает в стекло аптечку. Но в ответ он ничего не получает. Сынмин открывает дверь, оставляя её открытой. Тело Феликса заметно напрягается, ожидая новую порцию боли и шрамов. Его глаза полны ненависти и подозрения. Но Ким не подходит близко. Он останавливается в двух метрах и.. Садится на колени, ра,кладывает перед собой то, что принёс. Аптечку, обезбаливающее и стакан с водой. — Меня зовут Ким Сынмин.. — тихо говорит он. — И я.. Я часть этого места. Я наблюдал за тем, что с тобой делают. И я ничего не сделал, чтобы остановить это. Я не прошу прощения, потому что мои слова сейчас ничего не стоят. Я просто хочу чтобы ты знал. Я знаю, что это не правильно. И я не согласен с ними. Ким смотрит в его глаза, и в отражении стекла видит, как чешуя на спине ложиться, становясь гладкой-гладкой. Он пододвигает всё перед собой к Феликсу и встаёт. — Не буду тебе мешать. Но на этом он не остановился. Всё компьюторы, которые отвечали за температуру, освещение и камеры, которые расположены внутри всё ещё стояли без охраны. Ким быстро подошёл и дрожащими пальцами ужалил запись. Первый их разговор как человек с человеком, второй.. И он сменил кое-что в настройках. Чуть-чуть, чтобы не было заметно людям, но человек, живущий там уже год точно заметил. Давящая тишина сменилась тусклым, мягким сиянием, не мешающим спать. Феликс медленно оглядел клетку. Ничего не изменилось. Та же комната, те же замки. Но ощущение было иным. Этот едва уловимый сдвиг в комфорте был первым лучом света в абсолютной тьме его заточения. Кто-то увидел его дискомфорт. И кто-то, рискуя, этот дискомфорт устранил. Он не доверял этому человеку. Ни капли. Но впервые за долгое время в его сознании, отравленном ненавистью и отчаянием, промелькнцла незнакомая мысль: «Почему?..» Этот безмолвный вопрос повис в теплом, мягком воздухе, становясь первым, едва заметным кирпичиком в стене, которая однажды могла бы стать мостом. Лаборатория была стерильной и бездушной. Здесь не было людей, которые знали как испытовать жалость. Но по ночам она превращалась в собор из тишины и прихрачного синего света от главного экрана. Именно в этот час Ким приходил сюда на время. Он приходил посидеть вместе. Объект исследования, дракон-человек по имени Феликс не спал. Он сидел, поджав колени к груди, и смотрел на виртуальное окно. Где были искусственные звезды. Его рога отбрасывали сложные тени на стену, а чешуя на скулах и запястьях мерцала приглушённым перламутром, словно забрав в себя весь ночной свет. Он не выглядит несчастным пленником. Он выглядил одиноким человеком не от мира сего. И в этом было странное, тревожное величие. Сынмин не испытывал жалости. Только благовейный трепет, от любых взглядов на него. «Он прекрасен» — Впервые пронеслось в головеу Сынмина, а он тут же сгорел со стыда. Так думать об объекте исследования — непрофессионально, запретно. Но он не мог остановиться. И Феликс всё ещё оставался человеком, которого можно любить. В первую ночь он просто смотрел, затаив дыхание, боясь сделать шаг. Во вторую принёс чашку горячего чая и сел по другую сторону стекла, как будто собираясь смотреть долгий, медленный фильм. На третью он сделал нечто немыслимое. Он отключил систему принудительной вентиляции, и в камеру перестал подаваться воздух с легким седативным препоратом. Феликс повернул голову. Впервые за долгое время воздух, которым он дышал, был просто воздухом. Чистым и без примесей. Его взгляд, жёлтый и с вертикальным зрачками упал на Сынмина. Не с ненавистью, а с любопытством. «Опять этот человек.. Сынмин. Он не тыкает иглами. Просто сидит.. И смотрит не как на чудовище. Как на.. Равного? На звезду? Непонятно. Но воздух.. Он изменил воздух. Это он. Тихий бунт. Мило.» Сынмин, поймав его взгляд, не отшатнулся. Его сердце бешено заколотилось, но он поднял свою чашку в немом вопросе «хочешь?» Феликс чуть заметно покачал головой. «Нет». Но уголок его рта дрогнул. Почти улыбка. На четвёртую ночь Ким принёс пару красных ягод и скрипку. Он был музыкантом в прошлой, «долабораторной», жизни. Он не сказал ни слова. Просто сел и начал играть. Тихий, меланхоличный мотив поплыл под сводами комнаты, цепляясь за металл и стекло. Субъект Д-23, у которого было имя, своя жизнь и чувства, смог почувствовать вновь. Он замер. Его плечи расслабились, закрывая глаза, слушая. Музыка была тем языком, которого не хватало им обоим. Она говорила об одиночестве, о тоске по чему-то бóльшему, о красоте, которая не требует объяснений. Когда Сынмин закончил, в тишине повисло что-то новое. неловкость и.. напряжение? Феликс медленно поднялся и подошел к стеклу. Вплотную. Он был выше Кима на голову, если не больше. Он мог бы казаться угрожающим. Но не казался. Феликс посмотрел на скрипку, потом в глаза Сынмину. И впервые заговорил. Его голос был низким, немного скрипучим от долгого молчания, и бесконечно усталым. — Почему ты это делаешь? Сынмин вздрогнул. Он слышал его голос в отчётах.. Рыки и угрозы. Но не это.. Тихое, разумное вопрошание. — Потому что.. — голос Сынмина сорвался. Он посмотрел на свои руки, потмо прямо на Феликса, и нашёл в себе смелость сказать правду. — Потому что мне казалось, тебе может быть одиноко. Они смотрели друг на друга через стекло. Барьер между ними был не просто физическим. Он был сделан из протоколов, страхов и предубеждений. Но в эту секунду, он казался самым хрупким в этом мире. Феликс медленно, почто невесомо, приложил кончики пальцев к холодному стеклу. Не выламывая его. А как бы.. Ощупывая дистанцию, проверяя реальность происходящего. — Они пытались сломать меня болью, страхом, одиночеством. — произнес он. Его глаза, светящиеся в полумраке, застыли на лице Сынмина. — Они не понимали, что Сломить можно лишь пустотой. А ты.. Ты принёс с собой всё. Ким замер, завороженный. Он видел не монстра, не объект исследования. Он видел существо невероятной, древней силы, которое смотрело на него сквозь века одиночества. И в этом взгляде была не просьба о спасении. Было признание. Сердце Сынмина готово было выпрыгнуть из груди. Он не просто поднял руку — он сделал шаг, упересь лбом в прохладное стекло, закрыв глаза. Его ладонь, такая обычная и хрупкая, прилипла к холодной поверхности точно напротив ладони Феликса. — Моё имя Феликс. И тогда.. Под его пальцами стекло дрогнуло. Тихий, высокий звук, похожий на крик натянутой струны, пронзил воздух. Прямо между их ладонями, в самом эпицентре невысказанной ярости, возникла новая точка напряжения. И от неё во всё стороны с оглушительным, яростным треском, помчались трещины, сливаясь в густую, молниеносную паутину. Стекло взвыло, не выдержав силы, что исходила от них обоих. Сынмин инстинктивно отпрянул, но было уже поздно. С невероятным грохотом, похожим на падение горы хрусталя, вся прозрачная стена рухнула. Миллионы осколков, сияющих и острых, взметнулись в воздух и обрушились вниз, заполняя пространство между ними непрекращающимся, оглушительным звоном. Ким зажмурился, поднимая руки для защиты. Но осколки не коснулись его. Он почувствовал стремительнге движение, порыв горячего воздуха и сильные, уверены руки, что обвили его и резко притянули к себе, накрыв своим телом от летящих осколков. Он оказался в полной темноте, но такой знакомой и теплой, будто всегда в ней жил. Пахло дымом, камнем, разогретым на солнце. Звон стих так же внезапно, как и начался. В наступившей тишине было слышно только их учащённое, сбитое дыхание. Сынмин медленно открыл глаза. Он был в объятиях Феликса. Их больше ничего не разделяло. Осколки стекла лежали вокруг них сияющим ковром, а тревожная сирена системы уже завыла где-то вдалеке, но до них будто бы не долетала. Дракон на секунду разжал объятия, всего на сантиметр. Чтобы увидеть его лицо. Его глаза, такие близкие, сияющие в полумраке, и в них не было ничего, кроме немого потрясенного вопроса. И Сынмин не сомневаясь потянулся к нему. Их губы встретились среди хаоса и звона. Это был не нежный поцелуй. Это было падение в бездну. Это было похоже на взрыв или землятресение, что начинается в самой глубине души и выворачивает мир наизнанку. Феликс ответил ему с той дикой, животной силой, впиваясь в его губы, как утопающий в последней возможности сделать глоток воздуха. Его руки впились в спину Сынмина, прижимая его так близко, что стирались не только сантиметры, но и границы между «им» и «мной». Сынмин чувствовал жар его кожи сквозь тонкую рубашку, слышал стон, рвущийся из его груди, и отвечал ему собственным, прерывистым всхлипом. — Немедленно разойтись! — оглушительный крик отца разрезал воздух. Сынмин и Феликс резко отпрянули друг от друга, как преступники, пойманные на месте преступления. В проёме двери, заполняя собой всё пространство, стоял директор Ким. Его лицо было бледным от бешенства, а глаза метали молнии. За его спиной копошилась толпа охранников с шокерами и противоударным щитами. — Сынмин, ко мне! Немедленно! — скомандовал отец, в его голосе не было место неповиновению. Но Сынмин лишь шагнул ближе к Феликсу, закрывая его собой. — Нет, отец. Ты не понимаешь! — Я понимаю, что это чудовище одурманило тебя! — рявкнул Ким. — Хватайте его! Охранники ринулись вперёд. Феликс, рыча, встал в боевую стойку, готовясь защищаться, но противник был слишком многочисленным. Электрошокеры с противным треском впились в его тело. Он закричал, не от боли, а от бессилия и ярости. Рухнув на колени, его сковали наручниками. — Нет! Прекратите! — закричал Сынмин, пытаясь броситься к нему, но двое охранников грубо схватили его по обе стороны рук и начали оттаскивать прочь. Они сумели найти взгляд друг друга посреди этого хаоса. Полный взгляд слез и ужаса нашёл взгляд ярости, боли и предательства. Их тянули в разные стороны коридора, их пальцы хватались за воздух, пытаясь хоть как-то удержать связь. — Феликс! — Прокричал Сынмин. Но Феликс не ответил ничего. Он лишь смотрел на него, до самого конца. До того, как двери захлопнулись, полностью разлучая их. В кабинете отца был только холод. Эта давящая тишина и ситуация.. Сынмин стоял, опустив лицо вниз, пока по его щекам стекали беззвучные слезы. — Ты понимаешь, что ты натворил? — голос отца был ледяным и спокойным, что было страшнее любого крика. — ты перешёл всё границы. Не только протокол, но и человеческие! Это – оно – не способно на чувства. Оно использует тебя. Ты для него – всего лишь способ сбежать. — Ты ошибаешься. — прошептал Сынмин, поднимая голову. Его глаза горели. — Он больше человек, чем все вы, собравшиеся здесь! Вы видите в нём только угрозы и объкт. А я увидел личность! — Личность? — отец язвительно усмехнулся. — Сейчас его готовят к процедуре полного подавления воли. Стирания памяти. Он забудет тебя. И станет идеальным, послушным орудием. Благодаря тебе. Слова отца прозвучали как приговор. Как холодный нож в самое сердце. Сынмин почувствовал как земля уходит из-под ног. Стереть память... Забыть.. Нет, этого не может быть. Здание содрогнулось с резкими взрывами. Сначала один, потом второй. Завыла новая, более тревожная сирена. Замигали огни. — Что происходит?! — Крикнул отец в рацию. В ответ лишь треск и панические крики «Он вырвался.. Он.. Он нас!...» связь прервалась. Сердце Сынмина заколотилось. Он всё ещё сражается. Это был он. Его сердце чувствовало это. Не думая, не слыша криков отца, он выскочил из кабинета и помчался на звук хаоса. Он бежал по разрущающимся коридорам, оббегая охранников, бегущих в панике. И в конце коридора, заваленного обломками, он увидел его. Феликс. Он стоял, окружённый снопами плазмы, исходящей от собственного тела. Его глаза полыхали чистой энергией, рога светились изнутри. Он был яростью, местью, силой и болью. Он крушил всё на своём пути, ища одного. Их взгляды встретились через разруху. — Феликс! — Закричал Сынмин. Ярость в в его глазах мгновенно сменилась на отчаянную надежду. Он протянул руку, пробиваясь через завалы. С крыши обрушилась большая металлическая балка прямо над Сынмином. Она с огромным скрежетом полетела вниз. Ким зажмурился, закрывая голову руками. Но удара всё не было, и через пару секунд, и через минуту. Он открыл глаза. Феликс стоял перед ним, приняв удар на себя, его мышцы напряглись до предела, сдерживая многотонную тяжесть. Из его рта текла кровь, капая на макушку Сынмина. — Беги.. — Хрипло выдохнул он. — Нет! — Сынмин, не боясь энергии, что жгла кожу, бросился к нему. Он уперся руками о балку, пытаясь помочь, его пальцы коснулись окровавленной руки Феликса. В момент их прикосновения мир взорвался. Ослепительно-белая искра разрезала мир, ударив из точки соприкосновения их рук. Волной чистой энергии прокатилась по лаборатории, добивая стены, вырывая оборудование с корнем, заставляя мигать и гаснуть свет. Это была сила их связи, их боли, их любви, вырвавшаяся на волю и сметая всё на своём пути. Ким почувствовал, как его сознание уплывает в яркий свет. Он очнулся от тишины. Давящей, абсолютной. Он лежал на холодном полу, а вокруг... была разруха. Разрушенная лаборатория. Ни огней, ни сирен, ни криков. Только пыль, оседавшая в лунном свете, пробивавшемся через дыры в потолке. И тепло. Рядом. Он повернул голову. Рядом с ним, крепко сжимая его руку в своей, лежал Феликс. Просто Феликс. Юноша с рогами, покрытый пылью и мелкими ссадинами, но живой. Его грудь равномерно поднималась и опускалась, а в спокойных глазах не было ни ярости, ни боли — только безмерное облегчение и тихая, всепоглощающая нежность. Лаборатория была разрушена. Клетки не было. Были только они двое и тишина, наконец наступившая после бури. Они были свободны. И они были вместе.