«За что ты любишь Детлаффа?»

— За что ты любишь Детлаффа? Нет, вернее… — Лютик осекся. — За что ты его полюбил? Регис ухмыльнулся; гримаса вышла, как всегда, мягкой. У него никогда и не выходило злых выражений лица. — Я полюбил Детлаффа, — вампир уткнулся ладонью в траву, мечтательно взглянув на звездное небо, — за то, что он хочет меняться. За то, что он не потакает тем существам, с которыми мы делим одну расу. Он не потакает их философии о том, что всё живое нужно кромсать и упиваться горячей кровью. Регис начал влюбленно считать звездочки на ночном полотне, представляя, как они бы отражались в черных зрачках Детлаффа. Его ухмылка стала еще мягче, глаза смотрели почти по-детски. Глаза этого старого вампира, который прожил несколько сотен лет, но умел любить по-человечески, совсем по-ребячески. Он смотрел на прекрасное небо, распростершееся перед глазами самой шедевральной картиной, но представлял перед собой лицо Детлаффа. Он хотел бы, чтобы Детлафф улыбался. Мысль об этом заставила Региса воодушевленно вздохнуть, и уголки губ запечатлелись в этом моменте, раскрывая вампирские клыки. Трава вокруг него и Лютика тихо шевелилась от порывов ночного ветерка, и даже они вовсе не холодили, а согревали — ведь это был Туссент. В Туссенте жизнь казалась намного ярче, будто кто-то выкрутил окружающему миру экспозицию. Всё вокруг под покровом ночи окрасилось в темно-сине-зеленое. Они с Лютиком сидели рядом, но Регис ощущал себя совершенно в ином измерении в эту минуту, пока бард наблюдал за его будущей темой для баллады. Лютик заметил, что он, наверное, ни разу не видел примеси таких чувств у кого-угодно на лице. Это была смесь самых искренних, самых теплых чувств. Регис прямо сейчас будто бы полыхал. Если бы Лютик мог видеть чужую ауру, то от Региса бы сейчас исходила самая горячая, самая яркая — золотого цвета с алым ободком. Он горел. Блики в черных глазах вампира поигрывали, как светлячки, и поэт понял, что эти глаза слезятся. Лютик неслышно для Региса вздохнул, и его лицо слегка исказилось в каком-то шоке — том, который бывает у творческого человека с внезапным наплывом того вдохновения, которое он еще никогда не ощущал и которое тут же нужно было выплеснуть. Лютику сильно-сильно хотелось прямо сейчас что-то сказать, среагировать немедленно, но он сдержался. Он утих — он не хотел издать ни единого звука. Это был художник, который пишет картину и боится малейшего шевеления музы, расположившейся позади мольберта. Уголки его губ подернулись кверху, и уста застыли. — Я полюбил Детлаффа за то, что он носит в себе то же самое, что и я, — Регис перешел на совсем елеслышный, подрагивающий шепот. — Мы делаем это по-разному, совершенно по-разному. Мы несем в себе человечность. В его голосе чувствовалась та счастливая улыбка, которая замерла на его лице. — Да, я полюбил его за его переменчивость. Он совсем как буря. Он опасен, но он красив. Боги, до чего же он красив. Голос Региса звучал почти болезненно, к его горлу подступил ком. — Я видел, как любят люди. Мне бы хотелось любить так, как это делают они — чтобы не причинять Детлаффу вреда, чтобы ни за что не подвергать ни себя, ни его этой опасности. Мне стыдно за то, кто я есть. Я потратил десятки, сотни лет на то, чтобы слепить из себя хотя бы какую-никакую скульптуру. Эта фигура, конечно, смазана во многих местах, на спине, на том непрезентабельном месте, куда вряд ли кто-то заглянет. Но это возможно, это возможно… Да, это возможно, — его шепот сменился лихорадочным бормотанием. — Я знаю, что Детлафф любит меня такими же вампирскими чувствами, как и я его. Нам опасно находиться подолгу рядом. После недолгого времяпровождения вместе мне остается только каждую ночь после любоваться звездами на небе, рисуя из них силуэт Детлаффа. Мне остается ощущать на себе прикосновения беспокойно шевелящейся травы, представляя, что это трясущиеся руки Детлаффа. Я слушаю ее шелест, но я слышу дрожащий шепот Детлаффа сквозь слезы. Он демонстративно сжимает копну тоненьких, темно-сине-зеленых ниточек, боязно отрывая пару. Они рассыпаются в ладони, и их уносит ветром. — Я пытаюсь схватиться за него и успокоить, только потом понимая, что его нет рядом.