Там, где нас нет

Мой конь мчался так быстро, как только мог. Копыта бешено стучали по каменистой тропе, поднимая ввысь шлейф пыли после затяжного дождя. Было ранее летнее утро, солнце лениво выкатывалось из-за горизонта, обнажая свои первые лучи, затмевая пленительные кружева ночи.       Как велел Иштван, я доставил письмо пану Йосту. Дорога обошлась без приключений; встречной бесчинствовали разбойники, втаптывали шляхту в грязь, чистили карманы и воровали лошадей — все это миновало меня, словно господь оберегал. До Тросок добрался к полудню, донельзя голодный и жаждущий отмачивания в купальне. К вратам двора я шел уже пешим, Штейна оставил на конюха — тот выглядел каким-то встревоженным и отстраненным. Передвигался я томно. Спешившись, начало казаться, что броня стала тяжелее, да и ноги едва тащили мое тело. Я устал, и меня все раздражало. Больше первобытного голода и желания отмыться было увидеть Иштвана. Черт возьми, я так по нему скучал. Пробежал взглядом по деревянному переходному мосту — никого. Никого, кроме стражи.       Он внутри, подумал я, Иштван любит общество, значит, стоит поискать его в башне. Так я и поступил. За закрытой дверью главного зала доносился приятный запах свежего хлеба и жаренного мяса, мешающегося со сладковатым винным. Открыв дверь, я убедился, что интуиция — штука рабочая, но благосклонной ко мне не была. — Иштван, — позвал я, прерывая его увлеченную беседу с сотником. Иштван повернулся, а я не заметил, как уже улыбался. — Эрик, — встрепенулся он и торопливо встал с места, будто увидел короля. Сотник же, сидящий напротив, недовольно посмотрел на меня и продолжил кушанье. Конечно, ведь я проявил наглость, выкрал у него собеседника. Иштван направился ко мне, я — к нему. Мы встретились в центре зала, по ощущениям, который уменьшился и вытеснил все и всех, оставив нас с Иштваном наедине. Между нами оставался один шаг, преодолей его, мы окажемся в родных объятиях, но я твердо решил — не сейчас. — Я сделал это. Как и обещал. И видишь, невредимый, — похвастался я, хоть и хвастать было нечем. Иштван сказал, что гордится мной. Мне нравилось когда он меня хвалил. — Не откажи мне в предложении как следует поесть и выпить за наши успехи в делах, — предложил он и кивком головы он пригласил меня за стол. Я согласился. На самом деле Иштвану вовсе не нужен был повод, чтобы выпить, он делал это, когда захотел, и с чашей хорошего вина его можно увидеть чаще, чем с мечом в руках. Сотник, сидящий напротив, так и не заговорил. Ел молча, а взгляд сосредоточен на тарелке. Мы обедали. Я с жадностью уплетал мясной рулет, пока Иштван продолжал напиваться. Когда тарелки опустели, а кувшин с вином почти осушился, Иштван выпрямился в спине и развернулся ко мне. — Эрик, — позвал меня он. Его голос, как мне показалось, слегка дрожал. — Я должен поделиться с тобой некоторыми хорошими новостями. Я поднял взгляд в ожидании. — Слушаю тебя внимательно. Он взял кубок, где рубиновое содержимое которого слабо мерцало в свете свечей. Мне казалось, что Иштван не торопился говорить. Он поднял чашу, поднес к губам и сделал медленный, обдуманный глоток. Я наблюдал, как вино исчезает за края кубка и как Иштван слегка щурится, словно оценивает вкус. — Индро, этот гадкий червь, умудрился сбежать из темницы. Представь себе, обошел всю стражу и пробрался до наших покоев и ворвался, как голодный волк, с намерением убить меня. — Теперь он смотрел на меня так, словно ожидал ответа. — Однако ловкость была на моей стороне, и я расправился с ним, обеспечив ему полет из окна. Я видел, как он падал — как кусок дерьма. Долго падал. От сказанного я замер. И это он называет хорошими новостями? Столовый прибор в моей руке дрогнул. Будто наяву мне представилось, как сложись обстоятельства по-другому, Рацеков ублюдок в самом деле мог убить Иштвана, а я бы вернулся, не застав его. Иштван бы умер, разбившись о камни у подножья замка. Холодный пот прошиб меня. Неужели Иштван мог погибнуть?... — Сучий подонок, — прорычал я и сжал кулаки так, что костяшки побелели, — будь я рядом, выдрал бы ему сердце, если бы он осмелился тронуть хоть волосок с твоей головы. Надеюсь, его душа горит на самом дне ада. Но Иштван почему-то улыбался. Я посмотрел ему в глаза и удивился. Он не выглядел взволнованным, напуганным или отстраненным, коим должен быть человек, едва не встретивший свою смерть. Вместо этого он допил свое вино, кажись, разделяя с ним свои мысли, и сказал: — Он бы не сделал ничего подобного. Я оказался ловчее, всего лишь. Думаю, нам стоит посетить купальню? Приятная вода и пар — все, что тебе сейчас нужно. От его слов я разозлился еще больше, и только легкое прикосновение его руки к моей ноге уняло пыл в груди, пусть не целиком. Возможно, Иштван прав и я преувеличиваю, ведь все хорошо? Дыхание стало тяжелым, как свинец, но я кивнул, соглашаясь. Мысль о воде была весьма кстати. И все же ни через час, ни через два я не смог избавиться от навязчивой фантазии, в которой Иштван проигрывает смерти. Пребывание в купальне больше не ощущалось таким долгожданным. Надоедливые мысли отнимали покой, что я и не заметил отсутствия мыльщицы и Иштвана позади стоящего. Когда откинул голову, увиделось, как он снимает с головы шаперон, обнажая мягкие кудри, коих я находил бесподобными, и что стало центром моего внимания. Иштван заметил мой взгляд и мягко улыбнулся, неторопливо снял с себя пурпуэн и прочие неудобства, подошел ко мне сзади и уселся. От него пахло терпким вином и уютом. Он нежно коснулся моих волос, приподнял мне голову и стал массировать плечи, в которых текла приятная боль от тренировок.       От древесного запаха влажного кедра и едва уловимых нот трав получалась обстановка полного расслабления. — Тяжело верится, что Рацеков отпрыск мертв. Вот так это оказалось легко. Я все еще не верил в случившееся. Но было ли это легко? Меня не было рядом, я не уверен. — Его падение было наилучшим исходом событий, — заверил Иштван. Я вздохнул. Его сильные, но удивительно нежные руки скользили по моей коже, разгоняли кровь и снимали усталость предыдущих дней. И чьи прикосновения пробуждали во мне дрожь — не от холода или приближения опасности, а от чего-то другого. Я чувствовал, как тепло его рук проникает как бы сквозь поры, будто не только тело, но и душа впитывает эту заботу. — Иштван, — начал я, желая высказать ему многое и одновременно ничего, — я боюсь остаться один. Боюсь навсегда потерять тебя. Я не смогу продолжать бороться за место под солнцем. В этом... потеряется смысл. Иштван, я... Теперь я смотрел на него вполоборота. Только Иштван видел мою слабость. Только ему я позволял видеть и, что еще лучше, разделять ее. Тишина окутала помещение, но Иштван нашел, что сказать. Как всегда. — Этому не случиться. Смерть — баба хитрая, но жизнь научила меня быть хитрее. Ты знаешь, что теперь, когда худшее позади, нам не придется об этом думать, — говорил он и гладил мне волосы. Не знаю почему, но я верил ему. Верил каждому слову. Мысль, с которой я засыпал, а иногда и просыпался, вдруг вспыхнула с новой силой — острая, как клинок, и обжигающая, как пламя. Я невыносимо сильно захотел поцеловать его. Я стиснул зубы, чтобы отогнать эту навязчивую и всепоглощающую мысль, но меня так сильно разрывали чувства, смешанные с нежностью, страхом и невероятной потребностью, что... Он продолжал мыть меня, и теперь уже массировал плечи. Сейчас, — скомандовал голос в голове. Я повернулся к нему и почти невесомо поцеловал в его губы. Поцелуй получился коротким, но для меня в нем вместилась целая вечность — секундная вспышка дерзости и давно невысказанного желания. Брызги воды разлетелись вокруг. Я положил руку на его влажное плечо. Иштван замер. Его мокрые пальцы все еще сжимали мочалку. Он смотрел на меня спокойно и сосредоточенно. В его глазах я не увидел ни гнева, ни отвращения, лишь ошеломление и... что-то еще, чего я не смог заметить.       Тишина, нарушаемая лишь звуком падающих капель и гулким стуком моего сердца, повисла в душном воздухе купальни. — Люблю тебя, — едва слышно сказал я. Иштван ничего не ответил, но поцелуй в шею заменил, пожалуй, все слова. После купален отправились на прогулку до поляны эташнего леса — места тихого и свободного, отдаленно напоминающего просторы венгерского леса. Я мысленно представил, что это та самая, где мы уединялись от любопытных глаз, от строгих взглядов и от мира, который еще не был готов принять нас. Надеюсь, что Иштван подумал о том же. Я снова скучаю. Скучаю по нашему месту. Помню каждое мгновение: как солнце ласкало верхушки елок, как шелестели листья, когда мы лежали на мягкой траве. Там, под сенью старого дуба, впервые соприкоснулись наши губы. С того отпечатка нежности всё и началось. — Смотри, — как-то сказал Иштван, указав на старую дикую яблоню, одиноко стоящую у края леса. Ее ветви были усыпаны еще зелеными плодами, — в следующий раз, возможно, уже поспеют. — Возможно поспеют, — согласился я. Мы сошли с пути, где перед нами раскинулась поляна — не такая, как та, венгерская. В той было больше дикости, больше простора, что ли. Но и эта ничем не хуже — открытая, залитая светом, — и здесь мы оставили частичку себя, превратив эту поляну в свое новое место для свиданий. Мы спешились, сели на траву. Иштван снял с коня бурдюк, достал чашу и позже неторопливо пил вино, пока игривый ветер раздувал его кудри в разные стороны. Я же отдал себя мыслям. Эта поляна тоже стала нашей собственной. Здесь, под чешским небом, среди холмов и лесов, создавались новые воспоминания, не менее ценные, чем старые. Может быть, именно поэтому здесь ничуть не хуже? И рядом был Иштван. И пока мы были вместе, каждое место, где мы находили покой, становилось нашим домом. Касанием руки к моей щеке он отвлек меня от мыслей, его большой палец прошелся по моей коже. Я любил, когда он касался меня. Неужели наконец-то смогу почувствовать себя хорошо? Потому что Иштван здесь, рядом, и смотрит на меня с привычной нежностью. — Скучаешь? — тихо произнес он, не отводя взгляд от краснеющегося горизонта. — По чему? Иштван медленно отпил из чаши. — По нашей поляне. Там, у откоса. Где ромашки растут так густо, будто земля усеяна белым ковром. И где ручей тихо шумит за ивами. Я грустно улыбнулся. Как я мог не скучать? — Ах да. Мне нравится тамошнее место. Там много ромашек и клевера, а та... яблоня должна скоро поспеть. Иштван покачал головой. — Не только это. Еще тот день, который занес нас туда и познакомил нас ближе, чем мы могли быть. Твои глаза горели, когда ты сидел и рассказывал о своих мечтах и о сложностях, что ждут нас... Я начал понимать о чем он. Что именно хочет вспомнить. — А ты все время смотрел на меня, — сказал я с усмешкой. — Первое время было неловко, я думал, что кажусь дураком в твоих глазах. Идиотом, который даже дерется не очень. — И что же тогда заставило тебя не отвергнуть меня, Эрик? — Я только думал, что кажусь для тебя дураком, но понял, что не замечал очевидного. — И тут я усмехнулся еще раз. — Значит, все-таки дурак и идиот. Иштван положил свою руку мне на колено. — Тот поцелуй превратил ту поляну в самое дорогое для меня место. Он изменил многое, Эрик. Изменил нас. — Да уж, для меня сделать первый шаг, все равно что в огонь пригнуть. — признался я и взял руку Иштвана, что лежала на моем колене, прижал ее к губам и поцеловал. — Повторим? Иштван улыбнулся. Кивнул. Я потянулся за поцелуем, который вышел одновременно нежным и требовательным, а еще долгим, как вечность. Мои руки уверенно скользнули под его пурпурен, добираясь до приятной плоти, которую я грубо сжал пальцами. Знаю же, как ему не хватало этих властных ласк. Наши тела, давно знающие друг друга, слились в забытом танце, а стоны тонули в шорохе травы и биении двух, нет, одного сердца. Чувство полного слияния и абсолютной принадлежности.       Потом я прижался к нему, вдохнул его запах и ощутил силу его объятий, теряясь в блаженстве. ... Я распахнул глаза. Солнце уже ушло за горизонт. Стемнело. Я оглянулся по сторонам. Рядом никого, кроме Штейна, жующего траву где-то поблизости. Холодно. Понадобилось время, чтобы понять, что вернулся я из выдуманного мною же мира, вырванный из плена утешительного обмана. И как в первый раз сердце сжалось от жестокой правды. Никто не касался моей щеки. Никто не шептал мое имя. Никто не целовал меня. Иштван мертв. Пальцы рук сжимали что-то мягкое и знакомое. Посмотрел вниз — это был шаперон Иштвана, его любимый головной убор, которого я себе поклялся хранить как самую дорогую реликвию. Я прижал его к груди и почувствовал, как горе снова берет надо мной вверх, больше прежнего. Эта поляна когда-то видавшая любовь, стала безмолвным свидетелем его одинокой, безутешной скорби.